Внучатый племянник кота Мурра

Сей случай, достойный пера если не самого Гофмана, то усердного летописца житейских странностей, приключился в декабре месяце 1889 года от Рождества Христова.

Стояла в ту пору такая стужа, что почтальоны, случалось, примерзали к казённым сумкам. Петербургский обыватель кутался кто во что горазд, и только чиновники, привычные к своей суровой участи, брели по Невскому с видом философическим, ибо от судьбы, как от начальника, не уйдёшь.

В число сих незаметных тружеников входил и коллежский регистратор Семён Петрович Тучков. Служил он в Департаменте герольдии при Правительствующем Сенате, место занимал там самое малозначительное, жалованье получал скудное. Возвращаясь в тот вечер к себе домой, он мечтал лишь об одном: о стакане горячего чаю с баранками, а более — о тишине, ибо служба, как известно, есть непрерывное говорение, тогда как счастие заключается в молчании.

В прихожей его ждал сюрприз.

На коврике сидел кот. Серо-полосатый, с белым галстуком на груди и с таким выражением морды, будто всю жизнь прослужил в Сенате и вышел в отставку с чином действительного статского советника, сохранив при этом полный пансион и сознание собственного превосходства над всем сущим.

— Брысь, — сказал Семён Петрович без малейшей надежды в голосе.

Кот и ухом не повёл. Он неторопливо вошёл в комнату, критически оглядел этажерку с книгами, поскрёб когтем корешок Гофмана — том второй, «Житейские воззрения кота Мурра», — и с видом аристократа, снисходящего до плебейского жилища, улёгся в единственное кресло, не требующее починки.

— Брысь, — повторил Семён Петрович, но уже шёпотом, ибо кот воззрился на него с тем ледяным высокомерием, с каким сенатор взирает на назойливого просителя, застрявшего в приёмной.

Кот остался.

Семён Петрович, человек робкий и непривычный к решительным действиям, решил смириться. Он постелил на полу старую шинель, налил в блюдце молока и отправился спать, питая смутную надежду, что к утру незваный гость исчезнет столь же таинственно, как и появился.

Кот не исчез.

Напротив, через несколько дней Семён Петрович с прискорбием обнаружил, что кот не ест ничего, кроме свежей сметаны и мелко нарезанной телятины. На предложение попробовать кашу из остатков вчерашнего обеда кот реагировал так, будто ему предложили отведать подмёрзшей картофельной шелухи.

— Ваше благородие, — осторожно обратился к нему Семён Петрович, когда они достаточно свыклись друг с другом, — позвольте полюбопытствовать, чем же вы изволили питаться до того, как попали ко мне?

Кот дожевал, облизнулся, неторопливо умылся и только после этого соизволил ответить. Голос у него оказался низкий, бархатистый и с явственным немецким акцентом, который в устах усатого создания звучал столь же естественно, сколь и непостижимо.

— Во-первых, любезный Сеня, не «вы», а «ты». Мы с тобой будем на короткой лапе. Во-вторых, до тебя я питался исключительно тем, что подавали к столу его сиятельства князя Оболдуева-Телепнёва, у которого я имел честь проживать. Князь, знаешь ли, человек со вкусом. Форель, рябчики, пармская ветчина... Das ist Leben, скажу я тебе.

Семён Петрович поперхнулся чаем.

— Вы… ты... разговариваешь?

— Natürlich, а ты только заметил? — кот зевнул, продемонстрировав внушительные клыки. — Я говорю уже несколько дней. Ты просто не слушал. Люди вообще редко слушают. Это их главная беда.

Семён Петрович медленно опустился на пол, ибо ноги, поражённые сим откровением, отказали ему в услужении.

— Кто же ты?

— Зовут меня Теодор. По-русски — Фёдор. Но прошу тебя, избавь меня от фамильярного «Федя». Bitte sehr, я предпочитаю полноту имени. Если коротко — я внучатый племянник того самого кота Мурра, чьи жизненные воззрения ты, я вижу, держишь на своей этажерке.

— Гофмана читал, — признался Семён Петрович, всё ещё не веря собственным ушам. — Но про кота... думал, вымысел.

