Внучка Бабы-яги

Кожа разошлась под острым лезвием, вспучилась багровой линией и раскрылась в стороны живой плотью. Порез засочился кровью, и первые капли упали на снег, прожигая его вглубь, как кипящее масло. Талая вода шипела, испаряясь и оставляя на лесном насте неровный рисунок в виде размытых красных дорожек и пятен.

Марьяна нахмурилась: то ли не желали высшие силы принимать её жертву в обмен на помощь, то ли она в чём-то ошиблась при подготовке к ритуалу. И немудрено. Запретное знание было закрыто для неё до поры до времени, но судьба распорядилась таким коварным образом, что ждать далее она не могла.

Выцветшие буквы в старой, оббитой морёным дубом книге расползались многоножками и никак не хотели складываться в слова. Напрасно читала Марьяна известные ей с детства заговоры на проявление сокрытого и на познание неизвестного — смысл написанного ускользал от понимания, как утренний туман в жаркий летний день. Не хватало ей силы, мудрости и жизненного опыта, чтобы воспринять хитровыдуманную тайнопись, но она продолжала биться о невидимую стену с упорством запертого в клетке дикого зверя. У неё просто не оставалось выбора...

Ветер резко толкнул в спину, возвращая её из воспоминаний трёхдневной давности. Она потрясла кистью, окропляя снежную поверхность мелкими брызгами, и в раздумьях прикусила ноготь правой руки. Трескучий мороз делал своё дело: кровь унималась от холода, оставляя ритуал не то что незаконченным, а вовсе не начатым. Непорядок.

Марьяна шагнула в сторону от выбранного места и прислонилась спиной к стволу сосны, которые здесь, в глухой чаще, росли изобильно и кучно, но от недостачи света яростно боролись друг с другом за жизненное тепло, вытягивая макушки вверх и пронзая сучьями менее удачливых товарок. Вот к такой, чахлой и недорослой сосенке с кривой, раздвоившейся макушкой, она и подлезла под лысые ветви, чтобы собраться с мыслями и ещё раз восстановить в памяти всю последовательность запретного ритуала до мелочей.

— Кровь, круг, снег, — бормотала она себе под нос, — зима, лес, сосны...

Нет, тайнопись в ту лунную ночь не поддавалась усилиям непосвящённой и продолжала оставаться лишь узорной вязью, беспрестанно меняющей сочетания и направления, но и Марьяна была не лыком шита и не из лаптя выкормлена. Как-никак, лучшая на всю округу поисковица, от которой нельзя было утаить ни похищенного коня, ни заплутавшего человека, ни украденного золота. Уж в чём-чём, а в умении находить скрытое и открывать тайное, равных ей не было. Так и в этот раз она решила испробовать разные средства, начиная от взгляда на страницы сквозь пар кипящего в чане настоя и заканчивая окуриванием книги дымом от особого травяного сбора.

— Откройся! — властно произносила она и подносила чадящую гарью плошку с нутряным жиром к глазам.

— Покров, пади! — приказ эхом разносился по тёмному подвалу, аукая в перекладинах потолка-пола и угасая в поросших мхом углах.

— Знание, приди! — она вдыхала терпкий полынный запах от курильницы и пыталась объять необъятное сквозь плывущие перед глазами круги.

Не помогало одно, она бралась за другое; не срабатывал второй способ, тут же испытывался третий... Закончилась эта нелёгкая борьба победой Марьяны: уже практически вычерпав источник до дна и полностью обессилев, она поднесла к странице осколок зеркала и покрепче сжала его в ладони, взрезая кожу острыми гранями. Мутноватая гладь пошла рябью, и в неровном треугольнике отразились чёткие строки. Ну наконец-то...

— Кар! — раздалось в вышине. — Кар!

С заснеженной ветки сорвался ворон и взмыл ввысь. За ним тут же последовал второй, чуть меньшего размера и посветлее мастью. Он рванул вверх, стремительно набирая высоту, и вот они уже поравнялись, держась рядом, крылом к крылу, поднялись ещё выше и исчезли в грязно-серой мутности неба.

— Спасибо вам, силы природы, — Марьяна неуклюже поклонилась до земли и с трудом выпрямилась, одной рукой придерживая выпирающий живот, а другой ухватившись за шершавый ствол дерева и пачкая его вновь закровившей ладонью.

— Я поняла, в чём дело, — произнесла она в пустоту. — Светозар, подойди, нам нужно будет сделать это вместе.

