Внезапная пропажа

Каждый житель Тавирии очень гордился своим происхождением. Мимо домов с флагами проносились машины с огромными знамёнами. На школьных портфелях обязательно висели ленточки в нужных тонах, а в форме присутствовали ненавязчивые элементы национального плетения. Каждый бариста считал своим долгом угощать молодёжь коктейлем «Белый тавирец» и его политкорректным собратом «Чёрный тавирец».

Утро здесь обязательно начиналось с ежедневной присяги на верность государству и торжественного исполнения гимна. А уж какие тут бывали парады независимости, в двух словах не описать. Пышнее отмечали только Новый год. Хотя, вру. Даже этот праздник меркнул по сравнению с чествованием обретения своих границ.

На главной площади страны появлялись танки, за ними выходила пехота. Строй замыкали артиллерийские расчёты, а к вечеру боевые дроны устраивали лазерное шоу. И весь день на пьедестале принимал поздравления законно избранный президент в четвёртом колене Антошкис. Для пущей безопасности его окружали самые доверенные министры с упитанными носами и довольными лицами.

Под конец парада, как это принято в Тавирии, президент Антошкис толкнул речь, в которой предрекал новые успехи страны и небывалое процветание народа. Обычно этим празднество и заканчивалось, но в тот раз Антошкис кое-что добавил от себя. Так сказать, наболевшее.

— Дорогие сограждане, тавирцы, этот день — радость для нас, но радость эта омрачена постоянной угрозой от Мимокии. Они завидуют нашему успеху и хотят положить этому конец. Как никогда мы должны сплотиться и следовать единым фронтом к светлому будущему, которое у нас никто не отберёт.

Зачем было поднимать эту тему, Антошкис и сам до конца не понимал, но жизнь постоянно учила его слушать интуицию, так что выбора не оставалось. Вялые овации только удостоверили в правильности сказанного — не могут обыватели знать всю картину, приходится им подсказывать, хотят они того или нет. Так бы уже давно выбрали кого другого и получили оккупацию Мимокией на свою голову.

Перед сном уставший Антошкис воздал почести фотографиям отца, деда и прадеда и улёгся в пустую кровать. Все тавирцы хотели первую леди, но подходящей избранницы так и не нашлось.

Утром президент встал и первым делом принюхался. Что-то неуловимое изменилось в воздухе. Как будто процентное соотношение газов сместилось в пользу аммиака, едва различимого в нормальных условиях. Пиджак наощупь тоже стал другим. Прежде гладкая ткань топорщилась ворсинками, как будто из бабушкиной шерсти для вязания носков.

Антошкис мотнул головой, стараясь не придавать этому особого значения. Лучше сосредоточиться на предстоящем разговоре с послом заокеанского союзника. Его вызвали в администрацию, чтобы вручить ноту протеста за «ненадлежащее использование флага в местном комедийном телешоу». По законам Тавирии нельзя смеяться вблизи от государственной символики. Даже если ты гражданин другой страны.

Но прежде — обязательный утренний ритуал.

На входе в кабинет Антошкиса уже поджидали гримёры, чтобы припорошить пудрой его пот. Операторы навели камеры, режиссёр дал команду, и начался прямой эфир.

Счастливый президент поприветствовал всех тавирцев с экрана и выразил сочувствие, что гражданам пришлось рано утром идти на работу даже после такой пышной годовщины независимости. Затем Антошкис уткнулся в бумагу на столе и зачитал клятву верности, а потом встал и приложил руку к сердцу.

Выждав несколько секунд, президент беззвучно спросил у ассистента режиссёра, где музыка.

— Нигде, — огрызнулся веснушчатый паренёк. — У нас нет гимна.

— Что значит, нет? — изменился в лице Антошкис. — Ещё вчера был.

— Был, — согласился ассистент режиссёра, а вместе с ним сам режиссёр, операторы, гримёры, осветители, супервайзеры и мерчандайзеры. — А теперь нет.

— И вас это совсем не беспокоит? — разволновался Антошкис. — Наш гимн! Вы смотрели в учебники? Открывали Конституцию? Ну не мог же он совсем испариться.

— Мог, — отрезал тот же хор голосов, раздражая своей невозмутимостью.

Президент попробовал вспомнить строчки на память. Те самые, которые учил с раннего детства. Те самые, которые пела ему родная мать, когда Антошкис находился в утробе. Но на ум ничего не приходило, будто гимн выпал из реальности.

