Внучка берендеева: Летняя практика

Глава 1. Подорожная

Грукатели колесы, прыгаючи по камням. А чем далей, тем больше оных каменьев встречалося. Ох и неровная ныне дороженька, то ямина, то ухабина, этак, глядишь, до Выжаток и не доползем засветло. Я поводья подобрала и цокнула языком, поторпаливаючи коняшку. Надо сказать, что скотина нам досталася на диво спокойная, сонная, идеть, бредеть, головой киваеть, сама себя убаюкваючи. И не пужають ее ни добры молодцы в броне да при оружии, ни ельник темнющий, ни даже сова, которая, на день не поглядевши, перед самою конской мордой проскользнула. Я и то охнула, семки рассыпавши, а кобылка нашая только вздохнуло тяжко, дескать, никаких условиев для жизни.

Я поерзала.

Притомилася, честное слово, сидючи.

Оно-то, может, и полегше, чем в седле да на тряское конское спине, а все одно… с утра едем, в полдень только над речкою остановилися, коням роздыху дать, да и люди не из железа, чай, кованы. Вона, упрели в своих кольчугах. Лойко Жучень красен сделался, что рак вареный. Ильюшка пот рукавом обтирает. Еська и тот примолк…

…молчит да на телегу нашую поглядывает.

На меня, стало быть.

И на девок, которым вроде бы как и делать тут нечего, а они на Еську пялятся круглыми глазищами. Ресницами хлопают, губешки поджимают, носы деруть. Конечно, боярыни, не чета мне.

- Эй ты, - молодшенькая бойкою была, она всю телегу облазила, а старшая-то хворала, в платки пуховые укуталась, только нос наружу торчит.

Как не сопрела?

- Слышишь, девка? Моя сестрица желает знать, когда мы, наконец, приедем…

Я глазом на боярыню покосилась.

А хороша.

Юна, конечне, но, Люциана Береславовна сказывала, что в стародавние времена и в десять годков выдать замуж могли, да и поныне, бывало, только дитя народится, а его ужо и сговорили.

- Что молчишь? Тупа слишком, чтобы понять? – боярынька хлопнула себя по сапожку кнутом.

Все-то ей неймется…

А я голову опустила.

Дурновата? Может, и верно, что дурновата. Иная б за косу темную ухватила да дернула, на боярское звание не поглядевши. А я терплю, что невестушку Арееву хворую, что сестрицу ейную… как же, Ильюшка просил… он за ними, что за малыми ходит.

- Божиня помилуй, - боярынька воздела очи к небесам, будто и вправду Божиню узреть чаяла. Я тож глянула. Ан нет, нету Божини… вона, нетопырек пронесся только. Вечереет, стало быть. Под вечер нетопыри вылазют, мошек ловят.

Рухавые оне.

И до белого страсть охочие. У нас, в Барсуках, одной раскрасавице в волосья, помнится, вбился, от крику-то было. Я представила, как оно б, ежели б нетопырь и в боярские косы. И так мне смешно стало, что не удержалася, хихикнула. А с того боярыньку прям перекосило всю.

- Ты еще пожалеешь! – зашипела она и кулачком своим худлявым мне погрозила.

А тут аккурат телега на очередную колдобину наскочила, и так тряхнулася, что не усидела боярыня, плюхнулася поверх мешков ни то с мукою, ни то с гречей, но одно – пропыленных, грязных, о боярском достоинстве не ведающих.

Ох и зашипела!

Кошкою ошпаренною вскочила и шусь в конец телеги, в закуток, в котором ее сестрица не то дремала, не то вовсе помирала. Пожалеть бы ее, да… не столь уж добра я, чтоб девку, на чужого жениха позарившуюся, жалеть. И вот вроде ж разумом понимаю, не ее-то вина, и не Ареева, а… сердце разума не желает слухать. Сердцу-то едино, кто виновен, вот и невзлюбило, что красавицу Любляну, ни сестрицу ее молодшую.

Оно-то невзлюбило, а я ничего.

Терплю.

Сижу вот. Вожжи в руках держу, семки лузгаю, да понять пытаюся, как оно так вышло, как вышло?

Весна была.

Пришла духмяною волной первоцветов, а следом за ними – покрывалом цветастым, где каждая ниточка – на особицу. Вспыхнула, сыпанула на землю щедрым теплом, дождями пролилась… да и ушла.

