Внутри меня

– Вы думаете, она к вам столь холодна? – поправляя темно-красный галстук, тихо спрашивал Василий Степанович.

Его вопрос я поначалу не расслышал, но, как это часто бывает, мозг собрал из пропущенных мимо звуков кое-какие фразы, по которым, если и не удавалось восстановить речь слово в слово, то суть вопроса уж точно становилась ясной.

Сам того не понимая, я молчал. То ли не хотел отвечать, то ли не знал, какие именно слова подобрать. Я непроизвольно повернул голову вправо и устремил взгляд на совершенно безоблачное небо. Весна в самом разгаре. Кое-где, на тротуарах, еще лежали маленькие кучки снега, напоминавшие серые дождевые облака. Прохожие неторопливо шагали по своим делам. Я порой задумывался, о чем гадает каждый из них, что сейчас в их головах. Бывает смотришь на лицо, а оно пусто, взгляд прямой и точно матовый, совершенно тусклый, без малейшей искры; а взглянешь на другого – ослепнешь: столь ярки его очи, так и смотрят на тебя, а внутри у них такое богатство неслыханное, плескаются мысли в океане его разума, да такую волну созывают, что смоет любую песчинку извне. Потому и задаешь таким вопрос, а они молчат, ничего не отвечают, лишь смотрят, то туда взгляд идет, то в другую сторону, а затем так вздрогнут, будто сама волна эта их внутри качнула – проснулись. И здесь же так же совсем иные личности бывают: одних от думы оторвешь, так они спокойны, да еще и извиняться, мол, не расслышали; но столь же много и иных, которые от мыслей ни за что не отойдут: из того состояния размышлений сразу переходят в ярость, да так порою могут рассердиться, что и океан этот внутри себя осушают; но вот есть и единицы тех, которые тебя в свою же думу пригласят, а там, что им только в голову взбредет: бывает, судно даруют, дабы ты осмотрел все горизонты их разума, а могут и утопить, а там и сопротивляться бесполезно, ведь ты в их воде чужак, не знаешь ничего, а они цари, хозяева, каждую рыбу на дне по имени кличут.

Василий Степанович все глядел на меня в ожидании ответа. С этим человеком я познакомился не так давно, но за этот не столь длительный период узнал о нем многое. Когда я задумывался о внутренних океанах, Василий представлялся мне совершенно другим: вместо соленой синей дали в его разуме сплошное болото, но такое же загадочное, неприступное. Погрузившись в его мысли, выбраться точно не сумеешь. Никогда он сам не станет никого звать к себе на мертвую землю; разве что сами люди, став одержимыми любопытством, горя желанием узнать истину того аромата тайны, который так и исходил от взгляда Василия, могут забрести в его мир, а там и пропасть совсем. Мне, по неизвестным причинам, удалось найти средь этих залежей мысленного торфа тропу, твердую и прямую, без прочих путей, перекрестков и обрывов – таким же и стал этот человек для меня.

Преодолев гору испытаний, предательств и измен, что упали на тогда еще неопытного Василия Степановича, он, хоть и не без трудностей, закончил обучение на физико-математическом факультете Новороссийского университета. Но был у него тот талант, который я считал на голову выше всех его прочих ученостей – его картины. Не было в моей усадьбе ни единой комнаты, где бы не висела на стене или не стояла бы в маленькой рамочке на столе изумительная картина с одной-единственной подписью на рамке: “Грузов В.С.”. Но убеждения Василия Степановича однажды его талант заморозили, и надолго. Конечно, и я не считал плохим иметь такие большие знания в столь непростой и мудреной сфере, но когда тебе что-то дано от природы – грех этим не воспользоваться, оттого птицы и летают, а не ходят по земле.

– Я не думаю, Василий Степанович, – наконец заговорил я, продолжая всматриваться в лица прохожих, – А утверждаю. Тому и есть причины.

– Помилуйте, Павел Михайлович. Чем же вы так не угодили, что теперь свою же душу на куски рвете?

– Думаете, этот рассказ будет иметь смысл?

– С момента нашего знакомства вы всегда вводили меня в курс ваших дел. Если ныне вам необходимо обдумать все лично, обходя стороной мнения прочих, то я вас не буду тревожить. Но если для вас это не такая тайна, то почему бы ей не поделиться с близким кругом, – он сделал небольшую паузу, – Ну, то бишь со мной. Вы, кстати, так и не рассказали мне до конца ту историю.

Я лишь бегал взглядом, обхватывая им то чистейший небосвод, то сверкающие глаза собеседника.

– Полноте-с, Павел Михайлович, времени у нас предостаточно, – проговорил с улыбкой Василий, взяв в руки чашку чая.

– Ежели вам угодно… Тогда слушайте. Про ту историю пока забудьте, ее я закончу позже. И, будьте добры, подайте мне вон ту книжонку.

I

Когда я впервые приехал в городок О.., первым, что так поразило меня, были нескончаемые дожди. Душа моя, как и у любого, со своими странностями: серые и мрачные дни приходились мне как раз. Именно этого мне не хватало после долгого отдыха в Екатеринодаре. Там, где солнце и песок, я нахожу лишь пару тройку счастливых дней, а за ними следует жуткая тоска по темному небу, лужам, грязным тропам и густым лесам. Но в О.. я прибыл тогда отнюдь не для морального отдыха от отдыха, как бы глупо это ни звучало; здесь меня ждала работа, новые открытия и свершения. Тогда я думал лишь об этом.

Те, кто здесь проживают, меня поначалу не столь интересовали, сколько нервировали. Когда я видел хмурые взгляды, подобные небу в эти дни, меня бросало в дрожь. Недаром мой давний друг говорил: “Суди о природе людей по природе места”. Хотя эту фразу я никогда не воспринимал всерьез и вечно искал противоречия. Но стоило мне начать совершенно бессмысленный разговор о чем угодно, хоть о погоде, как эти угрюмые лица точно расцветали. Не мне судить, были это искренние чувства и улыбки или простая маска, но такие явления заставили меня окончательно принять решение: “Я остаюсь здесь”.