Из-за стены деревьев выступил молодой мужчина, высокий и статный. По добротной одежде с богатой вышивкой и меховой оторочкой в нём сходу можно было угадать боярина или даже князя. Вот только лицо его, измождённое и желтоватое, покрытое клочковатой щетиной и нездоровой испариной, вместе с неуверенной походкой и неровным дыханием свидетельствовали о серьёзном ранении или тяжёлой болезни. Он с трудом переставлял ноги, утопавшие в глубоком снегу, а под конец пути настолько обессилел, что упал навзничь и немощно барахтался в сугробе, не в силах вновь подняться.

— Вставай! — лицо Марьяны исказилось мукой, но она не сделала ни шагу в его сторону. — Соберись! Ты мне нужен.

— Прости, — ответил он, стоя на четвереньках и силясь унять сбитое дыхание, — не могу, обессилел. Брось обузу и возвращайся к матери. Она сможет о тебе позаботиться.

— И оставить тебя на растерзание зверью? Не бывать этому, — отрезала она. — Не встанешь ты — я лягу рядом и останусь с тобой навсегда.

— Нет, — Светозар испуганно вскинулся, и шапка с его головы упала вниз, — нельзя тебе! Подумай о ребёнке!

— Только о ребёнке и думаю, — помрачнела Марьяна, — не хочу растить дочь сиротой-безотцовщиной. Вставай! Моей крови мало для задуманного.

Да, тех капель на снегу было недостаточно, и падали они слишком медленно... Для такого сложного ритуала требовалось гораздо больше крови — целый кубок, если не миска. Обычно Марьяна использовала кровь жертвенных животных: куриц, свиней или коров, но сейчас, когда речь шла об изменении собственной судьбы, расплачиваться нужно было самой. И не только ей, но и второму участнику ритуала.

Светозар, наконец, смог встать и выпрямиться. Вид его, собранный и решительный, говорил о готовности следовать указаниям и идти до конца. Да только капли пота, выступившие на лбу и крыльях носа, несмотря на мороз и непокрытую голову, указывали на то, что путь ему предстоял нелёгкий и, возможно, последний в его недолгой жизни.

Марьяна взяла его за руку, повернула ладонь к небу и посмотрела в блестевшие лихорадкой глаза, ища в них поддержку и согласие. Светозар кивнул и тут же сжал зубы от ожегшей кисть боли: да, ритуальный нож — не хлебный, он берёт всё, что может взять, будь то страх, боль или ненависть. Оттого и прикосновение его, ледяное и жгучее одновременно, труднопереносимо для обычного человека, особенно слабого и измождённого.

Марьяна вновь полоснула кинжалом по своей ладони, углубляя прошлый разрез и стиснула пальцы Светозара в тесном рукопожатии, чтобы выдоить как можно больше крови из их вен, а когда тонкая струйка набрала силу и стала непрерывной, медленно зашагала вместе с ним по нетронутому снегу, рисуя на нём красным вытянутый круг — величиной примерно в человеческий рост.

— Я, Марьяна, дочь Матрёны, внучка Милорады и правнучка Меланьи, призываю Зиму-смертушку...

Ритуал набирал оборот, и с каждым произносимым словом кривая окружность проседала в снег вместе с нетронутой серединой — и вот уже вместо снежного наста в глухом лесу перед ними показалась мерцающая поверхность, напоминавшая сверкающую водную гладь, рябую от небежавшего ветерка.

— Готов? — спросила она, посмотрев Светозару в глаза и по-прежнему крепко удерживая его руку в своей: то ли не желая случайно прервать задуманное, то ли боясь потерять возлюбленного сейчас, когда уже так много было сделано.

— С тобой — куда угодно, — ответил он побелевшими губами, — хоть в Навь, хоть в Явь. Лишь бы вместе.

— Марьяна, остановись! — на поляну выступила запыхавшаяся от быстрого бега женщина. В её лице, округлом и скуластом; таких же болотно-зелёных, как у Марьяны, глазах; в распущенных рыжеватых волосах с седыми нитками угадывалось родственное сходство, какое бывает между матерью и дочерью. За её спиной страшной тенью маячил пожелтевший от времени человеческий скелет.

— Отступись, — в её голосе послышались умоляющие нотки, — не мучай ни себя, ни его. От судьбы не уйдёшь.

Марьяна повернула к матери наполненное решимостью лицо.

— Не получится уйти, попробуем убежать. Готов? — вновь обратилась она к Светозару. — Тогда вперёд.

Они одновременно присели и прыгнули в круг, всё так же серебристый и мерцающий — и провалились вниз. Нарисованная кровью окружность мигнула ещё несколько раз, как угасающий огонёк в печи, и пропала, будто ничего и не было. Остался лишь притоптанный снег, мрачный лес и враз постаревшая мать.

— Идём домой, — произнесла она, обращаясь к скелету, — здесь нам больше делать нечего.