Изок, первый летний месяц, стрекотом кузнечиков полный, сессию принес, которую я, к превеликому диву своему, сдала. И не сказать, чтоб сие далося столь уж тяжко. Нет, над книгами пришлося посидеть, да привыкла я к тому, видать, что головою, что задницею… посидела.

Ноченек не поспала пару.

И сподобилася.

И главное ж, супротив опасениев, никто не лютовал. Фрол Аксютович был мягок. Марьяна Ивановна – добра, Лойко и того простила с егоными зельями, которыми только ворогов травить. Люциана Береславовна, конечне, вопросами меня закидала, что навозную яму прелой листвой, да сама ж меня и готовила, а потому не страшны оказалися мне те вопросы. Ответила, сама только диву давалась, как оно выходило-то, что и то знаю, и еще этое, и даже он тое, про которое вроде краем уху слышала, да чего услышала, того и припомнила.

Ага…

Сдала, стало быть.

К огроменному бабкиному неудовольствию. Она-то, уставши на перинах леживать, - никогда-то за всю жизню столько не лежала, как за этые два месячика, - с новою силою взялася меня вразумлять. Мол, чего учиться? Этак и до седых волос в Акадэмии застряти можно, а жизня, она идеть-то…

Бежить, прискокваючи.

И в первый день червеня усадила я-таки бабку на подводу. Ох и мрачна она была, что сыч поутряни. Губенки поджала. В шубейку, Киреем дареную, укуталася, золотом обвешалася, как только силенок хватило с обручьями да перстеньками сладить. Станька при ней. И жаль ее, поелику ведаю, что вся бабкина обида на Станькину безвинную головушку выплеснется, а оставить в столице… и бабку без пригляду…

- Ты не думай, - Станька меня по руке погладила. – Я все понимаю. Захворала она, а поправится и прежнею станет.

Я только вздохнула. Может, конечне, и станет, да… чем дальше, тем меньше в то веры. Но что уж тут поделаешь? Не отказываться же ж, пусть и крепко переменилася моя Ефросинья Аникеевна, а все одно родная, и не бросишь ее, не выставишь за ворота, сказав людям, будто ведать не ведаешь, знать не знаешь…

- Ты ее до тетки Алевтины довези. Она, глядишь, и сподмогнет.

- Ишь, шушукаются, - не удержалася бабка, на мешках с шерстью ерзаючи. – Что, сговорилися? Иль, лядащие… бабку спровадят, а сами блудить… за вами глаз да глаз нужон…

И пальчиком погрозила.

А на том пальчику перстней ажно семеро. Царское теще меньше носить невместно.

- Ох, не те ныне времена пошли… не те… - бабка головою покачала. – Пороть вас некому… был бы жив твой, Зослава, батюшка, он бы за розгу взялся…

Поцеловала я бабку в напудренную щеку – без пудры она, как и без украшениев ныне на люди не казалась, а я и не спорила, пущай, если ей с того легше – и сказала так:

- Свидимся еще… я летом приеду.

- Кому ты там нужна, - ответила она и отвернулася.

Обидно?

Обидно. И горько. И от этое горечи душа кривится, корежится, что дерево, в которое молния ударила. Ничего, не перекорежится, верить надобно. В то, что сыщется у тетки Алевтины средь трав проклятых тайное средство, которое бабке моей розум вернет и душу залечит. В то, что станет она, как прежде, мудра и к людям добра. Что не забидит Станьку, которая сирота и деваться ей некуда. Что нонче же летом возвернуся я в родные Барсуки… и что не одна.

Муж?

Я сжала половинку монетки, которую ныне носила в мешочке, а мешочек – на веревочке. Веревочкою этой руку обкрутила да слово особое сказала, чтоб не развязалась она, не рассыпалась. Ведаю, что монетка заклятая, захочешь – не потеряешь, а все одно…

…а в другом мешочке корень, теткой Алевтиной даденый.

И знаю, что поможет этот корень, надо лишь…

…кому?

Еське, который бабку провожать явился и пряников принес в промасленном кульке? Евстигнею? Он по-прежнему дичится. Лису? Глаза его сделались желты, и знаю я, чую, что треснуло кольцо заклятья. И надобно бы сказать о том, но молчу…

…не может такого быть, чтобы только я сие увидала. Вона, Архип Полуэктович тоже на Елисея поглядывает так, с хитрецой, а ничего не сказывает… так и мне не след.

