Во имя Солнца (III)

Во имя Солнца, отныне, присно и вовеки.

«Берегись лишних знаний, – говорила мне матушка. – Иные знания ведут во Тьму и Холод». На нищем севере, в тени Огерохских гор спят старые легенды. Шептуньи говорят с душами ещё не рождённых детей, бродяги отпускают от своих ног тени, будто с поводков собак, а с предгорий доносятся крики дерущихся грифонов. Вздыхает под землёй навеки заключённый в могилу бессмертный лев, первое творение Солнце–бога. Красноглазый оборотень собирает вокруг себя кречетов, и скрипучие гимны белокрылых соколов стоят над Гнездом маревом. Из пустых могил выходят воскресшие мертвецы. Из–за гор приходят посланники Приграничной орды, тайные торговцы, и утверждают, что носят в сумках несчастные души вьюжных детей.

Что–то из этих легенд – чистая правда, а что–то я долго считал вымыслом, слухами, настолько пережёванными молвой, что они потеряли и сюжет, и идею, стали далёким от правды образом.

Но в Ярограде никто не верит, что шептуньи могут слышать голоса нерождённых. Не верят, что есть обряд, отсекающий тень от живого человека. Считают кречетов–хранителей лишь ручными птицами бродяг. Не верят в Гнездового Человека. Блаженны невежды, не знающие страшных чудес нашего мира!

Но что, если и я не знал всей правды? Грифоны, девы ущелий, болотные и снежные духи – все они казались мне героями детских сказок.

А Солнце казались забавными мои рассказы о бродягах, что могут отпустить на прогулку собственную тень…

Грань между знанием и предчувствием тоньше волоса, и важно отделить то, что известно доподлинно, от того, что остаётся эхом моего страха, простым домыслом.

Я знаю, что в замке творится нечто страшное. Я знаю, что его едва ли остановит Вечерний корпус. Я знаю, что это не Гнездо Теней. Я знаю, что ему нужна Солнце. А ещё я знаю, что должен все эти знания держать при себе – если не хочу оказаться вышвырнут из столицы.

Мне кажется, что Дроздовик будет закрывать глаза на нестыковки и упрямо гоняться за «Тенями», которых нет. Мне кажется, Дамират ведёт свою игру, втайне от Магистра и королевы. Мне кажется, неведомый враг хочет измотать Солнце, пока неуязвимую для него.

И самое страшное – некуда принести свои домыслы и знания. Терять расположение Сокола опасно, старики бывают спесивы, и любая промашка может стать последней. Нельзя зря пугать принцессу – уверен, врагу на руку её испуг. Нужны доказательства посильнее, чем «а я вот в детстве слышал легенду…». Нужны свидетели.

Свидетели страшных чудес, что творились много лет назад.

***

– …благословил ты нас знаниями, благословил жаждой не только до чистой воды, но и до правдивого слова. Дай же помощи в поиске, помоги отыскать отсветы истины. Щедрость тех, кто был до меня, станет моим спасением; они не жалели часов жизни своей, сохраняя знание для будущих поколений, так позволь мне принять их жертву и обратить её во благо…

Молитва, которую я бубнил, придумывая на ходу, тянулась за мной, как полы мантии. Книжные полки поглощали слова – ни намёка на эхо. Зорчи, похожие на огненных шмелей, летели у плеч и у поднятой левой руки.

Если бы Телей увидел, что я гуляю по библиотеке в окружении святого огня, он бы крепко рассердился. Неосторожный огонёк может стать причиной пожара, книги горят превосходно. Не раз уже Королевский Храм становился добычей огня – и каждый раз милостью Солнце–бога оказывался ему не по зубам.

–…не любопытство своё утоляю, а исполняю твои заветы беречь ближних и не жалеть души своей ради блага других… – Я разочарованно дёрнул правой рукой, потянувшейся к чёрному корешку. Не то. Снова не то. – Дай мне сил и терпения, Солнце–бог, дай усердия в поисках, и дай, пожалуйста, мозгов тем славным, одухотворённым людям, что опять наплевали на порядок и засунули «Легендариум» неизвестно куда!!! – Я всхрапнул, с трудом удержавшись от ругни попроще. От гнева, от осуждения, от злой мысли гаснет святой огонь – но я слишком долго живу с невидимым венцом огнетворца и научился «хитрить». Солнце–бог внимателен к каждой попытке стать светлей душой. Даже неискренняя молитва о даровании ума лучше, чем идущая от сердца ругань – и косматое Солнце, вздохнув, позволяет неразумным детям продолжить игру с огнём.

От окна послышался тихий стук, неразборчивое воркование – это голуби слетелись на подоконник, и за чистым, толстым стеклом ясно видны были их тёмные, гладкие тела, похожие на крупные чернильные капли. Я невольно потянулся на звук – голуби меня не волновали, но небо изменило цвет. Скоро рассветёт окончательно. Времени оставалось всё меньше.

– Куда? – тоскливо спросил я у толстых голубей. – Куда можно было поставить «Летопись Войн», если не к историческим хроникам, не к легендам, не к художественной литературе?

Голуби остались безучастны. Я потёр переносицу. Странно, но темнота библиотеки, разбавленная святым огнём, совершенно не навевала сонливости, зато вид утреннего неба мгновенно заставил раззеваться. Глаза зачесались, будто в них попала книжная пыль. Чувствую, сегодня я имею все шансы уснуть прямо на дневном дежурстве.

То ли тоскливый вздох, то ли задавленный зевок раздался за моей спиной. Я обернулся, быстро сжал кулаки – зорчи погасли, мир стал мозаикой тёмных тонов, и лишь бледный утренний свет разбавлял полумрак у окна. Чуть помедлив, я отступил. Мысли прятаться не возникло – всё же я в своём праве и не делаю ничего запрещённого. Я лишь отошёл к столу неподалёку, сел в жёсткое кресло и замер. Если не по мою душу, утренний гость наверняка бегло осмотрит тёмные проходы между стеллажами, может быть, сделает десяток неторопливых шагов, да и уберётся. Летом нам запрещают проносить лампы в библиотеку без нужды, благословляют обходиться светом Солнце–бога. Ещё слишком рано для прихода читателей.

– Да осветит твой путь Солнце, ранняя пташка, – раздался от дверей громкий голос. Фраза быстро перешла в новый зевок. Я молчал. В конце–то концов, я не обязан отвечать на каждое приветствие. Моя невидимая собеседница выждала чуть больше минуты и добавила с насмешкой: – Храни тебя Солнце, Кречет, ты оставил свой посох прямо у дверей. Я знаю, что ты здесь.

– Да осветит твой путь Солнце, Добронрава, – со вздохом ответил я, не став повышать голос. У Добронравы, пятирунной монахини моего корпуса, недаром имелась безобидная кличка «совиное ухо».

Она появилась из–за стеллажей, на ходу постукивая моим посохом по старому паркету. Волосы, видимо заплетённые на ночь в косу, и недавно распущенные, лежали на плечах лёгкими, медными волнами. Ряса казалась красным саваном – Добронрава не подпоясалась, не взяла накидки и даже полосы с нашивками оставила в келье.

Несколько секунд монахиня смотрела на меня, чуть щурясь, словно не до конца верила в сомнительное счастье этой встречи.

– У вас в замке есть зеркало? У тебя клочки щетины вот здесь. – Она коснулась отросшим ногтем подбородка. – Да и вообще выглядишь так, словно тобой по стиральной доске прошлись.

Я проигнорировал замечание. В Полуденном корпусе было принято демонстративно не замечать моих уродств и не говорить о них вслух. Как будто это могло подчеркнуть безразличие к увечьям, мои братья и сёстры охотно цеплялись к моему внешнему виду по иным, менее заметным поводам – всегда указывали, что порезался при бритье, скверно расчесал волосы или, не дай боже, измазал рукав.

– У вас в замке, – повторил я с некоторой обидой. – С каких это пор я принадлежу замку, а не храму?

Добронрава пожала плечами и уже в третий раз зевнула. Её келья была прямо у библиотеки, с совиного уха станется в самом деле услышать мои шаги и молитвы. Монахиня помедлила, будто решала, стоит ли вернуться за поясом и накидкой или уже не заморачиваться собственным внешним видом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, подходя ближе и нехотя садясь в кресло напротив. Посох продолжал редко стучать по полу, и в моём сонном уме невольно возник образ библиотечного дятла, ищущего в книгах червей. – Тебя вернули с задания? Неужели второго одержимого уже поймали?

– Поймали, расцеловали и дальше отпустили бегать, – пробормотал я, снова потирая глаза. – Никого не поймали, уймись. Мне нужны кое–какие книги.

– И ты посреди ночи потащился в Храм за книгами? – Добронрава вздёрнула брови, и её веснушчатый лоб пошёл складками. – Ты… – Монахиня постучала себе по лбу. – У вас в замке книг мало?

Сердце едва ощутимо запекло от задавленного возмущения. У вас в замке. Снова оговорка или она дразнится?

С Добронравой нас связывала библиотека, в которой я был частым гостем, а она – в некотором роде хозяйкой. Её послушание вот уже два года состояло в том, чтобы поддерживать порядок в библиотеке и помогать читателям. Мы оказывали друг другу посильную помощь, как подобает брату и сестре по корпусу, менялись приветствиями, поздравлениями, вступали в короткие беседы о книгах и делах корпуса. До моего отъезда в замок виделись почти ежедневно, но не дружили в привычном понимании этого слова.

На самом деле в храме у меня не было друзей. Даже в Полуденном корпусе я находил не более чем принятие. Редкие искры симпатии, если удавалось кому–то помочь, отвратительные уколы жалости и брезгливости, нечастые тени раздражения, ходящие следом за моими проступками – всё это не могло потревожить прохладной глади озера безразличия, которым меня окружили другие люди. Я не изгой – меня не избегают, не исключают из разговоров и послушаний, но я вечный чужак даже среди своих соратников на святой войне. Искалеченный урод, безумный фанатик, неотёсанный провинциал, зарвавшийся юнец, каким–то чудом попавший в услужение аж к самому Королевскому Жрецу – любая из этих характеристик годилась как причина держаться от меня на расстоянии.

– «Легендариум», «Летопись Войн», «Бестиарий» или хотя бы «Сказки Белой орды», – перечислил я. – Помоги найти. Пожалуйста.

– «Летопись Войн» пропала ещё весной. И «Сказки» тоже утянули… А вот «Бестиарий»… – Добронрава улыбнулась мне с материнской снисходительностью. Мол, как же ты меня достал, невнимательный, торопливый, не умеющий работать с архивами олух, не можешь найти такую приметную книгу. – Сейчас принесу. – Она встала из–за стола, прошла к стеллажу с легендами и преданиями язычников. Осмотрела полки, сделала ещё один шаг, снова оглядела своих безмолвных подопечных, огладила пальцем пёстрые корешки. – Так, какая крыса взяла «Бестиарий»?! Не Храм, а воровской притон!