Но то простые незнакомцы, люди, которых я вижу впервые и вряд ли еще встречу. А что же до знакомств?

Март того года был до того противен мне, что я брал с собой на улицу что угодно: книги ли, отчеты ли – только бы не видеть самой улицы: противный серый снег, лежащий редкими бугорками на траве, глыбы льда на дорогах, точно скалы, и, конечно же, небо – оно было ровно противоположно моему желанному окрасу – светлое, без единого облачка; а солнце так ярко светило, отражалось на остатках снега и ледяных коврах, ослепляя меня. Готов поклясться, что столь яркого светила мои глаза еще не видывали ранее. Но все эти описания природы ни к чему, не в них же дело, хотя поведать о таком лишним уж не будем.

А началось все во второй половине того проклятого месяца. Мой стол то и дело громыхал выдвижными ящиками, шуршал кучами важных бумаг, стучал тонкими карандашами и брызгал чернилами. Наведаться ко мне в один из дней решил Иван Константинович Глинский, полицмейстер. О своем визите он соизволил предупредить меня заранее в письме, что получил я на днях. Вот только с какими намерениями сей господин придет ко мне было для меня большой загадкой, но на размышления мне не хотелось тратить ни своего времени, ни здоровья нервных клеток. Гостей моя усадьба повидала много. Хотя сам по себе я человек крайне негостеприимный. Ну что уж здесь поделать, коли у всех интерес пробуждается, на грани с завистью: откуда у молодого человека такое имение, сад, животина и даже телефон. Один из мелких предпринимателей городка весь свой визит так интересовался аппаратом на моем столе. “Откуда же брать эти семьдесят рублей в год на эту вещицу? – все удивлялся он, уже скорее нервничая. – Да и больно вам это нужно, Павел Михайлович? Неужто письма нынче не в моде?”. А ответить должным образом я не смог, лишь улыбнулся и выдавил мелкий смешок.

Встреча с полицмейстером, вопреки моим ожиданиям, прошла отнюдь не плохо, хотя цель его поездки ко мне показалась мне крайне глупой. На пороге своего дома я встретил низкого мужчину с круглым лицом, глаза на котором были так малы, что казались двумя крошечными точками. Сидя передо мной за столом, он то и дело хлюпал чаем и протирал небрежные усы. Все его вопросы касались одной темы, от которой у меня уже кружилась голова:

– Откуда же вы берете деньги на всю эту роскошь? – крутил головой Иван Константинович. – Чем вы занимаетесь?

Только услышав этот вопрос, я уже мысленно возненавидел каждую потраченную на этот разговор минуту. Я пытался заглянуть глубоко в глаза полицмейстеру, чтобы увидеть, как его внутреннее море начинает резвиться, как дельфины его интересов выпрыгивают из воды и, как бы ухмыляясь, ожидая того, что сейчас его вопрос поставит меня в тупик, и я вот-вот вскрою свои карты, он станет героем, задержавшим коварного преступника, мошенника; но, видя мой совершенно спокойный взгляд, над его океаном разума сгущались темные тучи: начинался шторм.

Я совершенно непринужденным тоном рассказал о своих предприятиях, большая часть которых досталась мне от покойного отца, назвал имена почти всех моих лучших работников и чуть не проболтал “секреты производства”, в которых, тем не менее, все равно не было ничего запрещенного, за чем и охотился Глинский.

Его выражение лица, когда он садился в карету, напомнило мне обиженного ребенка, он словно надул щеки и гордо смотрел на город, хотя гордиться ему было нечем.

***

– Простите, что перебиваю, но разве это имеет отношение к нашему вопросу? – неожиданно перебил мой рассказ Василий.

– Имеет. Вы, хоть и знаете меня так же хорошо, как и я вас, но понятия не имеете об отношении города к моему лицу.

– Я так понимаю: полицмейстер получил жалобы от ваших бывших гостей и, надеясь раскрыть вашу “преступную карьеру”, прибыл к вам. Значит, доверием вы изначально не пользовались. Правильно?

– Не совсем. Доверием я, однако же, пользовался, но в кругах гораздо более узких. Вот о них стоило бы поговорить подробнее. Вам позже станет ясно, зачем я уделил в своем рассказе так много слов полицмейстеру.

Василий Степанович заинтересованно кивнул, хлебнул еще чая и снова смотрел на меня. А я ненавидел себя все больше, вспоминая глупые деяния, что совершил в этих рассказах.

II

Долгожданный апрель наконец-то сменил унылый март. А во мне снова появилась надежда на перемены. “Какие перемены мне нужны? – спрашивал я тогда себя. – В людях, – отвечал я моментально”. Таких изменений я ждал бы долгие годы, и если они вообще произойдут, то только перед концом человечества. Когда я говорил, что доверием я пользовался в кругах более узких, я имел в виду компанию из трех человек, ставших мне, при этом, семьей: такой же, как и я, предприниматель Грачев Кирилл Александрович, его родной братец Иван и писательница Екатерина Романовна Попова.