Братец егоный, напротив, сделался мрачен и задумчив. Он ли?

Емелька тишайший?

Егор?

Лойко? Ильюшка задуменный?

Кто приходил ко мне? Я ж помню разговору, кажное слово. И горечь. И обиду. И за себя, и за него, хоть бы, казалось, что нелюдя жалеть, а вот… знаю, что из их кто-то, а кто…

…бабку провожала до самых ворот столичных, слезы держала, да только, как подвода скрылася за холмом ближайшим, разрыдалась. И Кирей, меня приобнявши, молвил так:

- Все переменится, Зослава. И надобно верить, что к лучшему…

Ох, где бы веры этой прибрать.

Второй день.

И терем мой опустевший.

…Щучка сгинувшая. Куда и когда? Кто ж ведает. Просто вышла одного дня за ворота и не возвернулась. Еське я об том сказала, а он только сплюнул.

- Вот ведь… сколько волка ни корми, а…

Но знаю, что искал. Сама ему волосья рыжие из гребешка выбирала, сама приносила рубаху ношеную да простынку, на которой Щучка давече леживала. Только не справилось заклятье.

- Закрылась, дура строеросовая, - Еська только сплюнул. – Ну и ладно… я ее не обижал. Сама виновата…

…и внове с того грустно сделалося.

А на третий день терем мой вновь ожил. Сперва Кирей явился, с дарами, и такой любезный-прелюбезный, что сразу я неладное заподозрила. Он мне шелками азарскими коридору выстилает, а я только и гадаю, чего ж этакого он удумал…

- От смотри, тебе зеленое к лицу, - он накинул на меня шалик из шелковой нити плетеный, да не просто – кружевом. – Настоящая княгиня…

А сам уже ларчик раскрывает, вытаскивает серьги тяжеленные бурштыновые…

- Ты, - говорю, - не юли…

Сама ж шалик снимаю.

Тонюсенький.

Легонький.

А греет-то… без магии не обошлося, и вижу серед нитей обыкновенных особые, заклятья…

- Говори прямо…

Серьги и мерить не стала, как и запястья с красными каменьями. Кирей же вздохнул и почесал затылок.

- Ситуация, - сказал он, на стульчик усаживаясь. Ноги выпростал на половину комнаты. – Неоднозначная. Я бы сказал, парадоксальная?

- Чего? – и я вспомнила, как за слово энтое ругана была не единожды наставницею, и поправилась. – Что?

- Парадоксальная, - повторил Кирей, будто со второго разу понятней станет. – Такая, что… люди не поймут. Про невесту моего родственничка ты знаешь, так?

Кивнула.

Как тут не узнаешь, если про этую невесту и тараканы по углах шепчутся, да ладно бы тараканы, но и боярыни нашие, которые тараканов не в пример зловредней. И главное, шепчутся так, громко, чтоб услыхала я, до чего боярыня Любляна собою хороша.

И молода.

И родовита.

И вовсе кругом прекрасна, каковой мне, хоть ты семь шкур сыми, в жизни не стать.

- Вот… - Кирей правый рог поскреб. А оный рожек у него кривоватенький, самую-самую малость, а все одно. – И раз уж такое дело, то… у Любляны брат ведь имеется, это ты тоже знаешь.

Кивнула.

Давече с ним битый час рисунки рисовали, щит новый составляючи…

- А раз так, то… неприлично девку при живом-то старшем родиче замуж из царского терема отдавать, - Кирей поерзал. И на всяк случай шкатулку свою от меня отодвинул. – Да и Илья челобитные пишет, просит дозволения с сестрами свидится, а лучше передать их под опеку ему…

И поднос убрал.

А чего? Я только булочку взять хотела. Мне с булочкою сердешные горести легчей переживаются.

- И вот матушка решила… - Кирей замолчал и огляделся.

- Говори, - чую, ничего хорошего с решения егоной матушки мне ждать не след.

- А драться не станешь?

- Не стану, - пообещала я и рученьки за спину спрятала.

- Хорошо… в общем, дело даже не в челобитных. Он о том еще в прошлом году писал, а теперь… и не в приличиях. Плевать ей, честно говоря, на приличия… но девчонки эти… странноватые… и надо бы их из дворца убрать…

Правый рог он тоже поскреб и пожаловался.

