Внимай сему, Иов

Мир давно закончился, но упрямая жизнь все не желала уходить на тот свет и цеплялась всеми силами за остатки запасов — воздух, воду, пищу и надежду, подлую мерзавку, которая вечно обманывает и смеется. Где-то посреди костра этой жизни тлел и уголек старика лет шестидесяти с лишком.
Старик ковылял по дороге, не глядя по сторонам, осенняя грязь и разбитый асфальт вынуждали сосредотачивать внимание только на продвижении вперед. Ноги и спина болели; голова, на которую он нахлобучил древнюю раздрызганную ушанку, побаливала. Он привычным жестом сунул руку в рваной митенке в карман такого же древнего серого пальто — пузырек с аспирином был на месте. Только вот ни одной таблетки в нем не осталось.

Последний коробейник затерялся где-то далеко позади, а если бы вдруг и оказался тут чудом, у старика не было ничего, чем можно заплатить за драгоценное лекарство.

Город высился впереди, его высотки торчали в сером небе, как обломанные зубы гигантского черепа. В город идти опасно, но оставаться здесь, на дороге, доступным всем ветрам и бандам извергов, еще опаснее.

Что-то этот город ему напоминал. Вот уже почти появилась мысль... Но мигрень становилась все сильнее, и осколки воспоминаний, едва блеснув у поверхности, вновь канули на самое дно.

Разбитые кроссовки, одна из которых была обвязана для надежности проволокой, чавкнули по мелкой луже. Старик на мгновение приостановился, протяжно выдохнул и, приложив пальцы к седым вискам, помассировал их. Стало немного легче, пусть и ненадолго.

Показался ржавый указатель с названием города, замазанным красной краской. Посреди мазни виднелось нечто странное — птичьи черепа, склеенные вместе в монструозную композицию. Из нее на шнурке свисала розовая штука, в которой путник, приблизившись, опознал пластиковую ножку большой куклы. Посмотрев ниже, он вдруг заметил у бетонного основания указателя маленькое кладбище, почти занесенное мусором и листьями. Кусочки кукол и пупсов, сваленные как попало. Будто кто-то привел сюда на прогулку детский садик, заставил бросить игрушки и...

Он сглотнул, ощущая, как опять тяжело забилась в висках кровь и заворочался внутри похороненный, но не умерший ужас. У этого ужаса не было названия ни ни одном из человеческих языков, и лицо его всегда было отвернуто от света.

Пройдя чуть дальше, он высмотрел слева, у придорожной лавочки с разбитыми стеклами и выбитой дверью, уцелевший рекламный плакат. «Корпорация «Чистый путь» — это надежное будущее ваших детей! Наши разработки по очистке сточных вод спасут экологию страны и мира за кратчайший срок! Верьте...» Во что верить, оставалось загадкой — весь нижний сектор плаката точно так же замазали, только теперь не красной краской, а какой-то бурой жижей, подозрительно напоминающей разбавленное дерьмо.

Решив проверить содержимое лавочки, старик осторожно подошел к зияющему дверному проему и заглянул внутрь. Там была пустота, все мало-мальски съедобное давно прибрали, конечно... Но он все же вошел и, подумав, начал простукивать простенок между прилавком и кассой. Давным-давно он, студент, подрабатывал в такой же лавочке и хорошо знал, где, благодаря не совсем удачной архитектурной особенности, сообразительные продавцы могли спрятать заначку.

Тайник оказался именно там, где и ожидалось: панель легко отошла, он сунул руку и выудил сокровище — пачку закаменевшего печенья, пару таких же твердых конфет и бутылочку, в которой не осталось жидкости, зато на стенках выступил белый налет. Сахар. Чудо, истинно чудо! Надо разрезать пластик, развернуть, и можно будет не спеша вылизывать стенки, чувствуя, как на языке тает давно забытый прекрасный вкус...

В спину ткнулось что-то очень твердое, и он замер с трофеями в руках.

