Во имя Солнца (II)

Есть у нас в Вечернем корпусе сад. Запущенный, никому не нужный сад, само Солнце, наверное, не знает, зачем и кто приказал его высадить. Утренний корпус за ним не смотрит, ему и так хватает забот, а нам уж тем более недосуг яблоки на компот в мешки собирать. Некоторые ветки обломились под тяжестью плодов. В голубоватой траве пёстрыми пятнышками виднеются жёлтые груши, тёмно-фиолетовые сливы и крошечные ярко-красные точки разбившейся о землю переспелой черешни. Мы, конечно, сюда частенько ходим осенью – набрать яблок или слив себе на лакомство, но не съедаем и половины, и остальное гниёт в траве. Прорастают новые молодые деревца, которые никто не прореживает. Старые сохнут, прекращают плодоносить и порастают лишайником. Тропинки давно заросли. Только отражённые слабым эхом голоса редких гостей зловеще звучат в этом саду.

Местами здесь попадались таблички, как в саду при Полуденном корпусе. Цитаты из книг и законов, какие-то грустные пророчества с непонятным смыслом, словом, вся эта любимая полуденными ребятами чепуха, а для нас – бесполезно качающиеся на сильном ветру куски древесины.

«Отвергнутый да не отвергнет, и обиженный да не затаит в сердце зла».

Единственная табличка, смысл которой я понимал полностью, была именно такой.

Мне её всегда хотелось по-тихому спереть, хотя причин этому вроде не было. Вешать её над кроватью я не собирался. Прибивать на дверь кельи тоже. Вытаскивать в тяжёлые времена из-за пазухи разбухшую от сырости доску и сентиментально перечитывать единственную строчку тоже не хотелось.

В чём угодно могу я каяться – и во вранье, и в драке – но вот воровством никогда не грешил. И почему я так хорошо помню эту глупую табличку?

***

У Солнце были такие слабые руки, что только невнимательный дурачок вроде меня не сумел разглядеть в этой слабости последствия сытой жизни в замке с кучей слуг. Она даже своего веса не могла подтянуть и, забираясь на деревья, могла по две минуты нелепо барахтаться, пока не получалось упереть ногу в ствол и оттолкнуться, перебрасывая тело на ветку.

– Что ты зубы скалишь?! – шипела она, снова сорвавшись и нелепо повиснув на толстой яблоневой ветви. Соскользнувшая левая нога болталась в четырех локтях от земли. Руками она ещё цеплялась, изо всех силёнок напрягая плечи, но сдвинуться не могла даже на палец. До ствола было далеко, упор для ноги не найдёшь. – Помоги мне!

– А мне что за это будет? – лениво спрашивал я с земли. Бесконечно подсаживать её на деревья, а потом с них же снимать меня уже порядком заколебало. Я достаточно умаялся на тренировках, не хватало ещё по саду ей в угоду скакать.

– Благодарность Солнце-бога! – огрызается она и в ту же секунду падает. Приземляется на зад, айкнув от боли, и ещё минуту сидит, пытаясь отдышаться.

– Не сломала?

– Ветку?

– Себя!

– Не, себя я только унизительно ушибла. – Солнце поднимается и с оханьем выпрямляется. – Небесный собрат меня храни, как теперь сидеть за обедом?

– А ты не сиди. Ты стой в трансе, как настоящая принцесса. – Солнце на мою фразу бесится. Снова заводит, что вообще-то она и есть настоящая принцесса, а я уже надоел подначивать.

Но я ей не верю. Никогда всерьез не верил. Солнце-бог – он далеко, он высоко, до него не докричаться и не прикоснуться. А эта… пигалица, жреческая внучка, заигравшаяся Тени знает во что. Но так даже лучше. Солнце-бог мне не сильно-то и нужен – пусть он светит на небе, посылает далекие чудеса, а меня не трогает. Бога я никогда не любил той искренней любовью, какой нас призывали пылать в храме. Я его слегка боялся и надеялся, что он мне даст прожить мою жизнь как мне самому нравится и не сунет вездесущие пальцы-лучики, путая мне карты. Да и что за бред собачий – любить бога? Кого там любить? Клубок огня, в небе зависший, который требует от людей неслыханных подвигов, который нам приказывает, как король слугам? Я-то и королевских указов слушаюсь, но вот любить королей я от того обязанным не становлюсь.