Монахиня обернулась ко мне, словно желала уличить в дурацкой шутке. Губы у неё дрожали от возмущения.

– Может быть, найдёшь «Легендариум»? – предложил я, протягивая руку к сумрачным стеллажам. – Я мыкаюсь по библиотеке уже не первый час. Такое ощущение, что в моё отсутствие весь корпус воспылал интересом к языческим сказочкам и растащил их по кельям. Или что был принят новый закон, в согласии с которым из библиотеки изъяли книги, свидетельствующие о суевериях прошлых веков… Добронрава! – я тщетно пытался нагнать в собственный голос хоть какой–то властности, но куда там! Хранительница библиотеки носилась между стеллажей, что–то бормоча.

Её топот наверняка был прекрасно слышен несчастным, чьи кельи располагались прямо под библиотекой. Не удивлюсь, если через четверть часа к нам пожалуют гости.

– Ну, вот «Шесть тварей и песни о них»… – Добронрава вернулась ко мне, неся в руках несколько книг. – И «Легенда Архипелага», и «Карта львиных могил»… и ещё всякое… – Книги легли передо мной нестройными рядами. Добронрава некоторое время молчала, прижав ладонь к щеке и глядя на небогатый улов. – Значит, ничего тайком не изымали, морские легенды–то остались… и горские тоже… но тебе же другие книги были нужны?

– Книги, в которых рассказываются сказки кочевников, – терпеливо пояснил я, покачав головой. – Шаманы, похороны ханов, Слышащий–Тысячу–Шёпотов и его снежные духи… – Видя, что монахиня колеблется, я добавил, ничуть не смущаясь своей лжи: – Ради всего святого, я должен найти книги о снежных духах.

– Во имя Солнца! – привычно отозвалась Добронрава, осеняя себя руной. – Немного подобной ереси было на моих полках, а теперь запропала и она. Я поищу и обязательно сообщу тебе, если поиски будут успешны. Но пока что… А зачем тебе книги с северными сказками?

Я улыбнулся и невольно погладил лежащую передо мной «Легенду Архипелага». Книги – безмолвные свидетели былых чудес. У меня нет живых ходатаев, но есть голоса мертвецов и безликих авторов–незнакомцев, ставшие текстом на плотных страницах. В мире, что живёт согласно словам, записанным в священном писании, можно рискнуть привести в свидетели другие книги. Записанные в хрониках, сказках, легендах и песнях, снежные духи могут обрести плоть для Сокола и принцессы Солнце. Хотя бы станут моей подстраховкой – я не выдумал эти закономерности, я их вычитал. Может быть, ко мне прислушаются…

– Маленький принц искал книги про северных духов, – припомнила Добронрава, и пояснила, поймав мой удивлённый взгляд. – Красноцвет. Он же в корпусе. Ходил за мной хвостиком, просил сказки про вьюжных детей. Я уже тогда заметила, что «Сказок» не хватает, но уж «Легендариум» малышу не предлагала, рано такое читать, даже не искала… Говорил, хочет сестре рассказать про эту нечисть. Такой пронырливый, просто лисёнок, а не ребёнок. Всю библиотеку облазил.

Я невольно кивнул, соглашаясь с характеристикой. Лисёнок – пожалуй, рыжему принцу в самом деле подходило такое прозвище. Воспоминание о Красноцвете несколько улучшило моё настроение, но от добрых мыслей меня отвлёк внезапный вопрос Добронравы:

– Ты ведь знаешь, что в Храме ходят слухи, что ты… скажем так… увлёкся всякой ересью?

Я поначалу оставил оскорбление без ответа. Поднялся из–за стола, забрал свой посох и чуть поклонился Добронраве, прощаясь.

– Не помню времени, чтобы обо мне не ходило всяких слухов в Храме. Не забывай, я – тайный сын господина Сокола. По другой версии – господина Телея. Ещё меня сняли с рабского корабля имперцев. Нашли младенцем в ущелье, с соколиным пером за ухом. И моя любимая теория – я брат–близнец принцессы Солнце, которого прятали из–за уродств пятнадцать лет, поэтому такой способный в огнетворчестве. Я ничего не забыл?

– Брось, это всего лишь… – засмущалась Добронрава, сама некогда эти слухи разносившая.

– Всего лишь слухи. Я не потерянный принц, не сын господина Сокола и не погряз в ереси. Я просто ищу книги. – Монахиня отвела взгляд, не в силах смотреть на мою широкую улыбку. – Доброго дня, сестра.

Ответом мне стало невнятное бормотание, будто Добронрава каши в рот набрала. Я чуть тряхнул головой и заспешил прочь из библиотеки. Мысленная молитва едва помогала унять раздражение, пришедшее следом за разочарованием. Я зря потратил время. Пожертвовал ночью сна, устал, как собака, пешком добираясь до Храма от Нового замка, но не нашёл ни единой зацепки.

Лучше бы всю ночь переписывал «Предрассветных детей Солнца», честное слово.

***

Уже на улице меня одолели тяжкие мысли, приправленные зевотой. Что толку плакать о потерянном времени, если потрачено оно с благим намереньем найти правду и поделиться ею с окружающими? Солнце–бог благословляет не только достигших успеха в своих начинаниях, но и усердных тружеников, не получивших земной награды. Нужно пробовать снова. В третий раз проверить замковую библиотеку, послать Волчара в город за книгами… или даже самому завернуть в книжную лавку сегодня.

Солнце–бог едва показался из–за крыш. До полудня далеко. Я вполне успею сделать крюк перед возвращением в замок.

Как назло, от быстрой ходьбы захотелось есть – и если голод я ещё мог проигнорировать, то терпеть вдруг накатившую жажду не казалось хорошей идеей.

Не желая лишний раз показываться в Храме, я направился в конюшни – там есть колодец, а ещё там нередко отыщется что–то пожевать. Нет, кормушки я не обкрадываю – просто монахов, занятых на послушании в конюшнях, считают причастными к тяжёлой работе и щедро кормят. Зачастую так щедро, что в комнате конюших остаются горшки с холодной кашей и миски с подсохшим хлебом.

У колодца я столкнулся с одним из занятых на послушаниях монахом, Лебедем. Он поил лошадь с коротко остриженной гривой.

– Кречет? – удивлённо окликнул он и, спохватившись, поспешно прибавил: – Да осветит Солнце твой путь! Что ты…

– Примерно тоже самое, что и ты. С той лишь разницей, что ты заботишься о бессловесной твари, а я пришёл ради заботы о собственном теле. – Я осмотрел оставленные у колодца вёдра, выбрал какое почище и, подцепив его крюком, спустил на цепи в колодец. Чихнула поглотившая ведро вода, застрекотала наматываемая на вал цепь. – У вас с завтрака ничего не осталось?

– У нас завтрака ещё не было, – ответил Лебедь и оглядел быстро светлеющее небо, словно пытался угадать, через сколько принесут еду. – А тебя господин Сокол не покормил, что ли?

– Не сыскал минутки озаботиться такой ерундой. – Я напился прямо из ведра, попутно умудрившись облить рубашку на груди, и едва удержался от ругани. – Так остались с ужина объедки?

– А до своего замка ты не дотерпишь?

Я треснул ведром о землю, чудом не проломив ни в чём не повинную утварь. Лебедь шарахнулся, его гнедая подопечная взволнованно заржала, дважды стукнула копытом, словно пытаясь меня отогнать.

До своего замка. Заговор. Как есть заговор. Насколько же я неприятен для собственных братьев и сестёр по корпусу, что они готовы навечно отдать меня Новому замку и королевской семье?

– Только не поджигай ничего! – предупредил Лебедь, неуверенно погрозив мне пальцем. – Я ж не грублю – просто до замка в самом деле полчаса дороги, я подумал, тебе проще там позавтракать, раз уж Сокол тебя не покормил.

Видимо, пока я торчал в библиотеке, Новый замок любезно подполз поближе к Королевскому Храму. Сегодня ночью я потратил два с лишним часа – и это моим бодрым, широким шагом. До меня не сразу дошло, что Лебедь посчитал время для конного, а не для пешего.

– А у тебя есть благословение раздавать лошадей?

– Нет! – Лебедь тряхнул головой, явно раздосадованный возникшим недопониманием. – Разве не твоя лошадь стоит у дверей?

– Вот это я разбогател в своём замке, – проворчал я, с любопытством оглядываясь на конюшню. – Уже и лошадь приобрёл.

Благодаря кротости и словоохотливости Лебедя получилось в течении нескольких минут узнать и причину возникших недопониманий. Час назад, явившись на послушание, мой собрат обнаружил незнакомую лошадь в богатой сбруе – на седле и уздечке красовались гербы королевской семьи. Гости из Нового замка нередко посещали храм, и само появление лошади Лебедя не удивило. Удивился он скорее осторожным ответам ночного конюшего – мол, на лошади этой приехал из замка кто–то, кого срочно вызвал к себе аж сам господин Сокол, не велено даже расседлывать, лишь напоить и накормить, в любой момент тайно приехавшему гостю может понадобиться вернуться в замок.

– А раз к Соколу – первым делом ты подумал на меня? – уточнил я уже под крышей, разглядывая красивую соловую кобылку. Лебедь ничего не напутал – в самом деле, это была сбруя королевской конюшни.

– Нет, но на перчатках, которые оставил «гость», и на щитке, что у лошади на груди, символы принцессы Солнце. Я решил, что это ваши знаки, знаки птичьего двора…

Узор на щитке напоминал орнамент принцессы. Языки огня, руна Солнца, почти скрытая распахнувшим крылья вороном. Я дотянулся до перчаток, сунутых под ремешок у луки – вправду мне по руке. Толстой ниткой вышиты схематичные руны Огня, Солнца и Крыла – и на каждой перчатке, как оберег, пришита серебряная монета с изображением ворона.

– Я добирался пешим. И меня не вызывал господин Сокол, – поведал я Лебедю, рассматривая перчатки. Слишком дорогая вещь, чтобы принадлежать слуге. Слишком нагло использованы символы принцессы, чтобы поверить, что загадочный гость не имеет к госпоже никакого отношения. – Когда, говоришь, прибыл этот незнакомец?

– С час назад, мне Борька сказал, что отправили человека разбудить его святейшество, а гость сразу пошёл к келье Королевского Жреца… А ты что, даже не знаешь, кто… – Лебедь осёкся – я не глядя кинул ему перчатки, предоставив собрату самому вернуть чужую вещь на место. – Кречет, куда ты?..