— Ну че, пердун, как делишки? — голос был звонкий, злой, мальчишеский. — Платить за вход в Жратовник собираемся, а?

— Э... Жратовник? — предмет, вжавшийся в тощую спину, будто бурил в ней глубокую дыру. — О чем ты? Мальчик, пожалей дряхлого путника, я просто шел мимо и не удержался от соблазна поискать себе немного еды. Ты ведь знаешь, каково это — днями, неделями рыскать всюду, чувствуя, как ноги слабеют, глаза покрываются мутной пеленой...

— Заткнись, пердун, — противник скрипнул зубами и повел той штукой ниже, к копчику старика. — Слушать твое нытье противнее, чем писк недобитых крыс возле городской очистной станции. Жратовник — это наш город. И вот что я тебе скажу, безголовый — никто никогда не входит сюда просто так. И тем более не выходит. Каждый платит свою цену. Особую цену. И ты тоже ее заплатишь. Самому отцу и государю нашему Иоанникию Первому. А теперь быстро сложи еду в мой рюкзак, надень его на спину и шевели тощими костылями, которые тебе служат вместо ног. Живо!

Пришлось подчиниться юнцу. Когда старик, неуклюже повернувшись, бросил на него взгляд, тот оскалился, демонстрируя плохие зубы. Лицо у него было бледное, скуластое, с яркими глазами волчонка, на длинном носу чуть заметно проступали веснушки, темно-рыжие волосы свисали ниже плеч. В левой руке красовался старый пистолет, марку старик не опознал, но было ясно, что оружие рабочее, без обмана. Засаленный костюм цвета хаки, хорошие черные берцы, зеленая кепка на голове и множество булавок справа на груди, с которых свисали обрывки цепочек и птичьи косточки — рыжий был, как ни удивительно, модником.

Несмотря на юность и невзрачность, конвоир оказался очень выносливым — за все время их перехода к центру города ни разу не сбился с ритма и не задышал чаще. А вот старик с каждым движением ощущал себя все хуже. Голод, терзавший последнюю неделю особенно сильно, приугас, но жажда требовала немедленного глотка воды, а где его взять? Горе, лучше бы ему было не соваться в этот вертеп...

***

Здание мэрии было похоже на сон сюрреалиста или сумасшедшего: по фасаду шли кислотно-яркие волны росписи, в которой угадывались фантастические твари всех мастей и нецензурные выражения пополам с молитвами. Окна первого этажа были замазаны изнутри или заклеены наглухо, так что рассмотреть, что там, было с улицы невозможно. На втором этаже, напротив, все было распахнуто, и оттуда лились разухабистые звуки женского визга.

— Женки государевы буянят, — вдруг хихикнул конвоир. — Опять не поделили очередь к нему в койку, дуры набитые. Эй, не замирай, шагай быстрее, придурок вонючий!

Новый тычок в спину — и старик, остановившийся было, поднялся по ступеням когда-то чистого мраморного крыльца и вошел в приоткрытую массивную дверь, на которой виднелись следы пожара.

В холле было не темно — по периметру горели самодельные лампы, от которых несло мерзким запашком какого-то технического масла, а может, протухшего жира. Вверх вела широкая лестница, на одной из ступенек сиротливо валялся почерневший от грязи медведь из плюша с изуродованной мордочкой и ярко-алым бантом на шее.

И хотя очередной тычок в спину явно намекал на то, что следует свернуть направо и войти в бывший кабинет какого-то чиновника, старик все же задержал взгляд на игрушке. Те куклы. И еще медведь... Опять холодок пополз по телу и угнездился в груди, возле сердца.

В огромном помещении света было гораздо больше, ибо в самом центре кто-то сделал огнеупорную площадку диаметром примерно в полтора метра, обнес невысоким заборчиком из разнокалиберных металлических пластин и разжег самый настоящий костер. Пламя горело ровно, дым уходил вверх, к высоченному потолку, и вытягивался через пробитое отверстие. На стенах проступили следы копоти, знакомой красной краски и еще там были отпечатки рук.