История моего знакомства с Грачевыми скучна и нелепа до безобразия, что не скажешь о наших дальнейших встречах. Впервые я увидел Ивана в здании банка. Тогда, впрочем, как и сейчас, в О.. активно шла торговля сельскохозяйственными продуктами. Куда только ни вывозили наши овощи и прочие культуры, где их только ни продавали, а главное для нас – сколько же прибыли мы с этого получали. Хоть посевы не были моим главным источником богатства, но упустить такой шанс было бы крайне глупо, тем более поля у меня имелись. Сам банк, в котором я увидел младшего Грачева, в нашем городке развивался благодаря этой торговле, а мы в этом ему активно помогали. Так что же нас в друг друге заинтересовало? Иван оказался очень разговорчивым, даже слишком, почему я изначально и подумал, что передо мной в очереди обычный крестьянин, своровавший темно-синий сюртук. Заведя со мной разговор, Грачев интересовался моим предприятием, давно ли я в городе и знаком ли с его братом. Узнав, что с Кириллом Александровичем мы никогда не виделись, он тут же приказал мне повидаться с ним, крича что-то о сотрудничестве. По правде, я представил Кирилла в качестве пожилого старика или, по крайней мере, состоятельного мужчины в возрасте. Но передо мной стоял с виду совсем еще зеленый парень, как позже оказалось, всего на год младше меня. Что меня поразило гораздо сильнее возраста – так это его судьба, которая была идентична моей. От родителей ему достались множества полей и иных предприятий, а жители города видели в Грачевых таких же мошенников, вроде меня. Полицмейстер(вот, почему я остановился на нем в прошлый раз) тоже приходил в их усадьбу по прибытии Грачевых в город, так же расспрашивал о богатстве и с таким же обиженным лицом покидал двор.

В общем, подведя итог знакомства с Грачевыми: я обнаружил, что в городе существуют подобные мне граждане. Теперь, когда самые подозрительные личности города сбились в одну стаю, это вызвало еще больше опасений у народа, а слуга полицмейстера не успевал передавать ему письма с просьбами “посадить мошенников как можно скорее”.

***

– Да, с Грачевыми вы меня уже знакомили. Ну, так, поверхностно. Я надеюсь, сейчас-то мы перейдем к самому делу.

– Для вас, как я понимаю, дело – Екатерина Романовна.

– Разумеется! Не из-за нее ли мы начинали наш разговор? Иногда вы любите вдаваться в подробности, Павел Михайлович.

– Без подробностей не бывает точностей – простая истина. Вы сами говорили: нам некуда спешить, так лучше вспомнить все тонкости истории.

– Я не против, Павел Михайлович, нисколько. Но вы сами будьте бдительны.

– Что вы имеете в виду?

– А то имею, что подробности – это хорошо, если за ними вы следите, а ежели отпустите вы их, то не поймаете, так ваши рассказы станут совсем затянуты и скучны. Точности бывают и без подробностей, если найти нужные слова и отсеять мусор.

– Прошу вас не беспокоиться об этом. Я говорю лишь столько, сколько считаю нужным в данной ситуации. Где-то могу сократить, где-то изложить подробно. Вы, Василий Степанович, человек образованный, но и я, вам известно, далеко не глупец. Лишнего никогда стараюсь не говорить. Вы меня знаете, я скорее чего не договорю, чем лишнего скажу.

Василий Степанович снова кивнул, дав знать, что готов услышать продолжение истории.

– Что вам, господин, – обратился я, слегка постукивая пальцами по краю стола, – известно о лицедействе?

III

С момента моего приезда в О.. прошло чуть меньше четырех месяцев. С тех пор дела мои изменились не так сильно, как кому-то могло бы показаться. А вот изменения в людях стали заметны гораздо сильнее, но было ли то на самом деле?

Тем, кто хоть раз побывал в этом удивительном городке, известно о том, какое славное лето наступает после долгих, изнурительных метелей. Как я говорил ранее, мне по душе хмурая, серая погода, дождливая. И то лето прекрасно совмещало в себе такие дни вместе с солнечными и теплыми минутами. Посидеть на скамье подле пруда и слушать журчание воды и птичьи голоса было для меня долгом каждого дня. Но, разумеется, дела откладывать ни в коем разе невозможно.

В один из таких дней, сразу после мелкого дождя, когда из-за туч показались первые солнечные лучи, я вновь бывал у себя во дворе, плавно перелистывая книги, иногда меняя их на парочку официальных бумаг. Слегка глянув в сторону, для меня стало неожиданностью увидеть бегущего в мою сторону кучера, держащего в руке что-то вроде мелкой бумажки.

– Павел Михайлович! – позвал он меня. – Меня попросили передать вам это.

Кучер протянул мне письмо, развернув которое, я прочитал о приглашении меня на некое собрание, проводимое Грачевыми в конце недели. Дел, которые стоили моего внимания, было немало, но посетить какое-то новое мероприятие хотелось.

– Кто тебе это передал? – спросил я кучера, то и дело переворачивая письмо в руке.

– Малец какой-то. Сказал, мол, передать вам, сударь.

Для меня было загадкой, почему Грачевы не сообщили мне лично о предстоящем событии, а прислали какого-то “мальца”. Но я не привык тревожиться по таким мелочам, поэтому стал размышлять о том, какие дела я могу отложить, а какие стоит выполнить непременно.

Прошло пару дней, и наконец настал момент выезжать к усадьбе Грачевых. Эти люди мне уже хорошо известны, поэтому я был уверен, что их комнаты сегодня будут полны гостей, шума, танцев, стихов и прочего. Не то чтобы я не любил всякие балы и прочие развлечения, скорее, наоборот, мне нравилось порой выбраться куда-нибудь, но каждый раз чувствовал некий дискомфорт. Из-за незнакомой ли это компании или по другой причине – не знаю. Даже сейчас, подъезжая к усадьбе, я наблюдал за текущими по небу облаками, а сердце мое билось так, точно топот бегущих рысью лошадей. Хотелось мне даже развернуться и уехать обратно домой. Но я уже привык, хотя, смотря на меня, сказать такое нельзя: выдавали меня трясущиеся руки и частое глубокое дыхание. Мне всегда приходило осознание, что это снова повторяется моя особая черта, но усмирить ее я не мог. Не знаю, замечали ли люди то, как я нервничаю, приходя в незнакомое общество, да и в знакомое, порой, тоже.

Как я и ожидал, усадьба была полна гостей, и, в чем я тоже оказался прав, основная масса людей была мне незнакома. Встречать меня подошел сам Кирилл Александрович, который так и не решился рассказать мне об истинной причине сего мероприятия. Он взял меня за руку и привел к публике, неожиданно прокричав, чтобы отвлечь толпу от бурных дискуссий.