– Во имя Солнца! – бросил я вместо ответа и, перехватив свой посох, бросился обратно к храму.

Любопытство заглушило и голод, и горечь провала. Гость, в предрассветных сумерках явившийся в храм к моему учителю не обещал чего–то невероятного – немало гостей был вынужден принимать господин Сокол! Но этот человек явился из Нового замка и, вот уж правда, осмелился повторить на щитке и перчатках символы принцессы.

В конце–то концов, я ученик Королевского Жреца. Разве не имею я права поискать нужную мне книгу в архивах, которые хранит мой мудрый учитель?..

***

Недаром многих людей удивляет, что у Королевского Жреца есть ученик. О таком не слышали много лет.

Господин Сокол не обучался у своего предшественника, Чернослава – слепой праведник был лишь далёким авторитетом, фигурой в яркой мантии, и сам Чернослав, если верить хроникам, не обучался у Королевского Жреца Изумруда. Вот на Изумруде молва спотыкалась – говорят, прозорливого отрока привёл к себе в храм Королевский Жрец Вешнегром, и выучил себе приемника умного, собранного и бесстрашного.

«В переданных от сердца знаниях, во вложенном в учеников опыте есть великое благо, угодное нашему богу. Ты тысячу раз поблагодаришь меня, Кречет, когда мы обменяемся посохами, и тебе пригодится каждое моё слово. Так же, как я тысячу раз скорбел о том, что Чернослав не обучал меня… по своей слабости и по моей гордости» – так говорил господин Сокол, наблюдая за моими попытками вести переписку с провинциальными храмами, распределять пожертвования и согласовывать порядок таинств. Он никогда не пугал меня своей смертью – лишь однажды сказал, что, когда я заберу себе посох Королевского Жреца, должен буду положить на его погребальный костёр собственный. «Обмен посохами» казался далёким, как наступление старости.

«Я оставлю тебе такой порядок, что ты первые полгода будешь силиться не погрязнуть в праздности!» – весело угрожал господин Сокол, сидя в своём архиве. Тысячи карт, писем, заметок, рукописных книг, атласов, словарей, писаний – и всё в идеальном порядке. К порядку в архивах, к подробности хроник и записей господин Сокол стремился на самой грани помешательства. Некогда слепой Чернослав передал ему разруху, перемеженную пустотой – слепец не вёл записей, не оставлял после себя заметок и подсказок будущему Королевскому Жрецу. Соколу досталась битая плесенью свалка из старых книг и свитков, и многие годы ушли на восстановление библиотеки и архива.

В первые же годы своего правления господин Сокол оставил привычную келью и перебрался жить в архив – в светлом закутке под самой крышей, в окружении книжных полок и ларцов с ценностями он спал, работал и вёл свой скромный быт.

Я не знал наверняка, где господин Сокол намерен встретиться со своим гостем, и направился непосредственно в архив, ведомый то ли интуицией, то ли непосредственно Солнце–богом. По счастью, раннее утро сберегло меня от лишних встреч. Труженики, обременённые послушанием, уже покинули коридоры Полуденного корпуса, а счастливчики, достойные отдыха, ещё спали.

Узкая лестница, обнявшая колонну, привела меня на верхние уровни храма. Пыльная тишина коридора казалась обманчивой, а у двери, ведущей в «келью» Королевского Жреца стоял кувшин со свежей водой для умывания, на крючке у дверей повесили чистую рубаху. Значит, монах, обязанный сегодня позаботиться о комфорте старого жреца, не был допущен в покои, ему пришлось оставить принесённые вещи на пороге. Едва ли Сокол обрадуется мне.

Я выбрался через ближайшее окно на скат крыши. Пока ещё холодная черепица, припыленная сухой прозеленью на стыках, изломанные линии, образующие островки – надстройки последнего, семнадцатого уровня, кажутся яркими домиками, по прихоти выстроенные на горе Королевского Храма.

Одно из окон в «келью» Сокола открыто. Я сделал на пробу шаг вверх – черепица скрипнула, скатился какой–то мелкий сор из–под ноги. Пришлось идти по лучам, не касаясь крыши вовсе.

– …всё это время вы стращали нас чёрт знает чем – тёмными силами, волшебными тварями, кровожадными убивцами. Оборотнями, что в ночи перекидываются пустоглазыми чудищами.

Незнакомый голос. Хриплый, грубый, как будто изъеденный простудой. Но не слышно запинок или отдышки – нет, не болезнь, скорее особенность тембра.

– Одержимые Тенями – истинные чудовища, – ответил господин Сокол степенно. Я уже видел кусочек его кельи – ничтожный кусочек, не способный ничего сообщить. – Я хотел бы напомнить тебе, что…

– Хватит, жрец, – безо всякого почтения перебил Сокола собеседник. Я подошёл достаточно близко, и видел оставленный на крючках у дверей тонкий дорожный плащ, пустое истёртое кресло, что любил занимать Настоятель Дроздовик, краешек второго кресла, занятого гостем. Смуглое запястье, тяжёлый золотой перстень на указательном пальце. – Я так и не увидел ни одного одержимого – лишь мёртвую служанку. Девчонка, может, от несчастной любви себе вены порезала.

– И признала себя в записке одержимой.

– Не вы ли брехали, что одержимые не способны читать и писать?

– Исключения порой попадались. И чем дольше я живу, чем чаще с ними сталкиваюсь. А девочка могла быть простой самоубийцей, одержимой… или оказаться убитой. Вечерние обнаружили застарелые следы побоев. Быть может, Весновницу шантажировали, силой завели в комнату и перерезали ей вены. Сказано в писаниях: велико коварство Теней…

– Вертишь своими писаниями, как хочешь.

Голос незнакомца звучал раздражённо, даже злобно. Похоже беседа длилась уже более часа и не принесла достойных плодов. Я не решился занять пост у окна – вдруг заметят? – но осмелился заглянуть в келью–архив на несколько секунд, разглядеть гостя получше.

И узнал его сразу. Даже забавно, как дико бывают похожи дети на родителей. Ни разу до того не видев Дамирата Белого Ворона вблизи, я сумел угадать его личность лишь потому, что он походил на свою дочь.

– Я сыт по горло твоими сказками, Сокол, – голос Дамирата напоминал рык – так мог бы говорить со своими жертвами бессмертный лев–великан, похороненный у Огероха. Так могли бы говорить оборотни, носящие на изнанке шкуру волка или медведя. – Никаких одержимых в замке нет – или так, или признай, что рыжий пьяница, по ошибке названный Настоятелем, зазря кормится из казны. Что ж это за одержимые, которых не выявляют ваши заколдованные серпы, которые и писать умеют, и читать, и молитв не боятся?

– Что, если одержимых Тенями в замке нет?

Казалось, сердце моё загрохотало громче храмового колокола, ток крови в ушах на несколько секунд перебил голоса беседующих. Не было на то время награды, способной обрадовать меня сильнее, чем это осторожное предположение. Сокол сомневается, что в замке Тени – а значит, мои шансы избежать изгнания куда выше.

– Давай так, старик, – безо всякого почтения отозвался Дамират. Я услышал, как рыцарь громко всхрапнул, глотая сопли, влажно закашлялся и, даже не извинившись, продолжил: – Предположим, я верю в Солнце–бога. Верю, что сидит на небе дядька с круглой жёлтой головой, и волосы у него торчат во все стороны как лучи. – Ни я, ни Сокол, не перебили этого наивного, пошлого представления о боге, хотя, уверен, нам обоим этого хотелось. – Предположим, верю, что, если следовать его правилам и законам, он даст больше тёплых дней за год, придержит засуху, ниспошлёт исцеления или святого огня. Но вот в Теней верить куда сложнее. Люди злы сами по себе, и нечего всё валить на какую–то нечисть. Но, допустим, я верю и в Теней – с ваших слов, жрецы. Что есть какие–то тёмные духи, которые почему–то, вот просто от паскудности своей, лезут в людские тела и побуждают людей творить зло. Положим, есть такие духи, изгоняются они волшебными серпами и молитвой, так что давайте кормить целый корпус мордоворотов, что в подвалах чёрт знает чем занимаются с красивыми девками, Тени из них изгоняя…

– Солнце–бог, ниспошли ума этому отважному воину, – встрял в горячий монолог Дамирата Сокол, и получилось ясно представить, как Королевский Жрец осеняет гостя руной Солнца. – О нравах Вечернего корпуса советую поговорить с Настоятелем Дроздовиком – он так же, как и ты, косноязычен и груб, но бегло говорит на языке оружия. Со мной же беседуй о моих словах.

– Ты же не хочешь сказать, Сокол, что на материке завелась ещё какая–то нечисть? Какие–нибудь особые Тени, для ловли которых срочно нужен ещё один корпус молодцов с серпами?

– Не хочу. Но ты сам сказал – люди бывают злы сами по себе.

– Ещё хоть одно поганое слово о том, что Архипелаг готовится захватить власть на большой земле, и я подсеку твой ядовитый язык.

– Я не обвинял Ордена. Я лишь сказал, что в замке может быть заговор.

– Как прозрачно – заболтал о заговоре, едва Орден Ворона оказался в столице!

На стене промелькнула тень Дамирата – рыцарь встал, прошагал по кабинету до стола моего учителя. Уже не скрываясь, я заглянул в окно.

Золотая коса казалась коротким солнечным лучом, прочертившим спину Дамирата между лопаток. Ястреб и Беркут описывали Белого Ворона как «заурядного мужика, такой запросто с толпой смешается», но я бы, пожалуй, легко смог выделить его среди толпы. Дамирата выдавала одежда – никогда жители континента не одеваются так тепло в разгар лета. Мелкие шрамы блестели на свету, новая кожа на месте былых ран была гладкой и розовой. Я почти невольно отмерил рыцарю ещё немного своих симпатий – как «брату по несчастью», чьё лицо жизнь тоже не слишком–то пощадила.

– Ты ходишь по очень тонкому льду, жрец, – произнёс Дамират – как будто бы негромко, но голос его прогремел в тихом архиве как лай гривогрыза. – И рискуешь провалиться к чёрту на дно. Ты обещал мне заботиться о Солнце – и что я увидел, вернувшись на большую землю? Умирающую от малокровия, сходящую с ума тень от моей дочери. Чёрт возьми, я оставил тебе Солнце на земле – круглолицую, весёлую девочку с косой до пояса, которая умела исцелять прикосновением и носила в руке клубок горячего огня, как я сам мог бы носить холодный кинжал. Во что ты её превратил?