А Солнце была другим делом. Она мне нравилась, она ничего не требовала, и дружить с ней было куда проще, чем придумывать себе друга-бога. Не может быть, чтобы бог был таким. Я же совсем тебя не боюсь.

Как много у Солнце-бога слуг. Как мало, наверное, у него, бедняги, друзей.

Я когда узнал – испугался, что из жёлтых глаз подруги за мной всё это время следил бездушный и непостижимый бог. Сбежал и порой потом мучался вопросом, какой же из образов был настоящим – нашедшей пристанище в человеческом теле высшей силы, которую нужно бояться, или всё-таки образ девочки, которая караулила меня после тренировок?

А может, истина была где-то посередке.

Знаю только, что Солнце всегда говорила: у меня много слуг, но со мной не дружат даже мои фрейлины. И знаю, что я от неё отказался, сбежал. В замке всё чудилось: но Ястреб же её не боится, Ястреб стал ей другом, а чего тогда испугался я?

Но и Ястреб оказался не лучше, немногим смелее.

Мы потом, когда всё это с собратьями обсудили, мы решили всё-таки, что виноваты все трое. Я виноват, что Яську подначивал, Яська – что разболтался, чепухи наплёл, и даже Кречет чуть-чуть виноват – что Солнце привёл без предупреждения, обеспечил нас свидетелем. Только Солнце не была ни в чём виновата. Я и её попробовал пару раз обвинить, но наш умник делал такие страшные глаза и так истово осенялся рунами на мои слова, что было ясно: Кречет всё ещё считает Солнце безгрешной и безвинной жертвой чужой жестокости.

Стыдно всё же. Из мстительности же мелочной, из желания ответить на надоевшие подколки стал Ястреба перед его корпусом дразнить. Мог бы и удержаться. За язык меня не дёргали.

Но я так хорошо помнил свой собственный страх – узнают, что дружил с принцессой, начнут считать Тень знает чем отмеченным, дразнить зверушкой будут, считать, что меня как ручную крысу при себе таскают. У нас вон в корпусе Воробья «настоятельским пасынком» дразнят, чуть что – «ну так Ворбу Дроздовик и не такое спустит, своему любимчику хренову». А тут даже не настоятельский, а королевский любимчик.

Ястреб брехал, как злая собака, и Солнце в ответ на его лицемерие разбрехалась не хуже. «Этого двуличного» даже в башню не пускали дальше первого этажа.

Теперь у нас было всё, что нужно для счастья: утраченное доверие принцессы, которая нас больше даже за порог своей комнаты не пускала; впавший в уныние Ястреб, который отказывался от еды, целыми днями лежал мордой к стенке и исповедовался этой стенке в одном и том же грехе; ошалевший от недосыпа Кречет, которого едва не оставили единственным охранником, но он сумел меня случайно в башню вернуть.

Видеть нас в своих покоях Солнце больше не желала и выгнала обратно в коридор. Причем Кречета выгнала вместе с его клятым креслом, к которому он прирастал во время своих дежурств. Кресло поставили напротив двери и объявили постом охраны. На третий день возле кресла откуда-то появился стол, и страшно довольный Кречет теперь целыми днями совмещал приказанное с полезным и то читал, то переписывал от руки какие-то главы из книг. На пятый день у Кречета уже была своя посуда, аккуратно сложенное на кресле одеяло и занавеска, которой он прикрывал окно по утрам во время дрёмы. Солнце обалдела не меньше моего. Такими темпами за порогом принцессиной спальни должна была вот-вот вырасти ещё одна комната, которую Кречет объявит своей и начнёт жаловаться, что какая-то пестроволосая девица ходит через его келью, как через коридор. Оказалось, что Кречет каким-то образом спелся со стражниками и стражники ему по доброте душевной помогали обустраиваться. Особенно усердствовал один из десятников. Трижды я приходил проведать Кречета и обнаруживал их то беседующими на богословские темы, то разделяющими трапезу. Последней каплей стало, когда этот десятник начал ходить в свободные часы играть с ним в карты. Тут уже даже Солнце не вытерпела – потребовала поделить сутки на две части и меньшую отдать мне, потому что Кречет достал проповедовать десятке Волчара богоугодный образ жизни прямо у её порога.