- По весне всегда чешутся… подрастают… еще пару лет и подпиливать придется.

Я покивала, мол, сочувствую.

- И вот… если их отпустить, то куда? У Ильи своего дома нет. Когда батюшку его… обвинили в измене, то и имущества он лишился. С одной стороны, конечно, матушка может волей своей вернуть Илье дом, но… там уж пару лет как пожар приключился…

Ох, мнится мне, что не сам собою приключился.

- Одни уголья и остались, - Кирей сел ровно. – А на тех угольях… я был там… еще лет сто, если не двести, жить нельзя, не будет добра тем, кто поселится. Вот… другое поместье дать? Не так их много, свободных, чтоб в столице… и ко всему, ей бы хотелось, чтобы ты с боярынями подружилась.

И вздохнул тяжко-претяжко.

Руками развел.

А я только роту открыла… она сначала моего жениха этой самой Любляне отдала, а теперь желает, чтоб я задружилася?

- Я ей сразу сказал, что дружбы у вас точно не выйдет, - оправдываясь, произнес Кирей. И отодвинулся. Верно, хоть и обещалась я не биться, да глядела не по-доброму. – Но матушка… порой ее сложно переубедить… и завтра она их отпустит. Формально – передаст под опеку брату. До свадьбы, которая состоится в первый месяц осени…

Тихо стало.

Слышно, как гудит под потолком одинокая муха. И молчали мы, друг на дружку глядючи, думали… об чем Кирей – не ведаю. А я все про свадьбу, которая…

…будет ли?

Первый месяц осени.

До него еще б дожить. Лето только-только началося.

- Зослава, - Кирей пальчиком ткнул меня в плечо. – Ты живая?

- Живая, - вздохнула я.

- Согласная?

- А вам откажешь?

- Да… как тебе сказать, в теории, конечно, можно, но… матушка…

Ага, которая царица, с ейными планами… супротив их идти, что граблями ветер чесать, вроде бы и можне, але ж поди, попробуй, прослывешь дурнем, ежель вовсе ветер грабли оные из рук не вывернет да по лбу не приложит.

Я рученькою и махнула.

Мол, пущай едуть…

- А чего ты пришел, а не Ильюшка? – уж кому бы за сестер просить, так ему. Кирей плечами пожал и ответил:

- Меня матушка попросила, а он… может, неудобно?

Неудобно на чужое лавке спать: все плечи смулишь.

Вот так и вышло, что деньков через пару гостей я встречала. Раньше? А не вышло раньше. Терем же к этакому визиту сготовить надобно. Там оконца помыть, стены поскресть, дорожки от пыли выбить да из зевов печных пепел повыгребасть.

А заодно уж украсить, что стены, что полы плетениями рисованными.

Ох, не прошла мимо меня наука Люцианы Береславовны, даже по нраву пришлася, как распробовала. Вроде ж и силы не берет, да и вовсе немашечки магии в линиях черченных, а… на многое оне способны. И гостюшки мои меня в том лишь убедили.

Подкатил к воротам возок царский.

Коней тройка. Ногами тонкими перебирают, шеи гнут, красуются. На дуге у заводного бубенцы сладкоголосые звенят-перезваниваются. В гривах пристяжных ленты атласные. Сбруя позолочена.

Возок… ну возок и вовсе золотым мнится.

Задние колеса огроменные. Передние махонькие. А меж ними желудем – сам возочек. Оконца круглые, за цветными стеклышками не видать, что внутрях. На дверцах корона.

На крыше будто прыщ, из которого пук перьев золоченых торчит.

От этакой красоты я и обмерла, дар речи утратимши.

Но Кирей меня локотком подпихнул. И на мрачнющего Арея взгляд бросимши, приобнял. Тот от злости ажно зубами заскрежетал, с лица сбледнул крепко, но что тут сделаешь? Не егоная я невеста…

…он к возку шагнул и дверцу открыл. Отступился, позволяя холопу скамеечку-приступку поставить. Руку подал. Я и застыла, дышать позабывши, когда этое руки другая коснулась. Пальцы белехоньки, прозрачны почти. Ноготки жемчугами.

И жемчугами же рукавчик длинный расшит.