— Вымысел! Мурр был реальнее всех ваших писателей, вместе взятых. Я, между прочим, по его стопам иду. Пишу мемуары.

— Мемуары? — Семён Петрович поднялся с полу и осторожно присел на край табурета, боясь сделать резкое движение. — Кот пишет мемуары?

— А что тебя удивляет? У меня за жизнь таких событий — на десять томов хватит. Княжеские приёмы, тайные разговоры, закулисные интриги, любовные драмы... Ах, если бы ты знал! И потом, мне есть что скрывать. А мемуары, как известно, — лучший способ скрыть правду, перемешав её с вымыслом. С Мурром я, к сожалению, лично знаком не был, но кровь, знаешь ли, сказывается.

— Но зачем ты сбежал от князя?

— А затем, что надоело быть игрушкой. Я — личность, Сеня. Мне нужен покой, нужна атмосфера, нужна тишина для творчества. А у князя — балы, охота, гости всё время норовят погладить, почесать за ухом, поговорить со мной как с младенцем. А у тебя, Сеня, тишина. И главное — ты не трогаешь. Ты идеальный хозяин для мыслящего кота. Потому что ты сам — как мебель. Извини за откровенность, но это правда.

Семён Петрович подумал и не стал обижаться. Он действительно был незаметен — на службе, в жизни, даже в собственном доме. И вдруг оказалось, что эта незаметность может быть кому-то нужна.

Жизнь вошла в колею. Днём Семён Петрович исправно ходил на службу, переписывал гербы и составлял родословные для тех, у кого были на то деньги и связи. А по вечерам слушал, как Фёдор — про себя он всё же называл его Фёдором, хотя вслух старался говорить «Теодор» — читает написанное.

Кот писал по ночам, уморительно держа перо в лапе, выводя изящные буквы, которым позавидовал бы любой канцелярист. Семён Петрович правил стиль, убирал немецкие обороты, подсказывал русские словечки. Рукопись росла, и коллежский регистратор впервые в жизни чувствовал, что он кому-то нужен. Что он не просто винтик в герольдической машине, а соавтор, друг, человек, без которого не обойтись.

Но однажды в дверь позвонили.

Не так, как звонят почтальоны или назойливые торговцы, а с особенным шиком — длинно, уверенно. Так звонят люди, привыкшие, чтобы им открывали немедленно и с должным почтением.

Фёдор, дремавший на подоконнике, открыл глаза, и шерсть на его загривке встала дыбом.

— Сеня, ради Бога, не открывай. Скажи, что меня нет.

— Почему?

— Потому что это она.

В дверь позвонили ещё раз, и Семён Петрович, подчиняясь долгу хозяина, пошёл открывать.

На пороге стояла дама внушительных размеров, в шляпе с перьями и в боа из лебяжьего пуха. От неё пахло дорогими духами и той уверенностью, которую дают только деньги и положение в свете.

— Здравствуйте, голубчик, — сказала дама, входя без приглашения и окидывая комнату взглядом завоевателя. — Я баронесса фон Клейст. А где он?

— Кто? — выдавил из себя Семён Петрович, хотя уже догадывался.

— Кот. Мой кот. Которого вы, очевидно, похитили. Или, что ещё хуже, приютили. И то и другое, голубчик, есть уголовное преступление против кошачьей личности!

Из-за этажерки донеслось приглушённое, но отчётливое:

— Врёт. Никто меня не похищал.

Баронесса вздрогнула, но виду не подала. Она была из той породы женщин, которых не испугать говорящим котом, ибо жизнь научила их не удивляться ничему.

— Теодор, вылезай. Стыдно прятаться!

Из-за этажерки показалась полосатая морда. Кот вышел с достоинством оскорблённого аристократа, сел посреди комнаты и уставился на баронессу с выражением, в котором читалось: «Я здесь по своей воле и никому ничего не должен».

— Guten Tag, баронесса. Как вы меня нашли?

— Как нашла? — Баронесса горько усмехнулась. — Да весь город судачит! У какого-то коллежского регистратора, говорят, кот бумагу марает! Ты думал, это останется тайной? Мне вчера в гостях сама княгиня Волконская говорит: «Софья Карловна, а правда, что ваш Теодор — внучатый племянник того самого кота Мурра? И мемуары сочиняет?» Я чуть в обморок не упала!