– Господа! – привлек он внимание и остановился на мгновение, чтобы гости смогли найти хозяина усадьбы и приготовиться слушать. – Позвольте мне представить вам моего знакомого, столь умного, даже, я бы сказал, мудрого человека, – он указал целой ладонью на меня, а затем на гостей, как бы прося меня подойти ближе. – Павел Михайлович Муравьев, – вдруг он осклабился и продолжил. – Запомните его получше, с таким человеком грех не завести беседу. Только будьте осторожны в спорах с ним: это может плохо для вас кончиться.

Затем Кирилл так же неожиданно удалился, как ранее появился, оставив меня наедине с огромной толпой гостей. Самое сложное для меня – делать вид, что я спокоен, что мне вовсе не дико стоять перед таким большим количеством людей. Каждое лицо, каждый взгляд топил меня своим океаном, я начинал задыхаться, изо всех сил старался выбраться из воды, но дно становилось все ближе и ближе, пока я не коснулся его ногами.

Теперь я в их мирах. Вопрос лишь в том, надолго ли могу задержать дыхание.

Гости смотрели на меня, а я перескакивал взглядом с одной личности на другую. Чем-то все эти люди были схожи друг с другом, но каждое лицо смотрело по-разному: чей-то взор был таким гордым и даже высокомерным, у других – взгляд вежливого безразличия, а иные смотрели заинтересованно, отчасти ласково. Я подошел к огромному столу, отодвинул стул и присел, заняв место между мужчиной средних лет и молодой дамой. В этот момент я начал постепенно управлять своим дыханием, успокаивал тело от былого беспокойства и начал лучше изучать сидевших рядом со мной людей.

Мужчину средних лет, сидевшего справа от меня, звали Даниилом Семеновичем Игнатовым. Выглядел он даже старше своих лет, а все из-за редких седеющих волос и лица, выражающего такое особое недовольство, свойственное людям пожилым. Но, несмотря на это, он был из тех, кто смотрелся гордо и уверенно; порой застывал в одной позе так, что походил на памятник знатному генералу или философу. Он вечно поправлял свой темно-синий костюм, то и дело покашливая.

Слева от меня, как я уже говорил, сидела совсем молодая девушка, постоянно осматривающая всех гостей и сам зал. Ее взгляд был для меня необычным: в нем сочеталась некоторая гордость и абсолютная душевная теплота; он лечил, согревал, но в то же время точно ограждался от других. И даже это самое ограждение было не тем, каким я привык его видеть, и даже не таким, каким владею я, – оно было похожим на запертую дверь с грязным запотевшим оконцем. Попытаться посмотреть в это окно может любой, да вряд ли что-то увидит, а тот, кто сумеет открыть эту дверь, шагнет в другой мир, где найдет что-то свое и, может быть, приобретет и новое. Да, как можно было догадаться, этими странными и, может быть, нелепыми сравнениями я описываю Екатерину Романовну. А ведь, и вправду, она заметно выделялась среди всех других гостей, даже не могу сказать чем. Именно этим “чем-то” она и заинтересовала меня. Помимо умного и задумчивого взгляда она обладала изящными чертами лица, редко выражающими крайнюю степень эмоций, ограничиваясь легкими, еле заметными улыбками, удивлениями и испугами. Черное платье так красиво обтягивало ее стан, а ладони аккуратно лежали друг на друге.

Ее осторожный взгляд сопровождал меня с самого представления моей личности обществу, и сейчас, когда я присел рядом, она иногда осторожно поглядывала в мою сторону, но при этом без какого-либо смущения, словно проверяя, все ли со мной в порядке. Из-за этого я снова стал осматривать свои руки и пальцы: не трясутся ли они от волнения, от публики. Возможно, из-за постоянного моего осмотра своих рук, я выглядел еще глупее.

– Ох уж эти Грачевы, – усмехнулась она бархатистым голосом, подхватывая кончиками пальцев почти опустошенный бокал красного вина, – умеют, однако же, устраивать праздники в столь угрюмое время, – и вот она повернулась ко мне. Глаза ее блеснули золотом, свечами, отливались бордовым вином, глядели задумчиво, с некоторым интересом. В ее взгляде я уловил поразивший меня диссонанс, словно хищник окинул меня заботливым взором. – Вы Павел Михайлович? Наслышана о вас от наших с вами общих друзей. Я Екатерина Романовна, – совершенно не изменив лица, проговорила она, затем протянула свою тонкую худую ручонку. Едва ли смог я ровно удерживать дрожащими руками ее пальчики, дабы прильнуть сухими потрескавшимися губами к бледным костяшкам. Казалось, Екатерина заприметила мою излишнюю тревожность, и умилительно хихикнула, от чего меня пробило на пот.

– Будьте добры, подайте-с салатик, – обратился ко мне сидевший рядом Даниил Семенович. Не сразу я уловил его просьбы, но как только пришло осознание, сразу потянулся обеими руками к стоявшей в глубине стола посудине.

Никак не унимавшаяся дрожь в конечностях мешала, старалась выбить тарелку щедро облитых маслом овощей, и вот мои руки подводят меня – ледяные пальцы непроизвольно сжимаются, подталкивая салат в мою сторону, прямо к чистому сюртуку. Уже готов был я смириться с позором, настигшем меня в самый неподходящий момент (впрочем, бывают ли подходящие моменты для позора?), как руки Екатерины Романовны подхватили злосчастную тарелку так ловко, что ни один листочек зелени вовсе и не двинулся с места, сохранив прелестную картину гастрономического шедевра.

– Прошу, – протянула она блюдо Даниилу Семеновичу. Тот благодарно кивнул, словно и не заметив едва не случившегося провала.

Я был зол на себя. Сердце мое забилось чаще и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, запляшет на столе под всеобщий хохот, точно придворный шут. Не в силах был я направить свой взгляд ни на Екатерину Романовну, ибо считал себя виноватым растяпой в ее глазах, ни на других гостей, для которых, по своему тревожному мнению, я стал объектом насмешек (чего, конечно, не было на самом деле), потому вынужден был поглядывать на Даниила Семеновича, жадно накинувшегося на говяжью котлету с блестящими маслом овощами.