– И ты хочешь сказать, что в скверном здоровье Солнце виновен я? Она всегда была…

– Она не была такой. Она была здоровой, красивой девочкой, – с горьким упрямством повторил Дамират, слабо ударяя кулаком по столу. – Что же случилось, пока меня не было, Сокол? Ты и твои прихлебатели вытрясли из неё все силы, весь огонь и свет, выжали, как мокрую тряпку – и выбросили. Ты выбрал себе нового ученика, едва Солнце стала неспособна творить чудеса – нового чудотворца, из которого выжмешь все соки! Безродного щенка, который ногтя моей Солнце не стоит!

Сокол глядел на Дамирата со слепым безразличием. Казалось, он не слышит его обвинений, не видит оскала жёлтых, с гнильцой, зубов. «Скорбная маска» – так госпожа Солнце обычно называла выражение лица нашего Королевского Жреца. Удивительно точное замечание. Сейчас я и сам видел маску – мой учитель осознанно надевал её, скрывал за ней истинные чувства.

– Я забочусь о Солнце ровно столько, сколько мне позволяет Миронега.

– Чёртов лицемер! – Дамират снова треснул кулаком по столу. – Клянусь, если твои рыжие мордовороты не найдут одержимых, я заберу Солнце на остров Ворона.

– Против её воли? – прикрыв глаза, уточнил Королевский Жрец.

– В отличии от тебя я действую только по воле Солнце! И делаю всё для её блага!

– Чудно, – ответил Сокол и с хрустом повёл плечами. – Именно это я и хотел услышать.

Дамират отстранился так резко, что чуть не сдвинул тяжёлый письменный стол, на который опирался руками. Прошуршал снимаемый с крючка плащ. Уходил рыцарь демонстративно, с нарочитой, ненастоящей спешкой – резкие жесты создавали иллюзию торопливости, но почему–то даже плащ он накидывал на плечи где–то полторы минуты.

– У тебя всего одна дочь, Дамират. Если и были женщины на Архипелаге, они не принесли тебе детей, или же ты не пожелал признать их, – заметил Сокол с благодушием, свойственным рассказывающим о былых временах старикам.

– Вспомни моё обещание подсечь тебе язык, прежде чем продолжить угрозу, – мрачно ответил рыцарь. Он остановился у самого порога, оправляя одежду – явно ждал, что жрец добавит что–то ещё.

– Это не угроза, Белый Ворон. Это призыв. – Сокол распахнул ранее почти скрытые дряблыми веками глаза. Яркое солнце отражалось в голубых радужках, и мой учитель выглядел настоящим слепцом. – Ты уже упустил славу короля – дважды. Ты отрёкся от своего сердца. Ты отказался от покоя семейной жизни. Не потеряй последнее сокровище – свою кровь и плоть, единственного ребёнка. Ты можешь обвинять меня, консорта и королеву, Настоятелей и само Солнце небесное, но пообещай хотя бы себе помнить, что у тебя есть семья. Если в замке одержимые Тенями – Вечерний корпус охранит принцессу. Но если ей грозит зло иного толка – там может понадобиться твой меч. Пообещай защищать Солнце. Пообещай защищать свою кровь.

Я услышал тихий шелест металла, и увидел косую полосу света, что отбросил клинок Дамирата. Он молча совершил выпад – слабый, короткий, чем–то напоминающий ритуальный выпад серпом, предшествующий молитвам Вечернего корпуса. Вслух он клятвы не произнёс. Снова прошуршал клинок, скрывшийся в ножнах, и хлопнула дверь. Рыцарь ушёл.

– Всемилостивое Солнце, дай мне сил, – в полный голос произнёс Королевский Жрец, ничуть не заботясь, что его ещё может услышать Дамират, – Дай своему сыну Дивнокрылу разума. А Кречету дай крепкой памяти. – Не успел я удивиться, что оказался вплетён в молитву Сокола, как он чуть повернул голову к моему окну и сварливо поинтересовался: – Сколько раз тебя просили не подслушивать разговоры старших? Снова забыл мой приказ, ослеплённый собственным любопытством?

Здороваться через окно было как–то нелепо, и я сперва забрался в келью, с неудовольствием отметив, что даже в семнадцать лет это выходило проще – по крайней мере, я не бился о верхний край окна макушкой.

Выдав привычную формулировку приветствия, я со спокойной обстоятельностью отметил:

– Во–первых, вы никогда не приказывали мне не подслушивать – лишь просили делать это так, чтобы никто не заметил. А во–вторых, кто такой Дивнокрыл?

– Дивнокрыл – солнечное имя Дамирата, более известного как Белый Ворон. Рыцари суеверны и не выдают имён, данных в храме, посторонним. Но я, будучи Королевским Жрецом, их знаю. И всё же вернёмся к первому вопросу: что ты здесь делаешь и почему подслушивал мой разговор с Дамиратом? Ты поставил под угрозу весьма важные переговоры, посмев сунуться к нам.

– Дамират меня не заметил.

– Дамират не подал виду, что тебя заметил. Это вовсе не значит, что он действительно не увидел быстро мелькнувшей тени и не заметил краем глаза твою рыжую макушку.

– Значит, его не смутило моё присутствие. – Пожав плечами, я скрестил на груди руки, не намереваясь извиняться. Я не услышал ничего запретного, не выдал себя, никому не помешал.

– Откуда ты знаешь, как Белый Ворон был намерен закончить нашу беседу до того, как заподозрил присутствие слухача?

– Выходит, я испортил ваш разговор?

Сокол пожал плечами, покривившись. Может, в первые годы я ещё боялся его ворчания, слыша за стариковской придирчивостью чуть ли не гнев божий, но постепенно притерпелся. Образ святого человека, Королевского Жреца, глашатая Солнце–бога, постепенно стал лишь одной из масок доброго и умного старика, давшего мне шанс стать жрецом.

Невольно вспомнилась Солнце – и кольнула опасная, отчасти богохульная мысль. Что, если и «сосуд для божьих сил» не более чем маска, и маска опостылевшая, нежеланная, стёршая девичье лицо до кровавых мозолей?

– Воды, – тихо попросил Сокол, кивая на стоящий в тёмном углу кувшин. Пока я исполнял его просьбу, старик прибавил: – Так что тебя привело в Королевский Храм?

– Библиотека.

– Во имя Солнца, тебе книг в замке мало? Ты меня удивляешь.

– Я должен оправдываться за желание посетить храм, в котором подвизаюсь?

– Солнце знает, что ты в храме?

– Нет. Моё дежурство начнётся лишь в полдень, я рассчитывал, что успею вернуться. – Я сверился с оттенком небес, всё ярче разгорающихся от восходящего солнца. – Успеваю.

– Уверен?

– Даже если я вовсе не явлюсь на дежурство, принцесса лишь обрадуется моей отлучке. Она очень дорожит обществом Беркута. Настолько, что была бы рада проводить с ним большую часть дня. – Подобные речи не сулили ничего хорошего: я подбрасывал Соколу повод пристальнее следить за Беркутом, выдавал глупую обиду и проявлял редкую беспечность. Так себе поведение для будущего Королевского Жреца. – Я могу задать вопрос?

– Всякий может задать вопрос, не всякий получит ответ, – флегматично ответил Жрец, отпивая из поданной кружки. – Сколько ты успел услышать?

– Немного. Вы подозреваете, что в замке нет одержимых?

– Мы подозреваем, – согласился Сокол, жестом приглашая меня сесть. – Видишь ли, жатва могла бы затянуться в какой–нибудь глухой деревне, куда не стали посылать даже полноценного отряда. Но на поиски убийц в Новом замке брошены все силы Вечернего корпуса, и Дроздовик лично возглавляет охоту. Счёт людей, испытанных святым серебром, идёт на десятки – но безуспешно. Как будто Тени не настоящие.

– И вы заподозрили заговор? И… кхм… напрямую спросили у… – я осёкся, прибитый тяжёлым взглядом Сокола. Вопрос, чуть не сорвавшийся с языка, явно был лишь чуть умнее вопроса «старческое слабоумие таки настигло вас, да?».

– Власть, – задумчиво проговорил Королевский Жрец и горько усмехнулся своим мыслям. – Слуги Солнца извечно забывают о том, что люди горды и в гордыне своей нарушают божью волю. Бог избрал Златояра первым королём, и сказал, чтобы люди служили его потомкам, Золотой Нити. Ты ещё не видел тех свитков, Кречет, но есть хроники, сообщающие, что уже приходил бог в человеческом теле – трёхцветные волосы, жёлтые глаза, кожа белая, как молоко. Он приходил, чтобы отобрать единовластие у Короля–Жреца, захлебнувшегося в своих амбициях, и разделить её между храмом и мирянами. Пришёл отобрать у Лайвинска почести столицы и основать новый город. Если свитки не лгут, история повторяется. Снова зреет смута, снова пришёл к нам бог. – Сокол медленно закрыл глаза и сквозь веки проступило тёплое, золотое свечение. То ли ответ на молитву, то ли провидческий транс. – Но мы стоим у самого истока смуты, Кречет. Быть может, ещё не поздно найти скверну, предотвратить и дележку власти, и падение Ярограда…

Я замер, жадно прислушиваясь. Слышал прежде о разделении власти, и о падении Лайвинска – но никогда о том, что был другой пестроволосый пророк, кроме Солнце.

– Королевский Жрец – хранитель прошлого и будущего. Я владею свитками, где записано наше прошлое – и знаю пророчества, что получали Королевские Жрецы, заглядывая в будущее. Ты коснёшься этого бремени, когда я уйду на небо. Если коснёшься. Если пророчества, что записали Чернослав и Изумруд, действительно указывали на тебя. – Свет, горящий за веками, погас, и Сокол взглянул на меня с привычным безразличием. – Отчего же ты так побледнел? Яблоки на деревьях не спеют без желания нашего Солнца, а ты думаешь, что Королевских Жрецов выбирают люди? Даже обо мне Чернослав получил пророчество.

– И что же… там говорилось обо мне? – дрожащим голосом уточнил я.

– После моей смерти узнаешь, – проворчал Сокол, отмахиваясь от моего любопытства. – Не о том изначально разговор шёл. Что ж, раз Солнце–бог допустил тебя до моей кельи в это чудесное утро – уважим его волю. Прочти.

Уже через минуту в моих руках оказался жалкий клочок кожи. В смятении я глядел на отчасти знакомые буквы, слипшиеся в чужие слова.

– Я не знаю языка степей.

– Разве?

– Я говорю на крау, горском наречии. У нас почти идентичный алфавит и созвучны многие слова, но это разные языки.

– Обленилась молодёжь, – по–простому вздохнул Сокол, качая головой. – Это письмо от одного из девяти ханов. Есть быть точным – от Третьего Хана. От Дронреда Верескоглазого.