Я хотя бы со стражей дружбы не водил. Они меня с первого дня недолюбливали, а уж после того, как в моё дежурство пропала Солнце и, разыскивая её, погибли двое из нашей башни, в конец обозлились. Десятник Сапсан так вовсе до сих пор звал «диким глупым кочевником». Второго десятника, Волчара, я сам недолюбливал и про себя звал «ряженым бродягой». Странный он был, Волчар этот. Будто малость не от мира сего, чудо ли, что с Кречетом спелся.

– Почему бы ей вовсе нас не вышвырнуть, как предыдущих посланников, раз мы впали в такую немилость? – непонимающе спросил я, когда случился редкий момент и мы все трое оказались в сборе. В Новый замок снова приехал Сокол, и Солнце ушла пить с ним чай, не забыв перед этим выгнать Кречета из башни.

Ястреб, похожий на закинутый на кровать туго набитый мешок, полусидел, опершись на стену и пялился в пустоту. Изредка он опускал глаза на лежащий у него на коленях чёрный молитвенник и во что-то мучительно вчитывался. Или делал вид, что вчитывался. Я успел мельком заметить, что молитвенник переведён на северный язык и даже я едва-едва понимал, где какая молитва. Спрашивать же у Ястреба, почто он вцепился в нечитабельную книжку не хотелось – ещё швырнет её на пол и снова к стенке отвернётся, пускай лучше северные закорючки рассматривает.

– Потому что вместо нас господин Сокол пришлёт других монахов и пляски с изгнанием придётся начинать сначала, – отозвался Креч, вешая на деревянный крючок у двери свою накидку и украдкой вытирая рукавом слюну с подбородка. – У Ястреба и так не самая лучшая репутация в храме, да и ты, Беркут, уже оплошал, упустив Солнце во время большой охоты одержимого. Вас могут выслать в провинцию, чего вы, я полагаю, не хотите. Принцесса же… – полуденный неловко потянулся, – никакого зла она вам не желает. И проблем вам создавать тоже не хочет.

– Но и в башню меня не пускает, – мрачно отозвался Ястреб.

– Тебя не пускают, потому что даже Снежку ясно, что, допущенный на этаж, ты снова будешь ломиться за порог и лезть со своей болтовней. По словам же госпожи Солнце, ей это двуличное внимание не нужно.

Ястреб на полминуты задумался, то и дело поглядывая в свой молитвенник. Словно сверялся с ответом.

– Буду, – со вздохом согласился он. – Но буду именно потому, что внимание мое не двуличное. И я бы не поменял своих привычек оттого, что меня застукали за брехней. Если бы я был таким лживым паскудником, разве стал бы я так рваться обратно в башню, а? – Яська с надеждой посмотрел на Кречета, но тот лишь плечами пожал.

– А я тут при чём? Если тебе угодно получить моё прощение и разрешение, то я прощаю тебе все твои проступки с должным для моего корпуса смирением и разрешаю вернуться в Предрассветную башню. Но на происходящее никак повлиять не могу.

Меня аж тряхнуло от злости. Повлиять он не может, праведник клятый…

– А тебе-то и хорошо, да, баловень ты солнечный? – с вызовом спросил я, поворачиваясь к криворотому. – Тебя, кругом правильного, оставили.

– А я не притворялся другом Солнце-бога. Сразу назвался слугой и совершенно не возражаю против сложившегося в башне порядка, – Кречет взмахнул рукой, будто проповедь нам читая и почти сразу пошатнулся, едва не опрокинувшись на кровать. Выровнялся, замолк, прижимая пальцы левой руки к виску.