– Павел Михайлович, – обратилась ко мне Екатерина, – с вами все хорошо? – На сей раз мое беспокойство показалось ей вовсе не умилительным свойством, а требующим внимания недугом. – Не желаете пройтись? Здесь прелестные сады. Я уверена, летняя красота здешней природы придется вам по вкусу, – улыбнулась она, взглядом приглашая меня встать.

Я с превеликим удовольствием принял ее приглашение, поднялся со стула, оставив свою тарелку все такой же пустой и чистой, и протянул уже не такую дрожащую руку даме. Ощутив нежные касания ее пальцев, я онемел, по телу разливалась до того приятная дрожь, что не мог я устоять на месте, хотелось побежать прочь из этой озаренной желтым светом залы навстречу чему-то, чего не чувствовали ни душа, ни тело.

Сады Грачевых оказались поистине великолепны. Трудно было сказать, что произвело на меня большее впечатления: обилие самых причудливых цветов или пышные фруктовые деревья. Солнце еще не зашло окончательно, а луна не получила бразды правления в свои руки, потому по улицам разливался оранжево-розоватый свет, который столь приятно глазу отражался в капельках вечерней росы. Признаю, пейзаж довольно романтичный, и, не страдай я тревожной скромностью, посчитал бы просто необходимым сию минуту прочитать несколько стихотворения госпоже Поповой (такова была фамилия Екатерины Романовны).

Не буду скрывать, что она, видимо, тоже заприметила дивную природную красоту и так же нашла в ней некие романтические начала. Я же решил, что нет для меня иного способа смыть с себя то, что я посчитал позором, кроме как начать беседу с Екатериной. Так скажем, показать, что вовсе не такой я нелепый и дрожащий, каким показался при первой встрече.

– Давно я не видел таких закатов, – зазвучал мой слегка хрипловатый голос. – Последний раз – еще в Екатеринодаре. Когда жаркие дни сводили меня с ума, такие закаты были для меня единственным спасением рассудка.

Екатерина тихонько хихикнула, оперлась руками об ограду из светлого дерева и повернула ко мне свои яркие очи, полные в тот миг неведомой мне игривости.

– Не знаю, поверите или нет, но, лишь только увидела я вас, сразу поняла, что жару вы не переносите, – она оголила ровные маленькие зубы. – Нет, конечно, это далеко не первое, что пришло мне о вас в голову, но одна из составляющих тех мыслей. Вы смотритесь именно таким: открытый к людям, но запертый своими мыслями и страхами; жаждущий знакомств и чувств, но замкнутый в дверях своей усадьбы; гордый и принципиальный, но до ужаса скромный.

– Не стану отрицать, Екатерина Романовна, – я медленно закачал головой, бросая беглый взгляд то на стоящую рядом даму, то на покрытый вечерним светом сад. – Много вы сказали обо мне правды. Разумеется, не так поверхностны все эти качества, ни одно из них не взялось на пустом месте, и ни одно из них невозможно трактовать однозначно. Знаете, это, если привести грубую аналогию, – сны. Одни, проснувшись в холодном поту от кошмара, в котором видели смерть, будут месяцы вперед твердить о грядущих несчастьях. Иные же после подобных сновидений лишь скажут: “На счастье”.

– Аналогия, признаюсь, интересная, – ухмыльнулась Екатерина, поправляя воротник платья, – да вот только не совсем на вас она ложится. Если быть точнее, ложится не так, как хотели того вы.

– Не совсем понимаю, – вопросительно поглядел я на нее, приходя даже в некоторый страх и в то же время восторг от ее хитрой и гордой ухмылки.

– Вы, Павел Михайлович, открыты. Душу вашу разглядеть гораздо проще, чем сон, который забудется и исказится спустя мгновение после пробуждения, – через несколько секунд молчания она прибавила. – И этим вы мне нравитесь.

***

Протирая влажные после очередной опустошенной чашки усы, Василий Степанович задорно взглянул на меня, тихонько ухмыльнулся и с несвойственной ему юношеской веселостью покачал головой.

– Ну и ну, Павел Михайлович, – протянул он, пробегая глазами по всему моему телу, – вы, однако же, попали под влияние настоящей светской львицы. Кто же мог подумать! А я вас, если не запамятовали, предостерегал от подобных знакомств. Вы-то думали, что в сим страхе моем лишь шутовство и насмешка, ан-нет. Неужто надеялись вы отыскать страсть или, упаси Боже, чего серьезнее в тот миг?

– Если бы я знал ответ на ваш вопрос, то вряд ли терзал себя тем, от чего страдаю уже долгое время. Боюсь, идя навстречу Екатерине Романовне, я и сам не до конца осознавал, чего жду и на что надеюсь, потому поступал лишь так, как диктовало мне подсознание.

– Вот и корень зла, – гораздо серьезнее проговорил Василий. – Подсознание, милый мой, тот еще враг. Признаю, иногда оно способно на умные и поистине отважные решения, но гораздо чаще подталкивает к ложной тропе.

Я снова лишь кивал в ответ, стараясь не поддаваться излишним мысленным терзаниям, дабы вновь не впасть в глубокую хандру, в то болото, из которого едва выбрался.

– И что же, вы, если не изменяет память, начали рассказ с дискуссии о лицедействе, – Василий Степанович осторожно причмокнул, как бы с аппетитом от предстоящего моего рассказа. – Хотелось бы знать, где же именно оно было спрятано в глубинах души той утонченной девицы.

– Утонченной, – повторил я с нервной насмешкой. – Если таковое существо вы называете утонченностью, то, боюсь, у нас имеются разные толкования этого слова. А что же до лицедейства – неужели вы еще здесь не узрели этой сущности? Хотя, соглашусь, madame Попова умело скрывала свою главную черту за маской силы и уверенности.