Детских ручек. С крошечными ладошками и чуть более крупными.

Голова перестала болеть. Холод у сердца превратился в пар и со свистом вылетел следом за дымом.

Знакомые и полузабытые звуки раздались откуда-то сзади, и старик обернулся.

Квадрокоптер ехал к ним не слишком быстро, но и не медленно. Человек, сидевший в аккуратном кресле водителя, был похож на причуду природы: расплывшийся от жира и короткий, словно сарделька. Не сразу старик разглядел, что ниже бедер у него ничего нет.

Водитель был мужчиной немолодым, лысым, и даже бровей у него как будто не было, зато глаза, светло-серые и ледяные, тонули в густых ресницах. Тонкий крючковатый нос упирался в такие же тонкие поджатые губы, а массивный подбородок с ямкой подошел бы одному из покойных отцов города, чьи портреты висели еще на стенах. Он тоже был в хаки, только новеньком и явно сшитом на заказ.

— Бурышик, мальчик мой, ты привел ко мне в дом новую игрушечку? Ах ты, моя радость... — водитель цокнул языком и во мгновение ока преобразился — из надменного незнакомца стал милейшим и добрейшим родичем. Одно мешало — то же страшное выражение глаз. — Ай, угодил, так угодил! Ну-с, гостюшка, сказывайте, кто вы и по какому дельцу навестили наш наичудеснейший град?

И вот тут старик наконец заметил на груди безногого водителя тяжелую темную цепь с простым круглым медальоном, на котором кто-то криво выбил алым по черноте букву «И» и римскую цифру I.

Перед ним, вне всяких сомнений, предстал государь Жратовника, его царское величество Иоанникий Первый.

Облизнув пересохшие губы, он просипел жалобно:

— Я... Меня зовут просто — Пашка Иов. Думал, тут немного пищи осталось где... Ну и вот...

Голос сломался, и под тяжелым взглядом государя Иов опустил свои глаза в пол.

— Болезный ты мой, — теперь в низком голосе Иоанникия звучала смесь адской насмешки и притворной жалости, — понимаю, как же не понять... Только незадачка вышла — еда у нас тут только для своих, не для чужих.

Слабость, а может, последние капли былой наглости придали сил — Иов вскинул глаза и умоляюще выдохнул:

— Позвольте стать своим... То есть вашим, ваше царское величество.

В темных, как сама бездна, зрачках государя что-то мелькнуло — так быстро, что его гость так и не уловил сути, и тут же пропало. Иоанникий задумчиво почесал нос мизинчиком, на коем сверкнул крупный золотой перстень с рубином, и сощурился, а потом кивнул молчаливо стоявшему у его правого плеча Бурышику:

— Слышал, каков? Вот люблю дерзких, жаль, редко они к нам заглядывают... Что ж, ступай, готовь Катальню.

— Осмелюсь сказать, ваше царское величество, — склонился к нему рыжий боец, — такой задохлик не выдюжит там и первого круга. Может, сразу его туда, в яму?

Но суровый взор владыки сразу осек ненужную речь, и, поклонившись земно, Бурышик умчался прочь.

Вместо него явилась девчушка лет пятнадцати, с ярко-алыми губами и нарумяненными щеками, с пышными чистыми кудрями, уложенными в затейливую прическу, и в наглухо закрытом синем платье с вышитыми по подолу и вороту летящими птицами.

— Нюсенька, радость моя, проводи нашего кандидата в задок, — медово изрек Иоанникий и подмигнул, отчего девчушка захихикала и прикрыла рот ладошкой. — К утру чтобы выспался, негоже, чтобы в Катальню совсем без сил попал Павел... Как вас по батюшке?

— Дмитриевич. Брасовский. — Старик и сам не понял, откуда вдруг это выскочило, видно, среагировал на велеречивый тон государя. — К вашим услугам, э... ваше царское величество.

И он тоже изобразил земной поклон, как делали сотни лет назад его предки.

Зевок Иоанникия был ему ответом.