До Солнечного Дня оставалось меньше недели, и Кречет готовился к этому славному дню каким-то странным способом. Пост его быстро перетёк в настоящую голодовку, и никакого как будто даже не смущало, что шатающийся от слабости монах станет смешной помехой для одержимого.

– Креча, будешь хлебушек? – не удержался я, беря со стола ломать посоленного хлеба и помахивая им, как подачкой для собаки.

– В трёхсотый раз благодарю тебя за заботу и напоминаю, что соблюдаю пост перед Солнечным Днём, – сдержанно ответил тот, но на хлебе невольно взгляд задержал.

– А если с сыром?

– Беркут. Всем присутствующим уже ясно, что твоя якобы забота является скорее издёвкой. Может, прекратишь?

– Не хочешь сыру? А хочешь, я тебе хлеба в молоко накрошу?

– А может на хрен сходишь? – неожиданно быстро сорвался полуденный и тут же замолчал, и сам недовольный своей вспышкой.

– О! – я откусил от ломтя половину и, жуя, повернулся к Ястребу: – Слыхал, Яська? Постник! И маковой росинки в рот не берёт, а на деле язык хреном перемазан. Вот тебе и святое терпение Полуденного корпуса…

– А он не виноват, что мы дураки и впали в немилость, – вяло ответил Ястреб. – Так что прекращай задирать людей, а? Мне тоже кусок в горло не лезет, мне хлебушка предложить не хочешь?

– А у тебя не пост, – с вызовом перебил своего защитника Кречет. – У тебя дурь, уныние и попытка нами манипулировать, продиктованная надеждой, что я пожалуюсь госпоже Солнце, как ты себя голодом моришь, и она сжалится да назад тебя пригласит. Ничего общего с достойным умерщвлением плоти и отказом от лишней пищи во имя очищения духа.

Ястреб от такой отповеди замер, вытаращив глаза, вхолостую открыл-закрыл рот. Кречету видать показалось, что так он проявил раскаяние в хитрости.

– В этом году у меня и так не подготовка к Солнечному Дню, а балаган. В храм отлучиться не могу, на службах не бываю…

– Давай ему ночью сала в рот напихаем, – вдруг серьёзно предложил Ястреб, обернувшись ко мне. – А то от нашего умника так праведностью разит, что даже Солнце-богу неловко. Хоть пост ему собьем, может поскромнеет.

– Я вообще-то иду путём святости.

– Вот святая скотина, – сквозь зубы процедил я себе под нос. – Хоть вместо быка тебя на Заклание предлагай, безгрешную тварь…

– Я ещё и слышу прекрасно! – полным оскорблённого достоинства тоном заявил Кречет.- А твои шутки, Беркут, неуместны.

Я только вздохнуть ему в ответ смог. С дураком ругаться – полбеды, а вот с ругаться с дураком, который себя умнее всех считает – врагу не пожелаешь. Ну его, умника теневого.

А если серьёзно, то интересно, как случится в этом году провести Заклание.

Солнечный День не зря звали главным праздником года. Летние ночи и так коротки, а перед Солнечным Днём она длится едва ли несколько часов. Иногда ещё праздник этот звали Днём Солнечного Бодрствования, считая, что именно в эти сутки Солнце-бог становится внимательнее к нашим молитвам, ну да в народе крепко засело именно просторечное «Солнечный День» или «Солнцев День». Людской род старался в обозначенный праздник показаться богу во всей своей красе – устраивались пышные гулянья и ярмарки, дома и улицы украшались, люди принаряжались, менялись подарками и добрыми напутствиями, службы в храмах гремели такие, что слышно было по всей стране.