IV

Более недели велась наша страстная и до неприличия откровенная переписка с Екатериной Романовной. Без всякого стеснения делились мы самыми личными подробностями наших биографий, не отдавая себе отчету в том, насколько уместно и безвредно упоминание подобных фактов. Тем не менее, ощутив каждой нитью души своей тот ураган чувств, поднявшийся над моим внутренним, до сего момента спокойным океаном, я и вовсе не замечал, как мною овладевала невиданная ранее пошлость. Лишь сейчас, трезво размышляя о произошедшем как о пьяном преступлении против себя же, я без особого труда разделяю принятые решения и сказанные фразы на “правильные” и “ошибочные”, но в те роковые дни мне мерещился лишь изящный девичий стан, напрочь убивший всякие моральные принципы.

В один из таких пьянящих дней я, ощутив прилив смелости (хотя, впрочем, не постыжусь упомянуть вновь о дрожащих руках и разрывающимся сердце при написании приглашения), посмел рискнуть спросить Екатерину Романовну о свидании. И все же отмечу, что, вполне вероятно, моя неуверенность и страх не позволили бы мне пойти на такое решение, если бы не явные, чуть ли не звенящие намеки госпожи Поповой.

Итак, вполне ожидаемо было то, что она с удовольствием приняла мое приглашение и сразу же в ответном письме назначила время и место для нашей встречи. Не совсем известно мне, ввиду отсутствия опыта в подобных делах, кто и когда назначает свидание, но нравственное мое воспитание все же подсказывало, что Екатерина Романовна вновь проявила инициативу и взяла в свои руки то, что следовало бы сделать мне. К столь господствующему ее положению надо мной я (к сожалению – что осознаю лишь сейчас) к тому моменту уже привык и потому это не вызывало во мне такого чувства стыда, от которого я сгорал немного позднее. Но к черту эти ненужные описания моих слабостей, о них сказано будет еще предостаточно.

Свидание наше назначено было на вечерний час в одном уютном ресторанчике. Это заведение обладало такой прелестной атмосферой, точно светилось спокойной, чистейшей аурой, так что я стал себя чувствовать здесь немного увереннее, чем на приеме у Грачевых. Пришел я ровно к назначенному часу, но госпожу Попову на назначенном ею же месте не обнаружил. Сразу же раскатились по сознанию тревожные мысли: “Она подшутила надо мной, решила проучить за мою нервозность и неуверенность, за страхи. А я поверил, вот же слепой болван!”. Шли минуты, тянувшиеся для меня вечностью, и, опоздав почти на четверть часа, Екатерина Романовна все же явилась в ресторан, обозначив свое появлением звонким цоканьем туфель, подчеркивая каждый свой шаг. Не знаю я, как трактовать ее нулевую пунктуальность, – излишняя ли это уверенность в себе или обесценивание чужого внимания – об этом судить каждому отдельно, а истину, боюсь, не знает даже сама Екатерина.

Гордо пройдя мимо заполненных пьяницами столов, она подошла к моему столику и остановилась, слегка склонила голову набок и смотрела на меня круглыми глазами, в глубине которых скрывалась игривая ухмылка.

– Здравствуй, – слегка вздрогнув, проговорил я, полный счастья от того, что теперь недовольные взгляды официантов наконец-то не будут более прикованы ко мне.

В ответ она немного кивнула, продолжая прожигать меня неуютным взором. Не понимая, в чем дело, я слегка нахмурил брови, отчего смотрелся, наверное, крайне нелепо. Екатерина Романовна медленно и даже величественно пожала плечами, и лишь в этот миг пришло ко мне осознание причины ее взгляда. Тут же поднялся с места, едва не сдвинув стол своим бедром, еле удержался на ногах и подошел к госпоже Поповой сзади, осторожно придерживал ее пальто, позволив ей снять его, после чего прибрал одежду на вешалку, прямо рядышком со своим пиджаком. Екатерина едва слышно вздохнула и присела за столик, не дождавшись того, чтобы я отодвинул для нее стул.

– Прелестно выглядите, – решил я сгладить неловкость момента комплиментом, который, пожалуй, пришелся даме по душе. Она слегка согнула уголки губ в спокойной улыбке и кивнула в знак благодарности.

Довольно быстро определившись с заказом, мы подозвали официанта, озвучили ему свой выбор и принялись терпеливо ожидать блюда.

– Вы молчаливы сегодня, – с улыбкой заметил я. – Вы себя хорошо чувствуете? Вас ничего не беспокоит?

– Я в порядке, спасибо, – словно отмахнулась она от проявления даже такой никчемной заботы с моей стороны. Отмечу и на будущее – госпожа Попова вовсе не могла терпеть какие бы то ни было попытки нежной заботы с чьей-либо стороны, за исключением некоторых правил этикета. – Просто выдались скучные дни, и обо всех интересных событиях последнего времени мы вдоволь поговорили в переписке.

– И как же нам поступить в таком случае? – как бы с шуткой спросил я.

– Не знаю, – пробормотала она, опустив уголки губ и пожав плечами, – я желала бы посидеть здесь в тишине и насладиться едой.

Эти слова острым лезвием прошлись по моей душе. Столь близко к сердцу воспринял я ее отказ от ведения беседы, с горечью принимал расставленные ею приоритеты, в которых, к сожалению, занимал далеко не первое место. До сих пор не могу сказать, в чем заключалась ее идея: согласиться на свидание, на которое сама же так яро намекала в письмах, соизволить прийти со значительным опозданием, чтобы в конечном счете заявить, что не питает особого желания к ведению беседы и предпочла бы насладиться едой и пьянящей атмосферой заведения. Впрочем, об ее идеях и взглядах можно размышлять сколь душе угодно, но прийти к хотя бы какому-то ни было логичному заключению крайне непросто.