– Слышащий–Тысячу–Шёпотов, – пробормотал я, возвращая Соколу послание в тщетной надежде, что жрец прочтёт мне его дословный перевод. Он не снизошёл до такой милости. – Что в письме?

– Приглашение на переговоры. Западная орда нынче сильнее Приграничной, к тому же Приграничную водит дядька Дронреда, Крившо Кроворукий. Возможно, это попытка наладить торговлю. Может быть, предложение о союзе ради освоения Огероха. Может быть, желание породниться, скажем, через леди Аметисту – она вполне сгодится кочевникам за старшую жену. Или Дронред хочет предложить Жаворонку свою младшую сестру – если я верно помню, у него есть сестра. Или это западня.

– Пусть явится в столицу. Издревле ханы сами приходили к нашим королям.

– Дронред утверждает, что нам бы лучше постараться сделать так, чтобы ему не было резона покидать родные степи. Скажем так, угрожает мне. Напомнил, что горазд убивать рыжих собак.

Я ненадолго задумался. Не было резона вспоминать о подвигах Дронреда вслух.

Он стал ханом в семь лет, когда его отец погиб в стычке. Первое время мальчика водил за руку дядя, младший брат отца, тот самый Кроворукий. Обычно такие истории заканчивались одинаково – юный хан сдыхал, лишь чуть не дотянув до первой щетины, не оставив сыновей, а ханство наследовал убитый горем дядя. Но об Дронреда традиция споткнулась.

Говорят, он пришёл к Вэйкли Огнехвостому – тому самому Вэйкли, что убил десять принцев и принцесс и отрубил голову Весёлому Королю. Потребовал склонить голову – и казнил за непокорность. Именно тогда о нём заговорили, как о Слышащем–Тысячу–Шёпотов, владыке снежных духов, что по приказу своего господина разорвут всякого на куски. У Вэйкли не было сыновей и братьев – его орду прибрал Кроворукий.

Никто ничего не знал наверняка. Огнехвостый мог погибнуть в бою, слухи о духах имели все шансы оказаться вымыслом. Дронред почти наверняка был лжецом, выдумывающим себе страшный образ.

Почти. Всегда оставался шанс что слухи не лгут.

– А ещё письмо может быть подделкой. Попыткой выманить меня из столицы. В письме сказано, чтобы я взял с собой старшего из детей Миронеги. Говоря грубо – он хочет, чтобы я привёз ему Солнце.

Свечи в келье Сокола вспыхнули; святое пламя заплясало на фитилях, и я даже не попытался его погасить. Лишь чуть качнул головой, словно Королевский Жрец спрашивал моего позволения.

– Зачем кочевникам Солнце?

– Как будто незачем, – пожал плечами Сокол. – Это и наводит на мысль, что письмо фальшивое. Кочевникам может быть выгодна смерть королевы, если они считают, что юный правитель ослабит границу или окажется лояльнее к степнякам. Но зачем им Солнце? Они не верят в бога. Она – предрассветная девка, причём уже порченная слишком долгим по их меркам безбрачием. Но! – Королевский Жрец поднялся из–за стола, поманил меня к полотну с генеалогическим древом Золотых Нитей. Его обновляли каждое поколение. – Взгляни. Если я прав, и зреет заговор… Солнце может стать серьёзной помехой.

Он перечислил принцев по их очереди наследования: Жаворонок, Огнемир, Красноцвет, Грознослав. Спросил, кто следующий, и, даже не дав шанса ответить продолжил перечисление: Даррес, рассветный сын Огерола и Малиновки. Если же убрать всех пятерых мальчиков, то в игру вступают предрассветные дети королевской крови.

И первая из отверженных – принцесса Солнце.

– И вот в чём беда, Кречет. – Палец господина Сокола скользнул по ряду плодов, что принесло супружество королевской четы. – Все четыре принца – несовершеннолетние. Если Миронега умрёт, потребуется регент. И регентом при юных принцах может стать либо Солнце, либо граф Брегослав, их родной дядя. А ещё – после смерти Миронеги есть некоторый шанс… настоять, чтобы власть осталась у Солнце. Она не просто принцесса. Она Солнце–бог. Народ примет её, королеву–чудотворца. Как тебе расклад? Ты заберёшь мой посох, Солнце получит корону матери – славные правители будут у королевства.

Я против воли кивнул, соглашаясь с таким вариантом. Неплохо, очень даже неплохо. На секунду даже захотелось спросить, кого там надо свергнуть, чтобы корона перешла к Солнце. Благо, что вовремя вспомнил – незачем пятнать чистую душу искушениями власти. Лучше переманить её в наш храм.

– Убрать детей Миронеги – и у Малиновки есть шанс посадить на трон одного из своих сыновей. Макрес родился лишь на третий год союза, вполне можно выдумать ему старшего брата, что умер в младенчестве, и лишить Макреса клейма предрассветного. Убрать Солнце – и можно, если что, сделать регентом при Жаворонке Брегослава… А там может случиться добрая ханская история – наследник помер, не дождавшись совершеннолетия, власть осталась у регента. Поспевающих принцев будут убивать, объявлять одержимыми или безумными, принуждать к постригу или вступлению в Орден…

– Мерзость какая.

– Мерзость борьбы за власть.

– Неужели нельзя всё упростить? Всю эту чехарду с наследованием и…

– Я слышал о человеке, что прекрасно умел упрощать политические игры. Вэйкли Огнехвостый. Порезал всех, кроме Тихонравы – никакой путаницы! Но, думаю, мы не хотим упрощать королевству жизнь подобным образом…

Господин Сокол вернулся за свой стол, принялся перебирать почтовые печати. Я ещё немного постоял у древа, глядя на яблоко–рамку, в котором ютился крошечный портрет принцессы.

Служи Солнцу, а не храму.

– Вы ещё не знаете, кто стоит за убийствами?

– Либо Огерол, либо Брегослав. В столице нарастают слухи. Что королева одержима и покрывает своё собственное Гнездо. Что она продала Теням Солнце, и принцесса заперлась в башне, спасаясь от тёмных сил. Я обратился к Дамирату. Есть некоторый шанс, что он… скажем так, непричастен. – Жрец ненадолго замолчал, а потом прибавил с долей уважения: – Дамират дважды мог стать королём. Мог вызвать Огерола на поединок – они были равны в своём праве на звание Магистра, но предпочёл склонить колено и назвать Глухого своим господином. А потом выбрал верность клятве и отказался стать королём–консортом при Миронеге. Человек, что разменивает власть над странами легко, точно серебряную монету, редко бывает мелочным. Это даёт мне надежду, что жизнь человеческая для него дороже, чем сладость власти.

– Но он был разгневан.

– Разгневан, Солнце меня храни! – Сокол тихо и коротко рассмеялся. – Дамират играет роль, но, кажется, забыл, что мы уже знакомы. Когда он понял, что беседа свернула к заговору, он сделал вид, что разозлился. Он кричал, чертыхался, обвинял меня в скверном здоровье Солнце… пытался меня разозлить. Хотел, чтобы я начал оправдываться и сказал что–нибудь ещё. Он всегда так делает – притворяется злее и горячее нравом, чем есть. На деле он унёс из кабинета спокойное сердце и много любопытных выводов. Если заговор исходит от Орденов – мы заметим это по их реакции. Если от Брегослава… мне кажется, Дамират донесёт Миронеге. Это умножит волнения, но я уже устал молча наблюдать за погребальными кострами. Пора разворошить «гнездо». Понять, кто послал фальшивое письмо от, якобы, Дронреда. Кто пытается выманить меня и Солнце. Ведь её жизнью можно шантажировать не только Новый замок и Королевский Храм, но и Архипелаг – Малиновка дорого даст за племянницу, а уж Дамират наверняка ляжет костьми за единственную дочь.

Я отошёл в дальнюю часть архива, разглядывая корешки книг и едва помня о своей первоначальной цели. В памяти возник Брегослав – граф Пакренольский, предрассветный сын Тихонравы. Он жил в замке, отказываясь уехать в свой удел. Некогда был послом королевы, но после ссоры стал всего лишь приживалкой при сестре. Толстый, жадный, глупый граф.

– Не верится, что Брегослав может быть организатором заговора. Слухи о нём… Всегда казалось, что он слишком глуп, ленив и…

– Каждый носит свою маску, Кречет. Дамират – рубака и горячая голова, Солнце – сосуд без личности и характера, Брегослав – ленивый обжора… А теперь вспомни, сколько трофеев графа ты выбросил с балкона. Брегослав – охотник, хитрый и умеющий ждать. Ох, помилуй нас Солнце… Ладно, пока не забыл – что за книги ты искал, Кречет?

Со стыдом я поведал о своих подозрениях. О том, что решил – в замке орудует снежный дух, подосланный Слышащим–Тысячу–Шёпотов. Теперь эти подозрения казались бредом. Если Сокол прав, то кто–то выбрал образ северного колдуна своей маской. Письма якобы от Дронреда… иллюзия нечисти, орудующей в замке…

Неужели Волчар мне лгал? Неужели его купил Брегослав, и десятник осознанно пугал жителей замка, рассказывая сказки?

Но я же что–то видел… Девочку, ранившую Волчара… или он рассёк себе щёку и поднял крик? А девочка вправду была леди Л’дикой?

– Я совсем запутался в глупых сказках, ваше святейшество, – печально подытожил я. – Какой же позор… Даже не подумал, что меня могут водить за нос…

– А я не мог подумать, что ты веришь в детские сказки, – проворчал Сокол. – Снежные духи! Красноцвет мне скоро душу вынет своими снежными духами – твоя ересь поразила юное сердце. Сказочники!.. – Королевский Жрец тяжело поднялся, и неожиданно пошатнулся. Я бросился к нему. – Ох. Не пугайся. Я просто скверно выспался. С тех пор, как пришло письмо, меня мучают кошмары. Траворский склеп, и я бью по плитам, умоляя мёртвых выйти… Солнце, висящая в петле… Королевский Храм, разрушенный ордой… даже тебе нашлось место. Помоги дойти до постели…

Я подчинился, без особого труда подхватив старика под локти. Он исхудал и, казалось, с нашей последней встречи лишился половины своих прежних сил.

Ум защекотало странной мыслью: покойная душа не видит страшных снов. Это записано в святых книгах. Кошмары – признак греха, признак боли и скверны, непрощения и страха. И Сокол прежде почти гордился чистотой своих снов.

– Мне остаться с вами? – спросил я с беспокойством.