– Солнцев День, – назидательно произнёс Яська, вчитавшись в северный молитвенник, – был установлен издревле, как праздник благодарности и света. Шумно отмечая этот день весельем, плясками и пением, дети Солнца благодарят небесного отца за подаренную жизнь, показывают, как умело они ей распоряжаются. В этот день не проводят казней и наказаний. По многим святым книгам блуждает мысль, что в посмертии каждый день станет Солнцевым Днём, наполненным радостью и светом. Добрым знаком считается жара в этот день – она показывает, что не затухает огонь веры. Добрым знаком считается дождь – предвещает прощение всех грехов и обновление духа. Добрым знаком считается туман – он обещает защиту от зла и постижение новых тайн. Добрым знаком считается…

Всё, подумал я, перестав вслушиваться. Абсолютно всё в Солнцев День – добрый знак. Иногда мне хочется, чтобы случился град со снегом – просто ради любопытства, как истолкуют этот добрый знак жрецы нашего храма.

Понимание, что Ястреб «читает» молитвослов на северном языке пришло только минуты через две.

-…дальше вы найдете молитвы, нужные для достойной встречи Солнцева Дня, – завершил цитату совун, выдыхая и закрывая книжечку. – Лично мне уже не поможет стать благодарным и радостным даже тысяча песен и пятьсот гуляний. Каждый год одно и тоже. Думаешь – ну уж к этому лету я стану лучше, красивее, сильнее духом, меня возьмут на Заклание Быка, а на деле лежишь в преддверии праздника на кроватке, как дохлый воробышек, и хочется, чтобы вовек этот праздник не наступал.

– А у меня ведь были в этом году все шансы поехать, – нехотя поддержал я разговор. Стало вдруг обидно за потраченную возможность. – В том году был приглашён, но по случайности не срослось. Думал, в этом… – я вздохнул, умудрившись как-то наслоиться своим вздохом на Яськин, такой же горестный и потерянный.

Заклание Быка проводится в Лайвинске, «старой столице», что была сердцем страны до появления Ярограда. Самая известная и яркая часть Солнечного Дня, каждый хотел бы там побывать. В огромной долине подле Лайвинска, которую зовут Жертвенной, окружённой гигантскими камнями и почти слившимися с землёй руинами старых храмов, творится главная жертва года. Королевский Жрец спускается в Жертвенную долину, во впадину в центре, что зовётся почему-то Дном Котла, и ему навстречу выпускают жертвенного быка. Я читал, что у южан, живущих за морем, и северян, обитающих за горами, тоже есть множество ритуалов с жертвоприношениями – но жертву там связывают, а зачастую и вовсе приносят мелочь – зайчика или уточку. Если и решаются подарить богу быка, то собирается целый отряд воинов, а жрец-жертвователь трусливо прыгает за их спинами, ожидая, пока быку выкрутят голову и подставят горло под лезвие.

Трусливая вера трусливых людей. Наш Сокол стоит против разъярённого зверя один на один – и на первый взгляд не так уж много у него шансов молитвой зажечь святое пламя прямо на живой плоти. Мы никогда не приносили жертв, убивая лезвием. Наше святое оружие – пламя.

– А ты, умник, как? Не огорчен, что на Заклание не поедешь? – без злого умысла спросил я, слегка поостынув и вправду желая просто продолжить разговор.

Но Кречет вдруг брезгливо сморщился, махнул на меня рукой и ответил с явным пренебрежением:

– На Заклание? Что я там, скажи на милость, не видел?

– То есть ты был на Заклании? – я не к месту вдруг вспомнил, что точно не в прошлом году: именно с прошлого лета у меня осталось чёткое вспоминание о праздничной службе и том, что Кречет стоял рядом с Телеем, они оба долговязые, сутуловатые, как близнецы около алтаря торчали, вот и запомнились. – В позапрошлом году?

– В том числе в позапрошлом.

– Серьёзно? – я обернулся к Кречету, ожидая пояснений. – То есть, даже не один раз?

Полуденный молча показал мне четыре пальца.

– Брешешь! – не поверил я, мотнув головой. Яська мне уже успел разболтать, что Креч только выглядел шибко взрослым из-за роста и смазывающих возраст уродств. На деле ему было лет двадцать, и очень немногие в эти годы могут похвастаться хотя бы одним присутствием на Заклании, а уж четырьмя… – Каждый год, что ли, ездишь?