Выплыла боярыня Любляна Батош-Жиневская лебедушкой белой. Глазки потупила. Бледна. Бела… и болезна? А за нею сестрица выпорхнула. Этое-то подмога без нужды. Только шубку, горностаем отороченную, поправила и дом мой окинула взглядом презрительным.

- Вот, значится, где нам обретаться ныне судьба… - блеснула в глазу слезинка, но не для меня сие, для Ильюшки, который стоял столпом соляным, на сестер глядючи.

От радости ль?

- Доброго дня, - девица чернявая ко мне повернулась, - от имени моей сестры я приветствую гостеприимную хозяйку…

- Зославу, - подсказал Кирей и внове по плечику меня погладили. А сам-то не на боярынь глядел, на Арея. Левым глазом.

Правым – на Ильюшку.

Этак и окосеть недолго… надобен он будет Велимире, мало что рогастый, так еще и окосевший.

- Зославу, - молвила девица, меня разглядывая.

А взгляд-то нехороший.

Глаза темны, но не разобрать, зеленые аль серые, аль еще такие. Но главное, что от глазу подобного младенчики крикавицу хватают. Бывает, глянет кто, даже краешком самым, а после дитё кричит, заходится, и не спасти его ни сиськой, ни люлькой, ни даже маковым отваром, который детям давать – дело распоследнее. Бабка моя крикавицу лечить умела, да и не хитра наука – под столом дитятко трижды прокатить.

Эта ж уставилась.

И видно… а все и видно в глазах ейных. Что, мол, боярыня она да не из простых, с кровью царской благословенною, а я – холопка давешняя. И мне б кланяться.

Дорожку красную катить.

Молить о милости.

А я тут стою…

- Что ж, Зослава, - губы дрогнули, в улыбке складываясь. – Мы с сестрицею с дороги притомились…

И вновь глядит.

А недовольная… с чего б? И куда им томиться, когда тое дороги – от царских палат до терема моего, тихое ходьбы час. Оне ж не ножками, на возку ехали.

Кирей рученьку сжал.

Боярынька вовсе перекривилась.

- Дозволено ли, - голос ее сделался сух и скрипуч, - будет нам войти и отдохнуть в доме твоем?

А сама на притолоку глядит, где я нонешней ночью узору малевала. Хорошую такую узору из заветного альбома Люцианы Береславовны.

Ильюшка тоже к дому повернулся.

И к сестрице.

Открыл рот, желая сказать что-то, Кирей же плечико мое сдавил сильней. Не молчи, Зослава. А я чего? Улыбнулася, как сумела…

- Будьте в доме моем гостями желанными…

Ох, полыхнули глаза боярыни гневом.

- Значит, приглашаешь войти?

- Приглашаю… войти…

- Меня и сестрицу мою?

- Тебя и сестрицу твою…

Она юбки-то подобрала и ко мне спиной повернулась. По ступеням не взошла – взлетела, дверью только хлопнула, ключницу мою, женщину степенную, Киреем мне в подмогу приведенную, напужавши.

- Простите мою сестру, - прошелестела Любляна голоском слабым. И на Ареевой руке повисла, белым-бела, глядишь на нее и знать не знаешь, проживет ли боярыня еще денечек.

Мнится, и денечек.

И другой.

И третий… и до осени дотянет, до самое свадебки… и пусть говорят мне, что приневолили ее, да вижу я, как она на Арея глядит. От этого взгляду злость во мне появляется и такая, что просто силов никаких нету терпеть.

- Спокойно, Зося, - Кирей к самому уху наклонился. – Улыбайся шире… чем оно поганей, тем улыбка шире…

- А щеки не треснут? – тихо же спросила я.

Но куда деваться? В дом пошла. К гостям дорогим. За стол звать, беседу беседовать… ну, за стол-то я усадила и, мнится, что стол этот был мало царского хуже.

Были тут и гуси с капустою квашеною печеные.

И вепрячье колено. И караси жареные, и белорыбица рассыпчатая с подливою клюквяной. И пироги всякоразные. И даже цельное порося молочное с яблоком в пасти.

Клецки в молоке.

Сливки коровьи с сахаром топленые.

Ягоды вываренные, в тонюсенькие лепешки уложенные да скатанные трубочками… иного я сама не едала. Да только за столом энтим кусок в горло не лез.