Так и прошло наше свидание. Хотя я и не оставлял попытки завести диалог, придумывая все новые темы для обсуждения, но получал односложные ответы, которые скорее звучали как просьба умолкнуть и оставить Екатерину Романовну наедине со своими мыслями.

Думаю, не составило труда догадаться, что домой я вернулся в наихудшем расположении духа, и все, что я мог пожелать в то мгновение, – это полная тишина, то есть пространство для слез, которые горькой рекой протекали внутри меня. Я пролежал больным несколько суток, ел мало и без аппетита, в основном распивал кофей и вдыхал свежий уличный воздух сквозь распахнутое настежь окно.

***

Собеседник мой заметно побледнел и погрузился в уныние по вине моего рассказа, нервно постукивал пальцами по краю стола и трагично вздыхал. Казалось, вся эта история волновала и страшила Василия Степановича гораздо более, нежели меня. Вероятно, оттого так вышло, что я уже успел достаточно похворать из-за случившегося, и отныне все, что вызывает у меня этот рассказ, сводится в легкую дрожь и холодок по телу. Хотя признаюсь, что от некоторых воспоминаний все же становится дурно.

– Поверить не могу, что такие поступки имеют место быть в нашем мире, – прошипел Василий Степанович, отпивая свежего чаю. – Много встречалось мне дам самых разных наклонностей и нравов, порой до жути бестолковых или горделивых. Но такое воплощение чванливости слышу впервые. Неужели, Павел Михайлович, вы не осмелились напомнить ей, что l'orgueil est un péché mortel?

– Поймите меня, Василий Степанович, – жалобно протянул я, – не мог я с ней справиться, потерпел поражение, самое полное, какое только можно представить. Безоговорочно капитулировал пред ней. Не находил в себе смелости, дабы хоть напомнить о своем присутствии, а вы мне тут про смертные грехи упрекнуть призываете.

– Прошу простить меня, Павел Михайлович, но в голове моей вовсе не укладывается, как так вышло, что вы терпели и даже жаждали такое отношения к себе.

– Верите ли вы – сам того не знаю, словно злыми чарами околдован был, – схватился я обеими руками за голову. – А может, то были страхи и чувства, которые ранее считал для себя недоступными. Оно ведь знаете, как в юности бывает, все кажется, что одно лишь одиночество ожидает на всем пути. Потому лишь появляется шанс, пусть и полный такой мрачной похоти, так сразу цепляешься за него.

V

Как уже выразился в диалоге – не знаю, что на меня нашло и чем поразила разум мой и душу эта женщина, но я был ею по-настоящему околдован. Ни на секунду не выходила она из моих мыслей: я посвящал ее образу первые мгновения после пробуждения, находил место для мыслей о ней в течение всего дня, представлял ее изящный стан во время вечерних молитв и, засыпая, грезил о ее губах. Точно бес, вселившийся в меня, – иначе и не могу я описать произошедшее. Однако же, будь это теплые взаимные чувства иль нежная влюбленность в светлое создание, то я бы мог простить себе такое, посчитав сие за свойство моей романтичной натуры. Но то оказалось лишь страстью и необъяснимым влечением, не имеющим никакого великого чувства за собой. Мне вовсе неизвестно, способна ли была эта дама на искреннюю любовь, какую вечно я жаждал обрести. Но я слепо ей верил, о чем, очевидно, пожалел.

Итак, не спугнули меня ни дурные ее чувства и предпочтения на свидании, ни постоянные насмешки над моей кроткой и неуверенной натурой, ни даже холодные фразы, брошенные мне прямо в лицо. Проходили дни, недели, а я по-прежнему горел этим страстным желанием о ней, вел переписку и благоговейно ожидал каждый ответ ее.

Тем временем другие мои дела пошли наперекосяк. Не буду загружать излишними подробностями, которых и так допустил в своем рассказе слишком уж много, тем более что касаются они исключительно моих личных рабочих дел. Скажу лишь кратко – гнусный визит полицмейстера и бесчестное отношение многих лиц в городе ко мне и моему делу все же не прошли даром, и теперь все то мое дело рисковало оказаться навеки проклятым жуткой клеветой, которой трудно было не поверить. Из-за столь сильно ударивших по мне проблем, я вновь приболел, оказавшись и впрямь на границе выхода из здравого рассудка. Какими глупыми и ничтожными выглядели все те обвинения, но насколько близко принял я их к сердцу, да еще и словно намеренно сам же давил на себя, как бы говоря: “Один ты в этом городе. И даже малой доли помощи и поддержки получить не сможешь”.

И, точно сам черт шепнул мне в то мгновение на ухо хриплым голоском имя Екатерины Романовны. Да, несмотря на все то отношение ко мне с ее стороны, я верил в поддержку, которую она могла мне оказать, верил в то, что чувства, которые тогда окликал любовью, не оставят меня наедине с тревогой и проблемами.

Долго описывал я ей все, что так сильно беспокоило меня, по-настоящему изливал душу, открывал сердце и искренно верил, что, пустив ее внутрь, позволив оказаться в моем хрупком мире, я обрету покой, избавлюсь от мрака, который разлился в те мгновения во мне. Как же слепо я надеялся на то, что она наведет порядок в моем сердце, а не погрузит его в хаос. И что же, я действительно получил от нее поддержку. И пусть это были не такие уж теплые и нежные слова, которые желал сильнее всего получить, но даже такому проявлению внимания я был безмерно рад. И с того момента допустил то, за что одновременно хвалю и корю себя – я жаловался все больше, просил поддержку все отчаяннее, как бы открыто говоря ей, как сильна во мне жажда услышать наполненные ярким и теплым светом слова. И с каждой такой моей просьбой госпожа Попова становилась все черствее, поступая со мной как с – по ее же словам – “заслужившем такую участь”.