***

Ночью Брасовскому приснился, впервые за много лет, кошмар.

В белой, уставленной металлической мебелью и приборами лаборатории метались люди в белых халатах с бейджиками. Кто-то крикнул тревожно: «Денитрификация почвы за последние трое суток возросла! Зона поражения тоже увеличилась, затронуты Новгородская, Тульская, Московская области — министр обороны и министр сельского хозяйства уже вызваны к Президенту на совещание... Профессор, мы отключили все телефоны, кроме кремлевского, компьютерная сеть также отключена от Интернета в целях предотвращения утечки данных в СМИ!»

Картинка резко прыгнула в сторону: теперь он спешно волок за собой плачущую женщину с двухлетним малышом на руках. В ручках мальчика был медведь с красивым бантом. Он посматривал на Брасовского большими чистыми глазенками и улыбался, не понимая творящегося кругом безумия. У самой машины, где стояла цепь военных с автоматами, вдруг произошло непоправимое: толпа, ревущая от ненависти и жажды крови, прорвалась. Брасовского отнесло от женщины с ребенком, но вместо того, чтобы рваться за ними, он прыгнул в машину и приказал белому от страха водителю ехать напролом.

Высотки проносились мимо, на самом выезде Брасовский все же не вытерпел, оглянулся. Там уже вставала плотная пелена дыма от горящих зданий госучреждений, среди которых была и лаборатория «Чистого пути», та, где вывели новый вид бактерии, погубившей в итоге все плодородные почвы не только страны, но и мира...

Мир погибал, но он хотел выжить во что бы то ни стало. И поэтому, когда на очередной заправке водителя, сунувшегося за бензином, пристрелили у самого вентиля, Павел Брасовский сам расстрелял напавших, заправился, снял с трупов все ценное и уехал далеко. на север.

И стал Пашкой Иовом. Никому не нужным голодным бродягой.

***

Катальня ждала его, глядя несколькими десятками пар молодых безжалостных глаз.

— Все они мои деточки, — ехавший рядом Иоанникий расчувствовался. — Я их охранял в детском доме, когда все понеслось к дьяволу. А когда их погнали туда, к окраине, чтобы убить и съесть, поехал следом за выблядками, и всех расстрелял из снайперки своей родимой. Только мне тоже в обе ноги попало. Весело было: раны гниют, оперировать некому, врачиков-то прикончили и слопали, так я старшенького, Мишку, научил, что делать и как наркоз вкалывать, они и отрезал обе. А там и сварил — жрать нечего деточкам было, и мне самому... Да-а. Было времечко... Зато ж теперь они подросли и сами всех нас кормят, солнышки мои тепленькие. Мы ж на гидропонике ферму сотворили, большая, хорошая, и мини-электростанцию к ней подключили. Топлива хватает, город наш был столицей бензиновой, правда, на другое экономим... Скотинка тоже рядышком хрюкает и блеет, успели спасти пару свиноматок с боровком и трех овечек с барашком от съедения. Живем, не тужим. Может, способ спасти поля придумаем... Так что дерзай, Павел Дмитриевич, иди в первый круг, а выживешь, и во второй, и в третий. За третьим станешь нашим, слово царское даю!

Но первый круг начался — и окончился через минуту. Удары розог по спине опрокинули Брасовского на земляной пол, и корчась там, он захрипел, царапая обломанными ногтями проклятую его стараниями твердь.

Когда он затих, Иоанникий грустно покачал головой и велел унести тело в компостную яму. Чай, пшеничке с такой подкормкой расти споручнее.

Бурышик все сделал и на обратном пути подобрал своего медведя с бантом, ворча:

— Ну не могут эти мелкие играть толком, не дам больше Плюху никому.

На высотки, мэрию, ферму и бывшую очистную станцию падал дождь. Холодные струи лились на асфальт в выбоинах, на пожелтевший листок на тумбе со словами «Итак, если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма? Внимай сему, Иов».

И пахло уже близкой зимой.