– Нет, нет… Солнце… Солнце важнее… – старик с трудом улёгся и уставился на меня, присевшего на край его постели, мутными глазами. – Взял уже клятву с Дамирата, теперь возьму с тебя… Поклянись защищать Солнце. Пусть эти… властолюбцы, грешники… пусть душатся, пусть дерутся, бог им судья… но моя Солнце… – он вдруг слабо захрипел. От хрипа этого у меня спина покрылась холодным потом, на секунду подумал, что выдох станет последним. – Она больше не придёт… О, всемилостивое Солнце, она больше не придёт…

Тихий шёпот, полный невыносимой тоски, так меня поразил, что я не сразу заметил слёзы, медленно текущие по лицу. Сокол плакал, грудь его мелко подрагивала.

– Моя девочка больше не вернётся… Она осталась там, среди Теней, среди скверны… Я знаю, знаю… Я снова вернусь к могильной плите – и снова бог меня не услышит. Я не чудотворец, мне не вернуть мертвецов… Солнце… больше… не вернётся.

С недоверием я глядел на странный приступ, вдруг одолевший Королевского Жреца. Он звал свою названную внучку так отчаянно, словно чувствовал скорую смерть. Нет, это не кошмарный сон – Сокол просто не мог так быстро уснуть, да и бредить начал прежде, чем закрыл глаза… Что за теневые шутки…

Волос моих коснулся холодный сквозняк, по затылку змейкой пробежали мурашки. Нездешний холод, дикий в жарком июле, лизнул меня в шею, как волк, пробующий брошенный кусок кровавого мяса.

Я вскинул голову, почти сразу заметив клетку, подвешенную под самым потолком. Обычно она пустовала, но сейчас получила жильца.

Сперва мне показалось, что я вижу кречета. Укол радости от встречи с тёзкой, быстро сменился разочарованием – нет, конечно, нет, это даже не сокол, это ястребок, то есть, это ястребиная сова, похожая на ястреба окрасом, нет, нет, это неясыть… или ворон…

Очертания птицы окончательно расползлись, она стала клубком чистого дыма. Дым просочился сквозь прутья, длинные лапы, почти как у аиста, коснулись лба старика. Он тонко, плачуще взвыл, повторяя имена, умоляя кого–то вернуться. Лицо мне снова обожгло холодом, я невольно заслонился левой рукой, как от ветра.

Правой махнул на птицу, словно надеясь её отогнать, пальцы мои прошили дымное крыло, мгновенно онемев от холода.

Словно очнувшись от оцепенения, я шарахнулся от постели Сокола.

– Дэгол! – крикнул я, сам не понимая, кем хочу быть услышан. У Королевского Жреца нет соседей. – Дэгол!

***

Дэгол. Мелкий снежный дух, питающийся чужим отчаянием.

Нас пугали ими в детстве, и показывали порой людей, мучимых дэгол – безумцев, впавших в бред, говорящих с голосами в своей голове.

Знаешь имя?

Это не походило на голос. Скорее – на мысль, уколовшую разум по случайной ассоциации.

Дымная птица кружила над постелью жреца. Всё, как в легендах, что я слышал в детстве – она пила его голос и слёзы, она поглощала сбивчивый шёпот, и обращала каждую слезу новым дымным пером на своём крыле.

Назови нам имя. Ну же, имя. Они тебя больше не ждут. Никто тебя не ждёт.

Они меня не ждут, они меня забыли, они забыли меня, они все меня забыли, даже матушка, даже Ризки, даже господин Луч… Я затряс головой, отгоняя внезапную мысль. Сделал ещё шаг. Зубы сводило от холода, ветер стал настоящим вихрем – дым крутился воронкой, носилась безумная дымная птица.

Я попытался зажечь огонь – зорчи замерцали кругом, но быстро истаяли, уничтоженные нездешним холодом.

Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Дым втянулся обратно в клетку, сгустился, обретая форму замершей на жёрдочке крупной птицы.

Господин Сокол часто и поверхностно дышал. Казалось, тварь вытянула из него пару лет жизни.

Забывшись, что имею дело с Королевским Жрецом, я схватил его за плечи и несколько раз встряхнул, пытаясь привести в чувство. Безвольные руки старика болтались, как у мёртвого, голова откинулась назад, и остро выступило сквозь дряблую кожу горло.

– Ваше святейшество! Господин Сокол! – новый рывок ничего не принёс. Грива сползла с его головы, обнажив редкие седые волосы. – Сокол!!!

Жрец хрюкнул, пытаясь вдохнуть полной грудью, слабенько трепыхнулся. Я потянул его, пытаясь усадить, но разомлевший старик лишь мотал головой и пытался завалиться то на меня, то обратно на свою постель.

Наступил обманчивый покой. Дрожали солнечные лучи, искажённые лёгкой занавеской. На грани слуха перекликались утренние птицы. Сипло дышал Сокол, пытающийся прийти в себя.

– Страшные сны одолевают меня… – прошептал Королевский Жрец спустя пару минут. – Надо, что ли, травок попить каких–нибудь… найти Светломыслу и попросить у неё эту… валетырку…

– Валерьянку.

– Да, сгодится. – Он снова попытался лечь, но я без труда удержал старика. – Кречет, спасибо за помощь, можешь идти. Я должен поспать. Кречет!

Я сдёрнул его с кровати, про себя удивившись, что человек, лишь немного уступающий мне в росте и вовсе не уступающий в ширине кости, оказался таким лёгким. Будто время сделало его кости лёгкими и полыми. Одурманенный чужим колдовством, господин Сокол даже не сопротивлялся. Усаженный в кресло, он продолжал бормотать, кивать на углы своего жилища и просить подать ему то мантию, то одеяло, то кружку чаю. Я даже не ответил на его просьбы.

Дэгол замер в клетке, и теперь напоминал чучело. Мешок, набитый опилками и обклеенный перьями, с толстым отростком, изображающим голову.

Снова обернувшись к Соколу, я вздрогнул, заметив, что Королевский Жрец жадно пьёт из пузатой стеклянной бутылочки. Когда он оторвался от горлышка, губы его были синеватыми от вина.

– Когда тебе исполнится семьдесят два, твои кости будут трещать от нездешнего холода, приносимого с изнанки неба, а смерть каждое утро будет целовать тебя в сердце, ожидая, когда же оно смёрзнется… – Королевский Жрец снова отхлебнул из бутылки, довольно ахнул и продолжил, растягивая слова: – И если даже тогда ты сможешь удержаться от соблазна греться черничным вином, я разрешаю тебе выбраться на крышу Королевского Храма и проорать в небо, что я был не прав и слаб духом. А пока – не смей меня судить, ты слишком молод.

– А Дроздовика мы, значит, осуждаем? – не к месту съязвил я.

– Дроздовик не мёрзнет от старости – ему нет сорока. Да, да, представь себе, он моложе Небомира – и, если бы не пил, как рыцарь, выглядел бы на свои годы. – Сокол снова сделал короткий глоток. – Дроздовик будет утверждать, что это одержимые – он слышать ничего не хочет о заговоре. Конечно, на снежных духов он не купится, но уж в ненастоящие Тени поверит…

Я подошёл к клетке, заглядывая. Птица не дышала и не шевелилась. Настоящее чучело.

– Что это? – я ткнул в клетку посохом, заставив её закачаться, и тут же отскочил, будто дразнил злую собаку. Сокол обернулся на подобное баловство без одобрения и интереса.

– Во имя Солнца, ты опять за старое?! Отстань от голубя! Хочешь, чтобы у тебя отобрали не только пращу, но и посох? Кречет!

Новый удар по клетке заставил её закачаться, как безъязыкий колокол. Птица свалилась с жёрдочки, шлёпнулась на дно клетки, будто обезвоженная.

– Что это за тварь?

– Ох, Солнце… – господин Сокол спрятал свою бутылку в ящик стола и невнимательно пояснил: – Голубь… ну, тот самый голубь, что принёс мне письмо от Дронреда Ноглинрепа… якобы от Дронреда… я берегу его, ведь если мы захотим связаться с «ханом» – у нас нет птиц, что знали бы, куда отнести ответ, кроме этой…

Страх поутих, я изловчился, подцепил клетку за кольцо посохом и снял с крюка, вбитого в балку. Отброшенная на вытертый ковёр, она прокатилась с два шага. Птица наконец–то соизволила зашевелиться, пытаясь устроиться.

– Вы серьёзно считаете… считаете, что эта тварь – голубь?!

– Если ты сейчас пытаешься умничать, то это глупо. Охотно верю, что у вас, на Огерохе, у подобных птах есть своё название, но как по мне голубь. – Сокол неловко повернулся, заглядывая на перевёрнутую клетку. – Просто крупный, и окрас такой… но знаешь, этих голубей какой только масти не бывает… я слышал, что в Приболотном краю живут зелёные.

Он продолжал говорить. Что голубя этого держали в руках и почтовые монахи, и Настоятели двух корпусов, и сам господин Сокол. Птица как птица – малость чудная, но не более того. Мало пьёт, почти ничего не ест – Королевский Жрец даже нашёл в себе силы сыронизировать, что в нашем храме постятся даже голуби. Не курлыкает, не создаёт шума, а главное – не гадит, воспитанно держит всё в себе, даже клетку не надо чистить.

– В тебе говорит старая неприязнь. Думаешь, я забыл, как ты бил голубей камнями у нас на крыше? Солнце годами прикармливала гулек, а ты их бил… Чем тебе голуби так неугодны, а?

Сокол тяжело прошаркал к клетке и без тени опаски вынул птицу. В руках его дэгол оживился – поднял голову, вправду чем–то похожую на голубиную, коротко, по–птичьи оглянулся.

– Письмо настоящее.

– Что?

– Письмо от Дронреда настоящее.

– Мне казалось, я уже разжевал положение дел. – Королевский Жрец с явным трудом переставил пустую клетку на стол. – Дронреду нет смысла вмешиваться. Кочевники – просто дикари и разбойники, зачем им начинать политические игры на чужой земле? Кто–то прикрывается образом мальчишки–шамана, скрывая заговор.

Я хмыкнул, скрестил на груди руки, в смятении наблюдая за своим наставником. То ли это шутка, для которой я слишком молод, то ли Королевский Жрец в самом деле не видел истинной природы своего нового питомца.

Дэгол мне улыбнулся. На секунду ложный клюв разошёлся, как половинки жемчужницы, и обнажил широкую, зубастую пасть, жуткую на крохотной птичьей головке. От головы отделились две короткие нити дыма, похожие на совиные ушки. Длинные лапы повисли, сразу сделав тварь похожей скорее на кулика, чем на голубя.

– У тебя сердце жреца, Кречет. Верующее, открытое божьему чуду сердце – не пачкай его вымыслами и ересью. Снежные духи – это сказка, искажённый образ Теней, нашедший место в сказаниях северян.