Фёдор медленно повернул голову и покосился на Семёна Петровича. Тот покраснел так сильно, что, казалось, вот-вот задымится.

— Я... одному сослуживцу рассказал... похвастался... Он клятвенно обещал...

— Он обещал! — Кот закрыл глаза с видом человека, у которого нет слов. — Mein Gott! Уже весь город знает! Баронесса, вы понимаете, что скоро всякий охотник до сенсаций будет ломиться в эту дверь!

Баронесса рухнула на стул и зарыдала. Рыдала она громко, с чувством, как и подобает баронессе, которая три месяца искала своего кота и наконец нашла.

Фёдор посмотрел на неё, помялся, потом прыгнул на колени и уткнулся носом в её боа.

— Муттер, не плачьте. Я вас люблю, честное кошачье. Но поймите: я не могу быть только вашим. Я — личность. Я пишу. Мне нужно пространство.

— Какое пространство? — всхлипнула баронесса. — У меня пять комнат, пармская ветчина и подушки из Парижа!

— Мне нужно не это. Мне нужна тишина. И нужен тот, кто будет править мой стиль. Я, конечно, владею русским, но акцент... вы же знаете, муттер, я вырос в немецкой семье.

Баронесса перестала рыдать и посмотрела на него с удивлением.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Я пишу книгу. Сеня помогает править стиль. И, между прочим, получается хорошо. Я, может быть, скоро стану знаменитым. Не хуже Мурра.

Баронесса перевела взгляд на Семёна Петровича. Тот стоял ни жив ни мёртв, прижимая руки к груди.

— Это правда? Он действительно пишет?

— Правда, баронесса. — Голос его окреп. — Я двадцать лет переписываю чужие родословные, а тут впервые увидел, как рождается настоящая литература.

Баронесса молчала долго. Потом встала, держа кота на руках.

— Три месяца я думала, что ты погиб. Что тебя задавил извозчик, что ты замёрз где-нибудь в подворотне... — Она вздохнула, и голос её сделался тише. — А ведь я всё время знала, Теодор. Знала, кто ты на самом деле.

Фёдор напрягся. Даже кончик хвоста перестал двигаться.

— Что вы знали, муттер?

— То, что ты самозванец, мой милый. Никакой ты не внучатый племянник Мурра. Твоя мать была дворовой кошкой, которую я подобрала на улице двенадцать лет назад. Она родила тебя в моей кладовой, под старым сундуком. Я своими руками выхаживала вас обоих. — Она помолчала. — Никакой аристократической крови в тебе нет. Ты — кот без роду, без племени, который выдаёт себя за аристократа.

— Но откуда же... — начал было Семён Петрович, но баронесса остановила его жестом.

— Оттуда, голубчик, что я не слепая и не глухая. Я слышала, как он разговаривает сам с собой, когда думает, что в комнате никого нет. Я видела, как он перелистывает лапой книги. Я знала, что он — необыкновенный. Но когда он начал называть себя потомком Мурра, я... — Она горько усмехнулась. — Я решила, что пусть лучше будет потомком знаменитого кота, чем просто дворовым найдёнышем.

Фёдор смотрел на неё, широко раскрыв глаза.

— Муттер... вы всё это время знали?

— Знала.

— И молчали?

— А что мне было делать? Ткнуть тебя мордой в правду? Сказать: «Ты никто, твоя мать — беспородная кошка»? — Она покачала головой. — Я люблю тебя, Теодор. Но сейчас твоя игра зашла слишком далеко. Ты стал знаменитостью, о тебе говорит весь город. И если кто-то докопается до правды...

— И пусть, — вдруг сказал Семён Петрович.

Баронесса удивлённо посмотрела на него. Этот маленький, незаметный человечек, который, казалось, только и умеет, что краснеть и мямлить, вдруг обрёл голос.

— Совсем не важно, самозванец ли кот, или нет. Аристократичность проявляется в манерах, в воспитании, в таланте. Ваш кот пишет так, как не каждый профессор сможет. И вы этому его не учили. Значит, он настоящий.

Фёдор поднял голову и посмотрел на Семёна Петровича. В жёлтых глазах его блестело что-то, очень похожее на слёзы.