Кречет прямо ответить не пожелал. Замялся, туманно ответил что-то о том, что две поездки подряд – в позапрошлом году и в летом перед ним случились скорее по милости господина Сокола. Откуда взялись ещё две толком не ответил.

– Сколько тебе, говоришь, было в первую поездку?

Умник замер, будто на самом деле вспоминая, уставившись куда-то в сторону и чуть шевеля пальцами.

– Девять, кажется.

– Брешешь, – с удовлетворением подтвердил я, сам себе кивая. – Туда детей не пускают.

Даже монахов младше двадцати лет берут редко и только с поручительством от старших.

– Пускают, если это дети жрецов, – всё так же вяло отозвался Ястреб. – Настоятель Небомир своих шестерых каждый год возит на бычка смотреть, хотя старшей из них от силы лет двенадцать.

Я снова уставился на резко замявшегося Кречета. Что ж это выходит, он – тоже сын жреца?

По правде говоря, у меня даже удивления изобразить не вышло. Я бы скорее удивился, узнав что Кречет сын пекаря или кузнеца, а так по нему всегда было видно, что его в храме воспитывали.

– Так ты сын жреца?

– Не хочу об этом говорить.

– Да или нет?

– Я не хочу об этом говорить, – аж охрипнув от злости повторил Креч, так вперившись в меня пожелтевшими, злыми глазами, что я предпочёл пожать плечами и отвернуться. Ещё подпалит мне со злости волосы, фанатик хренов…

Огрызается ещё поди, постник-праведник доморощенный. Ну ничего, я уже за прошедший месяц хорошо усвоил, что Кречет поболтать далеко не дурак, если языком зацепится, так ещё хуже Ястреба метёт, ничем не заткнуть. Рано или поздно обсудим с тобой, каково быть жреческим сыночком, а пока мне хватит и побасенок про Заклание.

Про жертвоприношения Кречет вправду рассказывал охотно, не скупясь на подробности – про запах палёной шерсти и горелого мяса, и предсмертный вой чёрного зверя, и господина Сокола, в одной рубахе и штанах, босиком и без гривы, отчего были видны его серебристые волосы. Взмах посоха, птицей взвивается к небесам молитва и во лбу быка вдруг возникает клубок пламени. Миг – и шкура зверя пылает.

Сказитель бы из Кречета, не отличайся он кривой рожей, вышел бы вполне справный. Даже странный выговор не мешал, да и, говоря по чести, я давно уже перестал этот выговор замечать и переспрашивать вроде бы невнятно произнесенные слова.

Яську же не впечатлили даже россказни. На Кречета он глядел с вежливым вниманием думающего о своём человека. То ли пытался изобразить помутнение рассудка от голода, то ли преддверие обморока.

– Да расскажи ты уже Солнце, как Ястреб тут страдает, – не удержался я, устав от того, что рассказы про Заклание то и дело прерываются судорожными вздохами «умирающего» Яськи. – Он же облезет скоро, так старается тебе уподобиться – сидит голодный, уткнувшись мордой в молитвенник, и взгляд недовольный, как у обворованного.

– У меня взгляд как у обворованного? – неприятно удивился Кречет.

– Ага. Как будто у тебя последний кусок хлеба упёрли, – вяло отозвался Ястреб. – Ты, умник, тоже неправильно голодаешь. Вот я читаю тут: соблюдать пост нужно с сердечным вниманием, с бодростью духа и разума, обращаясь душой и телом к Солнце-богу. А тебя шатает от голода, как пьяного, ходишь целыми днями сам себе вслух напоминаешь, что надо голодать до Солнечного Дня.

– Я не первый раз соблюдаю долгие голодовки, не являются иск…

– А я повторяю: дрянь, а не голодовка, выходит. Начинай есть. Ты последний охранитель Солнце, если ты ослабеешь, кто одержимого ловить будет?

Я уже мысленно приготовился терпеть новую перебранку, но тут Кречет меня удивил. Вздохнув, он осенил себя руной Солнца, грустно покивал и вдруг выдал:

– Как скажешь, Ястреб. Раз со стороны это действительно так выглядит, не вижу смысла продлевать свою духовную неудачу. Беркут, дай хлеба.