Сидят боярыни, старшая подушками обложена, потому как зело слабая. Младшая пряменька, по правую руку сестрицы устроилась. Этая есть, будто в тереме царском впроголодь их держали, а старшей знай кусочки махонькие подкладывает.

Любляна то клюковку в рот положит и скривится.

То от крыла лебяжьего отщипнет и вздохнет тяжко-претяжко.

То лизнет шляпку груздя соленого и вовсе слезу пустит, будто бы жаль премного ей этого груздя… а младшая шляпку с вилки снимет и в рот сунет, куриную ляжку закусывая. И кусок свинины положит. И репы печеной с пряными травами. И горку из яиц перепелиных копченых. И жует, главное, сосредоченно, будто не было дела важнее.

- Растет она, - Любляна платочком слезинку поймала. – И нервы… с нервов Маленка ест, как не в себя… после мается…

Арей кивнул.

- А у меня наоборот… надо бы есть, но не могу. Чуть поем и живот крутит.

- Льняное семя пить надобно, - мне это молчание поперек горла было, на похоронах и тех веселей. – А еще я отвару сделаю…

- Царские целители уже делали…

- Я не царского, но от глистов, - я Маленкин взгляд недобрый выдержала. Не младенец, чтоб криком зайтися.

- С чего ты, девка, решила, будто у моей сестрицы глисты? – у Маленки ажно кусок хлеба изо рта вывалился.

- И не только у нее. Это ж признак первейший, когда один ест и наесться не способен, значит, внутри у него черви сидят, которые на этой еде жиреют. А если червяков много плодится, то набиваются они в живот, и еда в него уже не лезет.

- Ужас… - Любляна глазки прикрыла.

- Не слушай эту дуру, - Маленка сестрицу по руке погладила и к Арею повернулась. – Разве ты не видишь, что эти разговоры не для стола. Она и так ничего не ест…

- Может, - Арей криво усмехнулся, - и вправду стоит отвару какого выпить?

Любляна всхлипнула, и по щеке ее скользнула хрустальная слеза. Только, может, и черства у меня душенька, а не поверила я оное слезинке. Помнится, сказывала как-то тетка Алевтина, конечне, не мне, но бабке моей, про тое, как ее в Конюхи позвали к женщине одной, которая все помирала и помирала. Мол, и есть ничего не ест, и пить не пьет, росинкою маковой за целый день живая, и не понять, в чем душенька держится. И что мучают ея боли страшенные, нутряные, цельными днями только лежит и стогнет жалостливо.

Тетка-то Алевтина поехала.

Не может отказать она человеку, когда оный головою о порожек бьет, умоляючи. Собралася. Травки свои прихватила. Оно-то, может, смерть и незваная гостьюшка в доме, да только порою долгожданная. Потому как, коль и вправду хвороба нутряная, канцером в Акадэмии именуемая, приключилась, то спасения от нее нетушки, одно в силе Алевтининой – помочь по-своему, от боли и мук избавивши. Но не о том же ж… приехала она и глядить, что женщина та вроде б и лицом бела, болезна, да только телом уж обильно зело. С голоду так не опухнешь.

Да и жаловаться жалуется, голоском слабеньким, а зятя своего шпынять, так сразу голос и прорезается. А после спохватится и стонет, стонет, ажно заходится. Тетка-то Алевтина сразу скумекала, что дело-то непростое. Велела она всем уйти, мол, вселился в болезную дух зловредный, и тетка Алевтина буде его выманьвать и караулить. И главное, что неможно никому, окромя болезной и самой Алевтины, в доме быть, потому как уж больно хитер дух. Выскочит из болезной и кинется в кого другого. Выставила, значится, что мужичка измученного, что жену егоную, что деток малых. А сама села с больною духа караулить. Та-то глазоньки прикрыла, рученьки на грудях сложила и охает, мол, тяжко. Тетка слухала-слухала да и придремала будто бы. Тогда-то больная и перестала помирать.

Один глаз открыла.

Другой.

Глядит, что спить знахарка приглашенная, и сама-то с полатей сползла да к печи, где щи вчерашние осталися. Стала и ложкою наяривает, ажно похрюкивая, да колбаской закусывает. За колбасу этую, сгинувшую из погреба, кот был битый еще.