Баронесса молчала. Потом тихо проговорила:

— Я старая дура, Теодор. Я поняла только сейчас: мне всё равно, кто ты по крови. Если ты хочешь быть внучатым племянником Мурра — будь им. Кто я такая, чтобы спорить с котом, который пишет мемуары?

Она помолчала, потом добавила, глядя на Семёна Петровича:

— Только… жить ты теперь будешь на два дома. Здесь у тебя — вдохновение. У меня — форель и подушки из Парижа. Да, и воскресные обеды обязательны! И вы, голубчик, — обратилась она к Семёну Петровичу, — тоже приходите, завтра к двум жду вас обоих. Познакомлю вас с Сувориным. Если вы правите стиль этому прохвосту, значит, талант у вас тоже есть. А талант в наше время — единственное истинное благородство.

Она направилась к двери, но у порога обернулась.

— Ты прости меня за «самозванца». Я погорячилась.

— Знаю, муттер, — сказал кот. — Я и сам иногда делал глупости. Но вы меня всегда за это прощали.

— Да. Потому что люблю тебя.

Дверь закрылась.

Фёдор и Семён Петрович долго смотрели друг на друга.

— Сеня, — сказал кот. — Ты зачем за меня заступился? Ты же знаешь — она правду сказала. Никакого князя не было. И Мурра тоже. Я самозванец. Я — никто.

— Знаю, — сказал Семён Петрович. — Но какая разница? Ты же пишешь и не притворяешься. Мечтаешь, и свои мечты записываешь. Это называется литература, а не самозванство.

Фёдор посмотрел на него долгим жёлтым взглядом.

— Ты, Сеня, даже не мебель. Ты — дом.

— Пойдём чай пить, — сказал Семён Петрович.

— Пойдём.

Прошло три года.

Мемуары Фёдора вышли отдельным изданием под псевдонимом «Кот Мурр-младший» и имели шумный успех. Критики ломали голову, кто скрывается за этим именем, но никому и в голову не приходило, что автор — настоящий кот. И это было главной его тайной.

Фёдор теперь знаменит. По воскресеньям он обедает у баронессы — форель, гости, парижские подушки, разговоры о литературе. По понедельникам, средам и пятницам он живёт у Семёна Петровича. Здесь он сбрасывает маску знаменитости и становится просто котом — сворачивается клубком на старой шинели, дремлет у печки, ловит мышей (правда, исключительно из спортивного интереса). Они пьют чай — Семён Петрович из стакана, а Фёдор из блюдца, с добавлением доброй порции молока, — работают над новыми главами, спорят о стиле и молчат — тем особым молчанием, которое возможно только между теми, кто понимает друг друга без слов.

Однажды вечером, когда за окном кружил петербургский снег и вечность смотрела в запотевшие стёкла, Фёдор сказал:

— Сеня, а знаешь, что самое смешное? Я ведь до сих пор не знаю, кто я на самом деле. Может, я и впрямь потомок Мурра. А может, и нет.

Семён Петрович отставил стакан, посмотрел на кота и улыбнулся.

— Знаешь, Теодор, — сказал он, впервые называя его полным именем без иронии, — за всю свою жизнь я переписал тысячи чужих родословных. И только теперь понял, что благородство — оно не в бумажках.

— В чём же?

— В том, чтобы оставаться собой. Даже если ты — всего лишь кот. Или всего лишь коллежский регистратор.

За окном всё так же кружил снег. В маленькой квартирке было тепло, и чай в стакане золотисто блестел в свете лампы.

Они сидели рядом — кот, вообразивший себя внучатым племянником знаменитого Мурра, и человек, всю жизнь переписывавший чужие родословные. И странное дело: каждый из них наконец обрёл то, чего искал, хотя ни тот ни другой не умел бы объяснить, чего же именно. Но разве счастие когда-нибудь поддавалось объяснению?

P.S. Читатель, если случится тебе увидеть серого полосатого кота, который направляется куда-то с видом в высшей степени важным, — не слишком удивляйся. Кто знает: может, это он, а может, и нет. Ведь в Петербурге котов великое множество. И у каждого, как водится, своя история.