До последнего казалось, что Креч издевается или отвечает ради того, чтобы Яська отцепился. Но нет, протянутый кусок хлеба он принял с благодарным кивком и, умудрившись одним укусом отхватить две трети, принялся жевать, впервые на моей памяти не отвернувшись. Ястреб смотрел на жующего полуденного с одобрением.

– Бульона тебе принести? Или хотя бы молока, если всё же будешь от мясного отказываться?

– Принеси, – с прежней покладистостью отвечал Кречет. Яська тут же поднялся, осторожно положил свою чёрную книжечку на подушку и заспешил к выходу.

До последнего ждал, что упрямый Кречет сейчас, стоит двери закрыться, выплюнет непроглоченный хлеб себе в ладонь, пробормочет «отстал наконец, сова безмозглая…», и продолжит начатый ранее разговор, но тот спокойно продолжал есть – уже с меньшей жадностью, но так же охотно.

– Ты Ястреба слушаешься? – не удержался я. – Брехливый двухрунка тебе теперь заместо авторитета?

– Только его и стоит слушаться в подобных вопросах.

Я встал, прошёлся по комнате, поднял с подушки книжечку Ястреба. Память не обманула: молитвенник был на северном языке, по-нашему там было повторено только название и одна-единственная зализанная фраза «Во имя Солнца!» в начале.

– Но он позёр, – непонимающе фыркнул я, листая книжку. – Делает вид, что читает, а сам придумывает из головы. Чудо, что красноречия хватает. И у него вправду не голодовка, он на жалость давит.

– Да нет, формулировки верные. Он их читал, а не придумывал.

– Книга на северном.

– Знаю. Это называется «ловец молитв».

– Чего? – я непонимающе обернулся на Кречета. Кажись, он умудрился отяжелеть от ломтя хлеба. Полулежал, прикрыв глаза и сцепив в замок руки, смотрел в никуда и будто бы даже улыбался.

Кречет заговорил. Благодушно, сыто, просто чудо, что с голодным человеком может сделать какой-то там хлебушек.

Их называли «ловцами молитв». Эта способность совершенно точно была у принцессы Солнце и у старейшины Лучезара, за других Кречет ручаться не мог. Ну, и у Ястреба, как оказалось. Говорил, что первыми ловцами стали чистые сердцем чужестранцы, услышавшие проповеди наших жрецов и сумевшие понять чужой язык в той мере, которая позволила дословно расслышать святые слова. Способности понимать бытовые разговоры у них не возникало, но именно молитвы они различали легко – сказанные или написанные на неизвестном для них языке. Говорят, ловцы даже не понимали, что слышали или читали чужую речь – если разговор шёл о боге. Среди же коренных жителей равнины способность эта проявлялась внезапно и просто: они переставали различать оригиналы и переводы священных книг, обретали способность равно хорошо понимать оба варианта.

И Ястреб был «ловцом молитв». Как-то глупо. На кой Солнце-богу наделять эту бестолочь подобным даром?

– Только Ястребу не надо об этом знать, пожалуй, – размышлял вслух Кречет, сам себе кивая. – Ты ведь ему не расскажешь?

– Что у него книжка на северном?

– Что он малость блаженный.

– Блаженный? – блаженными для меня были впавшие в радостный и набожный маразм старички, которых, несмотря на их сумасшествие, а отчасти и благодаря ему, не могла коснуться никакая Тень. Примерно это Кречету я и сообщил.

– Считай, что Ястреб родился таким старичком, – заявил он в ответ. – Он может прочитать молитву или любой отрывок из священных книг, на какой бы язык она не была переведена. Я при нём читал молитву на горском языке, и он только спросил, почему я запинаюсь и говорю медленнее обычного. Он даже не понимает, что читает или слышит чужую речь. В горах это умение называется «птичий слух», а у нас – «ловля молитв».