В прощальном своем письме она излила столько ненависти по отношению ко мне, что я и вовсе не мог сдержать слез и нервной дрожи. Не хочу я вовсе вспоминать того мгновения, потому опишу здесь лишь малую часть ее откровения:

“Знали бы вы, Павел Михайлович, какого непосильного труда стоило мне выслушивание никчемных проблем, которые, прошу заметить, вовсе меня не касаются. Я оказала вам помощь, на которую способна, но вы не остановились и решили, что вам дозволено все, в том числе наглая игра с моим внутренним здоровьем.

Я всегда предостерегала вас от того, что вы называете доверчивостью и мягкостью, ведь все это не более чем слабость. Вы слабы, особенно как мужчина. Если желаете поплакать, то, будьте добры, сделайте таковую мерзость пред иконами, но уж точно не перед женщиной. Раз вы еще совершенно не созрели, то дам вам наставление на будущее – запомните, женщины ценят лишь твердых, холодных и уверенных в себе, а вы – полная противоположность тем качествам.

Не буду скрывать, вы заслужили ту участь, которая вас настигла. Вы несчастны, оклеветаны и преданы, и все по вине вашей же слабой натуры. Если вам дорога жизнь и достоинство, то, будьте добры, немедленно избавьтесь от этих пороков. А коли не желаете, так будьте готовы, что вытирать ноги о вас будут все чаще.

А теперь прощайте. Прошу извинить меня за то, что влезла в вашу судьбу. С этого момента я исчезну из вашей жизни, раз и навсегда”.

***

– Мне действительно вас жаль, Павел Михайлович, – с легкой дрожью в голосе прошептал Василий Степанович.

– Ох, благодарю вас за чуткость, но не стоит, правда, – замахал я руками. – То, что произошло со мной, стало неким уроком, который действительно стоило усвоить. Начнем же с того, что, как вы сами знаете, с теми проблемами и клеветой в свой адрес я справился, и это уже стоит многого. Но вот с чем бы я не справился никогда, если бы не сие случившееся жалкое приключение моей души, – так это черты моего характера, укромные уголки сердца, которые так хорошо скрывались в тени одиночества. Они посмели выбраться на волю лишь в то мгновение, когда иная душа постучалась ко мне. Я вовсе не знаю, каким именем прозвать это явление – “опыт”, “взросление”, “твердость”. Хотя, впрочем, Василий Степанович, вам ли не знать, что никакой “твердости” в привычном ее проявлении во мне нет. Знаете, порою мне кажется, что госпожа Попова желала “перевоспитать” меня, убить мою мягкость и нежность, которыми так яро дышит моя душа, покончить с добротой и любовью к каждому. Возможно, на секунду она даже посчитала, что добилась своего. Но, к великому ее огорчению, в этой битве она потерпела поражение. Не могла она ожидать, что столь много во мне оказалось этого света, которым – спасибо, Господи – наделили меня небеса, потому и оборвала малейшие связи со мной. А я, пройдя через горечь расставания, вышел из этого ада еще более светлым и ярким.

Я ненадолго приостановил свою речь, чтобы промочить больное горло. Василий Степанович молчал, совершенно погрузившись в то, что я говорил с таким жаром, вовсе не желая перебивать меня.

– Она порвала со мной еще и потому, что посчитала меня серьезно слабее ее самой, – продолжал я потише, дабы не охрипнуть, – и, быть может, в чем-то она и впрямь сильнее. Но знаете, друг мой, что я хочу сказать на этот счет: я ошибся лишь в том, что позволил себе открыться с ней. Да, я осознал наконец, что слабым и открытым можно быть лишь с таким же слабым и открытым человеком. Сильного утомляют слабости другого. И как многие любят заявить в подобных ситуациях: “Противоположности притягиваются”. Чушь, абсурд и полная нелепица – вот, что эта фраза в сущности значит. Любовь не подчиняется физическим законам, а потому притягиваются не противоположности, а взаимные дополнения. Сила не дополняет слабость, она искореняет в ней идентичность, заставляя стыдиться себя. Я краснел из-за слов этой дамы, начинал ненавидеть себя за то, что я будто бы слабее, но на самом деле я оказался просто более живым, настоящим и чувствительным.

– Вы правы, Павел Михайлович, – вдруг все же решился на комментарий Василий. – В этом, как ни в чем ином, абсолютно правы. И помните: то, что описали вы – вовсе не слабость, а способность видеть в мире нечто большее, чем красивые обертки и громкие слова.

– Да, это так, – продолжал я, – и madame Попова посчитала, что может избавить меня от такой слабости. Для каких целей – мне неведомо. Но в чем, скажите мне, суть такого холодного отношения к людям, к которому она пыталась меня приучить? А уж тем более – в чем суть такой любви? Никогда не откажусь я от тех своих мыслей, что вся суть любви в открытости. Быть сдержанным, твердым и холодным можно и с незнакомцами – хотя, впрочем, даже такое мне не приходится по душе – а близкий человек для того и нужен, чтобы открывать с ним ту часть себя, которая скрыта под слоем “необходимой” твердости; обнажить чувства, пустить в свое сердце, веря в то, что этот человек согреет тебя. В этом и проявляется истинная любовь. “Ваш” человек в ответ на такую искренность укроет своим теплом и заботливо смахнет слезу с ваших глаз, а “чужой” – лишь обвинит в слабости.

Василий Степанович молчал и даже не собирался дополнить какими-либо словами мой законченный монолог. Одна лишь глубочайшая тоска проглядывалась в глазах его, словно над просторными болотами необъятной души тихо закапал мрачный дождь – реквием по упущенным возможностям, разбитым мечтам и оставленным без внимания “случайностям”.

Не бывает случайностей в нашей жизни. Каждое событие, каждый человек приходят к нам с одной лишь целью – провести туда, где мы нужны, и дать то, в чем нуждаемся, даже если для этого потребуется пожертвовать чем-то очень важным. И все же, эти жертвы однажды оправдаются. Потому, если кто и покинул ваш путь, да еще и столь неожиданно и больно, это значит только одно – он сделал в вашей жизни все, что от него требовалось.

И лишь те, кто по-настоящему нам нужны, остаются навсегда.