Если бы господин Сокол, произнося эту добрую, обличающую речь, не держал в руках этого самого снежного духа – я бы наверняка покаянно раскланялся и испросил разрешения уйти.

Но дэгол продолжал улыбаться, разомкнув ложный клюв.

Тысяча мыслей проносилась к голове вихрем. Неужели зрение Сокола ослабло настолько, что он не заметил мелких черт, выдающих нечисть? Неужели он настолько замучен кошмарами и бредом, что уже теряет связь с реальностью? И сколько ещё припадков выдержит старое сердце, прежде чем смёрзнется от отчаяния?

Дэгол пьют людское отчаяние. Они сводили с ума путников – внушали, что их не ждут дома, что дети забыли родителей, что родители отреклись от детей, что супруги предали союзную клятву. От примученной жертвы дэгол мог питаться месяцами, пока окончательно не лишал её рассудка, не свивал себе гнездо прямо в голове несчастного.

Сокол – почти свят, и Тень не сможет его коснуться, но снежным духам плевать на добродетели и пороки. Они существа иного порядка, и мир для них разделён на тёплое и холодное, а не на тёмное и светлое.

Святой старец, которого страшатся даже Блуждающие Тени. Воплощение Света.

Одинокий старик, живущий без семьи, похоронивший всех друзей, которого бросила в тишине его архива даже названная внучка. Лакомство для Холода.

– Господин Сокол, будьте благоразумны. Это птица, а не медведь – она не может не жрать и не гадить недели подряд, – произнёс я, забыв о вежливости. Взгляд мой был прикован к лицу Сокола. – И вам не снятся страшные сны. Вы одержимы снежным духом. Мелким, паскудным духом. Пожалуйста.

– Ты бредишь, – с неприязнью выпалил жрец. – Завтра петуха назовёшь грифоном.

– Отдайте мне птицу. Отдайте. – Я протянул руки открытой чашей, будто просил благословения. – Я верну клетку на место, у вас же сил не хватит дотянуться до крюка. Давайте.

Ни слова о том, что верну в клетку птицу – незачем впустую врать святым.

Сокол передал мне своего «голубя» – всё же симпатий духи наводить не умеют, наверняка он переживал за тварь только как за ценную почтовую птицу, и верил в моё благоразумие.

Дух был холоден, как забитый цыплёнок, несколько часов провисевший в погребе.

– Это дэгол. Это снежный дух. Один из духов Слышащего–Тысячу–Шёпотов, – я качнул своей добычей. На шее у твари оказалась тонкая верёвочка, усыпанная мелкими узелками – такими узелками, числовым узором, кочевники творили свою ворожбу. Искусство их «ловушек» странно напоминало ловлю Теней при помощи лунных заговоров, но я никогда не вдавался в подробности. – Их называют падальщиками отчаяния. По легендам они сводили с ума людей, что остались одни – оставленные уехавшими на торжище детьми старики сжигали дома, поверив, что их бросили на голодную смерть. Потерявшиеся дети не откликались на голоса ищущих, одурманенные, и замерзали насмерть в чаще. Идущие домой воины лишались рассудка в пути, и возвращались безумцами, что пытались забить своих домашних. Слышащий–Тысячу–Шёпотов…

– Ты меня разочаровываешь, – процедил Сокол холодно. – Я столько раз прощал тебе вольнодумство и непокорность. Остановись. Не заставляй меня сомневаться в твоём рассудке. Это всего лишь паршивый голубь странной породы. У тебя нет доказательств, что письмо настоящее…

Он продолжал говорить, а я смотрел на тварь в моих руках. Сытая, она отяжелела от чужого отчаяния и вела себя смирно.

Смешным показался план найти книги, что хранят сказки о северных духах – Соколу недостаточно будет мёртвых свидетелей прошлых веков. Нет, Королевскому Жрецу нужны настоящие доказательства моей правоты.

Я сжал пальцы. Холодная плоть недолго сопротивлялась усилию – беззвучно смялись рёбра, большие пальцы провалились во влажность птичьих внутренностей. Остовы сломанных перьев укололи руки, моя кровь смешалась с вишнёвой кровью твари. Кровяная капель застучала у ног, я дёрнул тельце, пытаясь его разорвать окончательно – но волокна плоти ещё сопротивлялись.

– Во имя Солнца! – в ужасе воскликнул господин Сокол.

Его ужас чуть отрезвил меня. Даже подумалось – неужели я в самом деле рехнулся и только что голыми руками разорвал голубка?

Стоило так подумать – кровь и перья в моих руках обратились холодным дымом. Ликующий возглас застрял в горле тяжёлым кашлем. Дым этот растёкся, обволакивая, ослепляя.

Новый вскрик совсем рядом, но я, кажется, уже провалился в сон…

***

Он всегда меня просто жалел!

Эта мысль ворвалась в сознание, подобно рассвету. Сразу всё встало на свои места.

Нет никакого пророчества обо мне, нет никакой надежды выслужиться и стать жрецом. Есть старый, хитрый ублюдок, упивающийся своим фальшивым милосердием, желающий показаться окружающим этаким благодетелем для всяких уродов. Эта ползающая падаль прикормила меня, как собаку – ему нужен был слуга, что будет ухаживать за вонючим стариком, зажигать за него огонь… Они все меня жалели и использовали. Корпусу не нужен я, корпусу нужны мои чудеса – огнетворчество и хождение по лучам. Все, все они поражены поиском собственных выгод и лютой завистью – они ненавидят меня за то, что я творю чудеса, они рады бы знать обряд, что позволит меня иссушить, отобрать огненную силу, но такого обряда нет. А может и есть. Может, они ждут, пока я догорю, изойду на свет и пламя, как святые древности… О, Дамират правильно сказал – Храм высосал из принцессы все соки, все чудеса, весь огонь, и теперь нужен новый донор. Донор, которого не жалко свести с ума и засунуть в какую–нибудь каморку подыхать.

Смутно, как сквозь дымку, я видел келью Сокола, слышал его крики – такие далёкие, будто он кричал с нижнего этажа.

Я был бы рад дотянуться до него, вцепиться в немощное тело и разорвать так же, как только что разорвал северного голубя. Но и голос, и келья, казались не настоящими, как картинка из чуткого сна.

Всемилостивое Солнце, спаси его, именем всех святых, спаси его…

Я не мог дотянуться, не мог заставить его замолчать, и вынужден был слушать этот отвратительный вой…

Солнце, спаси его, Солнце…

Засыпай, засыпай. Ты видишь сон. Ты просто видишь сон… – перебивал Сокола кто–то, будто бы лишённый голоса вовсе. Как будто я слышал собственные мысли.

И я подчинился. Я позволил себе прислушаться к мыслям, подобным пчелиному гулу, отдаться тяжёлому сну, совсем немного поблуждать в хитросплетениях собственной памяти.

Картинки реального мира отступили, глаза мои закатились, уставившись внутрь головы, туда, где орудовала длиннолапая тварь с фальшивым клювом. Каждое воспоминание несло боль.

Даже моё имя – лишь вечное напоминание о кречете с переломанными крыльями, лежащем на кровавом песке.

Они всегда презирали меня и жалели – все, начиная от матушки и заканчивая господином Соколом. Большего я никогда и не был достоин.

А проклятый старик всё выл откуда–то снаружи, за пределами моей ледяной тюрьмы.

Солнце, чтобы это ни было, спаси его, Солнце, освети и направь, согрей его, Солнце…

Солнце. Солнце. Слово, повторённое многократно, утратило всякий смысл – в моей новой реальности не было места для милосердного бога и его мудрого промысла. Нет никакого солнца. Нет никакого бога. Есть только холод, только одиночество и эхо чужих рыданий, заблудившееся в каменных коридорах…

Солнце…

Мельтешение комнат и лиц наконец–то прекратилось. Я понял, что лежу на полу. Суставы стали тяжёлыми, будто налитыми свинцом – я едва мог шевелиться. Ветер, заблудившийся в каменных коридорах, вымораживал тело. Казалось, если я рискну оторвать руку от пола – на камне останутся окровавленные кусочки примёрзшей кожи.

Но я не пытался встать, напротив, вжался лицом в пол, не желая никого видеть. Хватит. Хватит этих взглядов, то жалостливых, то брезгливых. Время вспомнить старый план, придуманный, когда мне было лет семь–восемь. Лягу и сдохну, лучше сдохнуть, чем оставаться никому не нужным уродом и калекой. Они никогда не посвятят меня в жрецы – не бывает жрецов, которых бы боялись прихожане.

Даже Беркут и Ястреб меня сторонятся, всякий незнакомец отводит взгляд, жрецы и монахи смотрят со сдержанной неприязнью – уродец, из жалости взятый в лизоблюды, которого невозможно уважать и тем более любить, только жалеть и презирать.

– Им нужны только чудеса, что я могу сотворить. Тоже мне, милость божья! Стоит прекратить на потеху жрецам зажигать огонь, плясать на лучах и исцелять – всё, тебя выгонят, как бродягу, от тебя отрекутся те, кто вчера ещё огня клянчил!

Сперва мне кажется, что чётко слышны стали собственные мысли – не смущал даже истончившийся, чужой голос. Странно только, что я сдуру приписал себе исцеление – никогда не умел я словом латать плоть.

– Даже имя – вечное напоминание, что я такое. Думаешь, кто–то восхищался мной? Они восхищались богом! Вздумай небесное Солнце избрать своим проводником блохастую собаку – они бы и собачий хвост облизали! Завтра этому шарику на небе вздумается наделить чудотворением лягушку – и весь Королевский Храм прославит святую квакшу!

Я скалюсь, уткнувшись носом в холодный пол – представляется золочённый таз на алтаре и желтоглазая лягушка, грустно надувающая свой зоб в такт песнопениям.

– Это не милость, это никогда не было милостью. Нет чудес – нет любви. Закончится служба – и я становлюсь очередным жертвенным голубем на алтаре, какое–то тёплое мясо, подаренное настоящему Солнцу!

Узнавание приходит огненным всполохом, и на несколько секунд отступает нездешний холод, затихает морозный ветер – понимание, что всё это время со мной говорил другой человек, что я был не жалобщиком, а слушателем, согревает странным волнением.

Принцесса Солнце сидит, сжавшись в комок, подтянув к груди колени, смотрит, как тлеют чёрные дрова в холодном камине. Полосы искристой ряби, не способные стать настоящим пламенем, не дают света, но белая кожа Солнце как будто светится в сумраке комнаты.