На мой вкус, записывать Яську в блаженные за такой восхитительно бесполезный талант было блажью. По такой логике Кречета, способного не жрать по полгода, летать по воздуху и зажигать огонь впору вовсе святым объявить. Выяснилось, впрочем, что «птичий слух» это так, приятная странность, а блаженным Яську объявляют вот за что.

Ястреба не смела коснуться Тень. Тени, уж кому как не мне знать, не смеют касаться только детей лет до семи, солнце-птиц, святых, выходцев из гнёзд теней, ну и вечерних монахов. И то, нам такая честь досталась только благодаря серпам.

А вот те, кого Тень просто не может коснуться, от которых она отталкивается, как масло, вылитое в воду – это вот как раз блаженные старички вроде отца нашего Настоятеля Дроздовика, Лучезара.

Бывало, правда, что блаженными рождались. Вернее, становились в детстве. Как мне Кречет объяснил, большинство с возрастом так марается о собственные грехи, что становятся открыты Тени, но единицы, повзрослев, остаются «подобны детям», умудряются войти в какую-то непонятную душевную колею.

И эта бестолковая совка, худший монах Утреннего корпуса, оказался самым настоящим блаженным, понимающим молитвы на всех языках. «Он может одним духовным усилием, весьма незначительным с виду, достичь того уровня раскаяния, к которому в нашем корпусе готовятся благодаря голодовкам, многочасовым молитвам и кропотливой работой над собой, понимаешь?»- выговаривал полуденный восхищенно. Я пытался спорить, но всё не мог отыскать лазейку. Ястреб и вправду походил на блаженного дурачка. Он никогда не был гневлив, безразличен, не отвечал злом на зло; да, Яська был простодушной, бесцеремонной и прожорливой бестолочью, страшно хотел всем нравиться и вечно рвался всех мирить, но ничего из этого не противоречило сущности блаженного.

Я сидел, как пыльным мешком треснутый. Яську не может коснуться Тень. Яська не просто «любимчик» Солнце – эта зараза сразу почуяла в нём такую же полусвятую заразу, сразу поняла, что он на неё похож куда больше, чем Кречет с его талантами и уж тем более чем я.

Я ещё долго над всем этим думал – даже когда Яська вернулся с обедом для Кречета и снова забился в свой угол с дурацким молитвенником на чужом языке. Я смотрел на него и думал уже о Солнце. И о том, что даже этот блаженный, замечательный Ястреб, которого не смеет касаться Тень, оказался немногим лучше меня, когда испугался назваться другом принцессы. Может ли блаженный быть трусом?

С каким-то жутким холодком я вдруг сопоставил два вроде друг друга не касающихся факта. Я отказался от дружбы с Солнце в конце весны, а уже в середине лета храм содрогнулся от новости: благостная принцесса отказалась вести службы. В сентябре уже говорили о том, что она не была в храме больше месяца. Уже зимой все монахи знали: за наши грехи от нас отказалась принцесса Солнце, больше не желающая приходить в Королевский Храм.

За грехи ли всех монахов, или за грехи одного-единственного труса, который испугался назваться другом Солнце-бога?

Я всегда думал, что ей было плевать, что она меня забудет так же легко, как очередного сменившегося слугу, что к Пробуждению едва ли вспомнит моё имя. А сейчас видел, как страшно корёжило Солнце от «предательства» Ястреба. А что если её так же корёжило после моего отказа? Тени, она же всегда была такой нервной и вздорной, раньше даже ещё хуже было, раньше она в драки лезла вообще со всеми желающими, я её за косы оттаскивал…

Что если она ушла из храма из-за меня? Говорили же на проповедях, что каждый проступок может стать последним камушком, сломавшим спину и так нагруженной лошади…

Нужно было как-то всё исправить. Тень со мной, моя дружба с принцессой поросла быльём. Нужно было как-то помирить её с Ястребом. А то меня сожрёт собственная совесть, Кречет помрёт от недосыпа, а Яська утопится с тоски.

И самое странное, что я даже знал, как это можно сделать.

– Кречет, а ты можешь так устроить, чтобы я исчез часов на десять? Мне нужно раздобыть кое-кому подарок к Солнечному Дню.