— Вырубайте камеру, — едва сдерживаясь, сказал президент.

Экраны тавирцев погасли, но уже через секунду вновь озарились изображением. Только на сей раз они показывали балет.

— Надо что-то делать, — простонал Антошкис, облокотившись на стол. — И, чёрт побери, выясните, кто виноват!

— А чего тут гадать, — протянул младший звукооператор, ответственный за уютный скрип президентского кресла. — Это Мимокия отобрала наш гимн.

— Замечательно, — выпалил Антошкис. — Где мой спичрайтер? Чтобы через пять минут я вышел в эфир и во всём обвинял Мимокию! А потом срочно все вместе готовим антикриз.

Спустя полчаса душераздирающее соло забитого ягнёнка прервала физиономия Антошкиса.

— Дорогие сограждане, тавирцы, — привычно обратился президент к нации. — Сегодня мы столкнулись с беспрецедентной провокацией Мимокии. Они заставили забыть нас родной гимн. По приказу их диктатора в секретной лаборатории произвели на свет оружие, способное влиять на саму реальность.

Голос Антошкиса разносился бурей по всей стране. Школьные столовые опустели, производственные цеха остановились, оперная певица прервала верхнюю си — потому что над страной нависла невиданная доселе угроза. Люди внимали телевизору, как спустившемуся с небес пророку.

— Сегодня мы начинаем разработку своей системы защиты реальности, — продолжал Антошкис, — и просим партнёров поддержать наше стремление к незыблемости окружающего мира. А пока лучшие умы Тавирии создадут новый гимн, которым мы будем гордиться не меньше прежнего.

Когда эфир закончился, президент вытер со лба пот и сказал:

— Вы в следующий раз поубавьте дозу, а то я скоро не смогу без стыда читать то, что вы пишете.

Конечно, реальность никто не изменял, да и технологий таких не существовало. Гимн просто исчез. Зато все сразу поняли, что виновата Мимокия. Президент своей речью лишь укрепил подозрения. Но проблему всё равно надо было решать. Антошкис отменил все запланированные встречи и наморщил лоб.

Если уж создавать новый гимн, то хорошо бы воспеть реальные достижения Тавирии. Граждане бдительны, сразу заметят подлог.

В кабинет Антошкиса под ручки завели двух самых популярных поэтов-песенников, Друида и Плотского. Они никогда не работали дуэтом и вообще не пересекались раньше, а теперь вынуждены были объединить творческие усилия на благо страны. Для них оборудовали большой зал с круглым столом. Рядом уселся сам президент.

— Подумайте, чем славится наше государство, — призвал Антошкис двух взволнованных поэтов-песенников. — Что можно воспеть, не кривя душой?

— Язык, — первым заговорил Плотский. — Наш прекрасный мелодичный язык.

— Плоско мыслите, но допустим, — согласился Антошкис.

— Только есть проблемка, — неуверенно вставил свои пять копеек Друид. — В Мимокии тоже на нём говорят. Он такой же наш, как и их.

— Да уж, — заёрзал Антошкис. — Но вы так и напишите, что у нас он звучит лучше. Они там все окают и неправильно ставят ударения. Какой-то диалект получается. А здесь всё чистое, без примесей.

— Не знаю, мне всегда казалось, наоборот, — хмыкнул Друид, но под жёстким президентским взглядом поперхнулся и замолчал.

Поэты-песенники сделали пометки в своих блокнотах. Почти как настоящие детективы.

— Ещё идеи? — нетерпеливо подгонял их президент.

— Военная мощь! — завёлся Друид. — Вчера был такой прекрасный парад. Давайте споём о победах на поле боя и сильной армии.

— Минуточку, — бросил Антошкис и схватился за телефонную трубку. — Алло, президент звонит. Министра обороны мне дайте. Да, срочно. По поводу гимна.

Стукнув по кнопке на аппарате, президент включил громкую связь.

— Ну это, братцы, — послышался низкий голос из динамика. — Там бутафория всё. Подстава. Прислали нам муляжей, чтобы пугать Мимокию. Даже дроны не стреляют. Зато выглядят убедительно. Заставят врага впустую тратить ракеты, если чего начнётся.

Смекнув неладное, Антошкис принялся сверлить взглядом царапинку на паркете.

— А что насчёт армии? — уточнил Плотский.

— Это был весь личный состав, — признался министр обороны. — Только погранцов не пригнали, так бы ещё рота набралась.