– Я и есть Солнце–бог – и больше никто. Проводник воли его! Матери я стала не нужна, как только перестала славить корону чудесами, и стала не нужна жрецам, едва разучилась ходить по лучам. Ты же знаешь, что я такое, правда? Я – сосуд, лишённый личности и души. – Она дёргает головой, глядит на меня дикими, безумными глазами. Зрачки переливаются золотым пламенем. – О, ты всё ещё здесь? Служитель полумёртвого бога. Давай, давай же, скажи: вы же Солнце, разве можете вы плакать, разве снятся вам страшные сны, разве можете вы бояться?!

– Посмотрим, услышит ли тебя твоё Солнце, – прошептал я, с трудом приподнимаясь на локтях. Щёку, секунду назад прижатую к полу, саднило: кажется, вправду кожа примёрзла. Этой фразой меня некогда проводили на пытку – быть может, она в самом деле была последним, что я услышал перед избиением, лишившим меня лица.

Я мучительно пытаюсь вспомнить что–то ещё, но мысли путаются, теряют ясность. Память о пережитой боли на некоторое время снова лишает меня голоса – вырывается лишь сиплый птичий клёкот.

И в ответ на этот клёкот из дальнего угла доносится громкий волчий вой.

Солнце раздражённо дёргает головой, морщится.

– Тихо, герцог! Лакайте своё вино молча.

Я с трудом оборачиваюсь. В дальнем углу, на широком подоконнике сидит Волчар, пьёт вино из собачьей миски, как из кубка. Пролитое на рубашку вино кажется засохшей кровью.

Голос ко мне не вернулся, но движение чуть оживляет застывшее тело. Я протягиваю руку – тщетный, почти ритуальный жест. Так мы тянемся к Солнце–богу, недостижимому в своей вышине, лишь обозначая стремление, но не надеясь коснуться, и так я тянусь сейчас к принцессе.

Глаза, похоже, мне лгут. Она ближе, чем казалось – я без труда хватаюсь за предплечье, пальцы обжигает нездешним жаром.

– Даже ты, – произносит Солнце со вздохом. Горечь и злость сменяются тихой печалью. – Ты явился стеречь бога, а не меня. И когда настоящее Солнце позовёт тебя устами своих жрецов – ты уйдёшь, как всегда, вы все, всегда уходите, вы всегда уходите…

Холодный дым вьётся кругом, скрывает стены. В дыму этом носятся стаи птиц – отражения дэгол.

Мне удаётся сесть рядом с принцессой – ещё один доморощенный чудотворец с ненастоящим именем, ещё один ученик Сокола, ещё один будущий Королевский Жрец, чьи шансы на успех ничтожны. Со смесью недоверия и отвращения я отсекаю чёрные мысли, как будто навязанные кем–то извне. Птицы, блуждающие в холодном дыму, кричат и клекочут, но я всё не могу снова на них сосредоточиться – да и не хочу вспоминать всю ту грязь, что они поднимают со дна моего сознания. Отвращение, жалость, безразличие.

– Я не уйду, – произношу я, пытаясь не глядеть на дым кругом. Только на пёстрые волосы принцессы. – Я правда не уйду.

Она вдруг улыбается и, вскинув руку, сжимает кулак, будто ловит клочок пуха, и привычным жестом прижимает кулачок к груди. «Беру твоё слово, и не отдам назад, пока оно не сбудется…» – вспоминаю я, и просыпаюсь так резко, будто в лицо мне плеснули водой.

***

В первый же миг меня ослепило солнечным светом. Я зажмурился, спасаясь от ярких утренних лучей – светлая слепота и вполовину не была так страшна, как ясное видение недавнего припадка.

Глубоко вдохнул прогретый, чуть затхлый воздух – и едва не поперхнулся, когда мне на лицо плеснули тёплой водой. Попавшая в горло, вода щипала и отдавала привкусом ладана. Зато сразу понятно, что с алтаря, освящённая и намоленная – только у неё такой мерзкий привкус.

– Кречет! – Сокол похлопал меня по щеке и снова окликнул, даже не пытаясь скрыть отчаяния в своём голосе: – Кречет, храни тебя Солнце, что же ты…

Я открыл глаза, наконец притерпевшись к свету. Негромкое бормотание Жреца тут же сменилось громким славословием богу нашему, помиловавшему мою душу и его бедное, старое сердце, не забравшее последнюю отраду заката его лет.

С некоторым смущением я вспомнил, как чуть не захлебнулся в ненависти к этому человеку, и сердце едва ощутимо дрогнуло от стыда.

Дэгол, забившийся на балку под самым потолком и снова сжавшийся до размеров голубя, глядел на нас с безразличием. Глаза его сползли на одну сторону, как у донной рыбы, и он ещё сильнее походил на мятое чучело.

– Письмо настоящее, – повторил я, разглядывая снежного духа без страха и даже с некоторым любопытством. – Дронред Ноглинреп действительно повелевает снежными духами.

– Ты бредишь, – с сожалением ответил господин Сокол. Настала его очередь меня поддерживать и провожать до кресла. Пережитое волнение странно взбодрило старика.

– Конечно! – не стал я спорить, устраивая руки на подлокотниках и приминая затылком мягкую подушку на спинке кресла. – Снежных духов не бывает. Это всё сказки. Меня одолел злобный призрак голубя.

– Прекращай иронизировать. – Сокол грубо всучил мне стакан с водой, уже было шагнул к своему столу, намереваясь занять привычное место, но наткнулся взглядом на дэгол, так и сидящего под потолком. Медленно, будто подчиняясь потаённому страху, жрец отступил, и, так и не отведя взгляда, кое–как уселся в кресло возле меня.

Я ждал, мелкими глотками попивая пропахшую ладаном воду.

Момента, когда снежный дух исчез с балки, заметить не удалось – но Сокол дёрнулся, выкрикнул первую строчку молитвы слабым, истончившимся голосом. Бесполезную против Холода молитву – многокрылый дым забился у наших кресел, как грязное знамя. Он не боялся святого слова, и безучастен остался к блеску серебряного серпа, что выхватил Королевский Жрец.

Я наблюдал за новым витком нездешней ворожбы безучастно – припадок неплохо истрепал и тело, и душу. Вспоминал то, что о снежных духах говорили у нас дома, в Подгорске, что рассказывали в общине бродяг и какие сказки привозили кочевники Приграничной орды. Ни заговора, ни меча, ни чистой души не страшатся они… Пьют людское отчаянье, выхолаживают сердца…

– Да сгинь ты! – огрызнулся я, ощутив даже сквозь одежду холод, начавший проникать под кожу. В башке крутилась навязчивая мысль: перебрать имена, вспомнить всякого, кто меня предал, кто отвернулся, кто осмелился брезговать или вовсе не замечать за уродливой рожей. – Солнце!

Дэгол беззвучно шарахнулся, как будто его оттянуло к клетке сквозняком. Медленно, ничуть не скрывая своей истинной природы, он втянулся за прутья, снова принял облик крупного, длиннолапого голубя с совиными ушами и съехавшими на левую сторону глазами.

– Я намеривался игнорировать приглашение от Дронреда. Спутать нашим заговорщикам планы. Но теперь… Эта твоя дэгля… Она сможет отнести письмо?

Я обернулся к господину Соколу, даже несколько удивлённый, что он так быстро пришёл в себя.

– Думаю, да. Вам же он письмо отнёс.

– Нужно, чтобы он отнёс хозяину мой ответ. – Королевский Жрец помолчал и выпалил, будто выругался: – Снежные духи! Всемилостивое Солнце, завтра мне приведут крылатую собаку! Всё переменилось… всё перепуталось… Боже, как же я… устал…

– Не затягивайте с ответом, если намерены его отправить. Дэгол, даже если вы от него избавитесь, может и не натаскан лично на вас. Будет выискивать холодных среди наших… кого–нибудь да найдёт…

– Холодных? – Сокол беспомощно уставился на меня. Я прекрасно знал, о чём он хотел спросить. О том, что же это за сила, которую не победить именем Солнца.

– Одиноких, – пояснил я, не сводя глаз с клетки. – Свет – добродетель, Тьма – порок, Холод – отчуждённость, Тепло… – пару секунд ушло на то, чтобы подобрать слова: – Принятие. Любовь. Благодарность. По легендам снежные духи могут пленить даже праведника, если он одинок. У кочевников даже не судят тех, кто был ими одержим.

Снова щекотка нездешнего холода, снова зашевелился дэгол. Я поспешно встал, забыв о стакане с водой, уронил его на пыльный ковёр.

– Я должен вернуться в замок.

– Сядь! – в голосе Королевского Жреца проступила сталь. – Сядь, кому сказано! У меня нет времени бегать за тобой! Рассказывай по порядку: что ты знаешь о Дронреде, что говорили о нём на севере, что за твари эти духи…

С тоской оглянувшись на дверь, я скрипнул зубами от досады. Скажи мне кто пару часов назад, что господин Сокол с живейшим интересом станет расспрашивать меня о снежных духах, вовсе не требуя книг и доказательств – сердце бы забилось чаще от радости. Но сейчас эта беседа и шанс блеснуть редким знанием казались какой–то унылой повинностью.

***

Он отступил.

Холод, терзавший меня последние недели, если не месяцы, годы – Солнцу ведомо, когда я оказался им поражён. Может быть, впервые с тех пор, как пришёл в столицу, я не чувствовал себя одиноким, отверженным и ненужным. Бессловесной тварью, воющей на небесное светило в мольбе дать ему соплеменника, потому что такова людская природа – искать, к кому прибиться, надеяться, что найдёшь в чужой душе понимание и принятие.

Жаркий день потихоньку тускнел. Лето не бывает щедрым на темноту – пожалуй, будь сейчас ноябрь, я бы возвращался в замок по темени, но пока мне ничуть не мешали лёгкие, летние сумерки. В северной башне горело несколько окон. На седьмом этаже темно – верный признак, что принцесса Солнце сидит в одиночестве, Беркут и Ястреб зажгли бы лампы.

На минуту я представил, как разворчатся эти двое. До настоящего момента я не только не пропускал дежурств, но даже не просил о замене – пожалуй, имею право на одно небольшое опоздание. Я не сомневался, что Солнце плевать на мою неявку – она справедлива и по–своему мудра, и наверняка проявит снисходительность. К тому же, я не доставил ей неудобств – напротив, благодаря мне она больше времени провела со своими друзьями.

Мысль, что меня едва ли хватились, чуть горчила, но даже она не могла опечалить по–настоящему. Сейчас ещё живо отзывалось в душе эхо пережитого озарения. Чувства не–одиночества.

Может быть, разумом я понимал, что верю собственному сну, растравливаю спасительную мысль до нелепой фантазии, но лучше же уж лелеять светлую иллюзию, чем сполна хлебнуть холодного дыма и отчаянья.

Сим подтверждаю, что выше указал лишь чистую правду.

Во имя Солнца.