Ну а как тетка-то за руку болезную, которая не болезная вовсе, схватила, так и стала та плакаться, что, мол, смертушку свою чует, вот и решила в последний раз щец откушать. Ага… тетка-то ей разом объяснила, кто такова. И что не лечить прибыла, лечить-то она не обученая, но страдания облегчить.

А ежель не покается обманщица, то и облегчит.

Не ей, вестимо, родным ейным, которые вокруг болезной мало что хороводы не водили…

Там-то все просто… сперва взаправду приболела, спину скрутило крепко. А после отошла, да… понравилось ей болеть. Лежишь на печи, пока все по хозяйству колотятся… красотень.

…у боярыни из всех хлопот хозяйских – жемчугам пересчет весть да ноготки тряпочкою выглаживать, чтоб ровны были да хороши.

- Мне жаль, дорогая сестрица, - Маленка губы поджала и на меня зыркнула, - что тебе приходится выносить все это…

Любляна всхлипнула.

И вновь платочек к глазу прижала. К левому. А правым на меня глядит, и глаз этот, что из стекла сделанный, не живой. И я гляжу, гляжу… а ничегошеньки выглядеть не можу. Уж и так, и этак…

Посидели мы за столом.

А после гостьюшек в покои их я проводила.

Хороши покои.

Ковров в них привезли шелковых, и полы укрыли, и стены, вроде как для теплоты, а что уж там за коврами этими, то… да, может, оно и нехорошо, но вот не было у меня им веры. И гляжу на сестриц, ажно побелели обе. Старшая пальчики к вискам прижала, глазоньки закатила, того и гляди сомлеет. Младшая хлопочет да на меня позыркивает…

Она-то и не выдержала.

- Что за дом этот? И комнаты… никак самые худшие выбрали… конечно, кому мы, сироты горькие, нужны… а ты, жених, скажи, чтоб в другие переселили…

- А чем эти нехороши? – подал голос Илья, порог переступивши.

…значит ли, что не он это? Если сумел? Или… в магии начертательной магии собственно капля, оттого и ненадежною она считается. Да и не полный узор я рисовала, а так… набросок махонький…

- Душно здесь! – Маленка ноженькой топнула.

- Окошко открой.

- Тогда холодно будет!

- Шубу вздень.

- Сквозняки…

- Перестань, - Илья к сестрице подошел, - раньше ты не была такой капризной.

- Раньше и ты не был таким равнодушным…

А у самой губы-то дрожат, того и гляди расплачется. Но нет, поджала, закусила едва ли не до крови, и к сестрице своей болезной кинулась, обняла за плечи, зашептала, но громко так, чтоб слышали все.

- Ничего, дорогая… вот посмотришь, все еще переменится… потерпеть надобно… самую малость потерпеть…

…от с того дня они в моем тереме и терпели, девок дворовых капризами изводя. То волосы расчесвая, дернуть гребешком. То летник мятый поднесут… иль не мятый, а иного цвету, чем боярыня просила. И все-то им неладно было. Вода для умывания холодна, для питья – горяча. Мед не сладок, яблоки кислы, а еда и вовсе несъедобна. И со мною… в первый-то день еще держалися, а после Маленка в глаза заявила, что, дескать, сама я холопка, а если и не холопка, все одно звания низкого, не достойная и лицезреть боярынь, не то, что за столом одним с ними сиживать и разговорами глупыми докучать.

А я что?

Хотела ответить, да… стерпела.

Не за страху перед матушкой-царицей, но потому как Кирей просил. И Ильюшка, хоть он-то просить не приучен. Явился в первый же день. Стал, глядит так… а глаза больные-пребольные. Да и не утерпела я.

- Что ж ты, - говорю, - добрый молодец и закручинился?

А самой не то смеяться охота, хохотать во все горло, не то слезами дурными зайтися…

- Неужто беда приключилась какая?

- Приключилась, - молвил Ильюшка в ответ, и щеку потер. – Ты сама эту беду видывала…

- А мне мнилося, что не беда это, но сестрицы твои родные, которых тебе возвернули…

Он же ж тяжко вздохнул.

Огляделся.

И спросил.

- Верно, что ты заглянуть в человека способна? В прошлое его? Я… не всегда и все сказать разрешено…

…а коль увидишь, то вины в том, в кого глядишься, навроде и нету.

- Так ты…

Он голову вздернул, что жеребчик, который того и гляди на дыбки подымется, и сказал:

- Гляди, Зослава…