Раздались короткие гудки. Антошкис покраснел, но всё же нашёл в себе силы посмотреть на поэтов-песенников.

— Вы знали? — спросил Друид.

— Отчасти, — буркнул Антошкис. — Мне он божился, что мы победим, если Мимокия нападёт.

И снова поэты-песенники сделали пометки в своих блокнотах.

— Ну, не армия, так искусство, — без тени волнения рассудил Друид после небольшой паузы. — Кто тут ещё популярен, кроме нас самих?

Рука Антошкиса непроизвольно дёрнулась к телефону, но президент замер в нерешительности. Друид с Плотским одобрительно кивнули ему, и рука возобновила свою траекторию.

— Алло, министерство культуры? Позовите начальницу. Да, срочно. Да, по поводу гимна. Здравствуйте! Что там афиши сейчас? Кого слушает нынешняя молодёжь?

— Да знаете, одни кавер-группы. С тех пор, как мы запретили гастролировать артистам из Мимокии, они как грибы повырастали.

— А наши исполнители? Как же наши? Друид, например.

— Он дотационный. Всё, мне пора.

Раздались короткие гудки.

Теперь изучать царапинку на паркете начал уже сам Друид. Плотский на всякий случай к нему присоединился.

— Стадионы собираете, значит? — горько усмехнулся Антошкис. — Всё с вами ясно. Правильно говорил отец. Никому верить нельзя.

— Насчёт веры, — тихонько подал голос Плотский. — У нас довольно сильная церковь.

Антошкис ничего не стал комментировать и просто набрал номер, даже не включив в этот раз громкую связь. Видимо, президент давно не звонил туда и хотел избежать неловкости.

В момент побагровевшее лицо президента подсказало поэтам-песенникам, что и здесь всё не так радужно.

— Как до сих пор не запретили? Что значит, люди продолжают ходить? А вы штрафы удвойте! До свидания!

Повесив трубку на рычаг, Антошкис нажал кнопку на соседнем аппарате и просипел:

— Аспирина, скорее.

Друид с Плотским переглянулись и сделали ещё несколько важных заметок по гимну. Тут всё было ясно и без комментариев.

— Пожалуй, мы готовы приступать, — осторожно заметил Друид, когда президент отдышался.

Антошкис пожал плечами и молча вышел. Работа уже не заладилась, но и мешать поэтам творить он не мог. Проще всего было пойти к себе в кабинет и включить что-нибудь глупое. Например, сериал, в котором надругались над флагом Тавирии. Даже после такого невозможно было его разлюбить.

Через несколько часов в кабинет постучались. Антошкис как раз досматривал сезон и, вздохнув, выключил телевизор.

— Входите! — сказал президент.

Но дверь не открылась. Зато на пороге появилась бумажка со стихами, которую просунули через щёлку.

Антошкис медленно подошёл к листу и поднял его. На передней стороне красовалось одно слово: «Простите». Президент развернул листок и начал читать.

Куплеты были хорошие, складные. Припев — так вообще лился песней. И чувствовалось, как растёт патриотизм. С одним лишь нюансом, что патриотизм был к Мимокии.

Друид с Плотским не стали врать и описали свои впечатления от пережитого дня в резиденции Антошкиса. И так получилось, что каждая мысль упиралась в извечного врага.

О, наш тавирский говор,

Нормальный и без оканий,

Звучит намного лучше,

Чем в гадостной Мимокии.

Хотя поэты-песенники всеми силами пытались передать ненависть к соседям, из-под пера вышла ода с едва скрываемым восхищением. Подобно скандалящим влюблённым, Друид с Плотским осыпали проклятиями страну, которую втайне даже от себя на самом деле боготворили.

Солдаты на подбор все

Коварные, жестокие,

Ракетой из фанеры

Напугана Мимокия.

В глубокие раздумья погрузился Антошкис. Схватился за голову и часами сидел без движения, пока на улице совсем не стемнело. Охрана заставила вернуться к себе в резиденцию, но и там было тошно. Все костюмы покрылись ворсом, и в одном из шкафов завелась моль.

Антошкис подумал ещё немного. Решение виделось только одно. Скрепя сердце, президент Тавирии снял трубку с красного телефона и набрал номер с международным префиксом.

— Алло. Товарищ Картошкис? Хорошо, что вы ещё не спите. Нет, что вы, все здоровы. И в домах тепло. Но я вообще звоню по другому поводу. Разрешите нам войти в состав Мимокии. Ну пожалуйста.