Во имя Солнца (IV)

Вот говорят, у королевы нет чувства юмора, а между тем моя маменька предложила ввести специальным указом почётное звание «искатель принцесс» и вручить его Марнику – в конце-то концов, уже во второй раз он меня находит после транса-исчезновения. Конечно, невелика заслуга, меня вечно тянет к местам детских игр, поближе к комнатам мясника и скотному двору. В первый раз Марник нашёл пропажу в погребе, а во второй – собственно в свинарнике.

Я очнулась ещё до прихода Марника, укушенная за ляжку свиньёй. Свинья, если что, здорово кусается, и каждый, кто был ей покусан, знает, что сказки про сторожевых свиней олицетворяют не только свинский нрав хозяина сих славных животных, но и говорят о надёжной защите его владений. Собаки брехучи и понятливы, свинья же умственно нетороплива, упорна и обладает такой силой челюстей, что может запросто раздробить коленку, перетереть мышцу или просто отхватить палец.

Даже не могу вспомнить другого случая, когда бы я проснулась от боли.

Ляжка болела так, словно её разжевали, подобно недоваренному хрящу, не смогли оторвать от общего куска и бросили болтаться. Бред, конечно – на ощупь пострадавший кусок моего тела был мокр от крови, болезнен, грязен, но цел. Свинья скорее попробовала меня, чем покалечила. Сочла, кстати, не слишком вкусной – больше не нападала, встала рядом, выпятив жирный желтовато-розовый бок в серых пятнах и принялась дышать. Дышала свинья демонстративно, как недовольная хозяйка, намекающая, что гостям пора на выход.

Я попыталась встать, но что-то внутри болело неправильной, лихорадочной болью – так режет живот после долгих, однообразных постов, когда желудок пропитался кислым овощным соком и болит в тоске по маслу и мясу, так свербит между бровями на вторую неделю насморка. Не травма, а именно болезненная изношенность какого-то куска тела – я всё не могла встать ровно. В конце концов даже смирилась со своей участью, пять минут оплакивала случившийся позор, пять минут смеялась с нелепости ситуации, пять минут пыталась обжиться. Даже к корыту с водой присмотрелась, но увидела, как пьют мои соседки – слюняво, рвано, заодно полоща грязные пятаки, и побрезговала угощаться.

Марник нашёл меня через некоторое время. Не удивился. Обсудил со мной, что всё-таки лучше как место для пряток: коровья туша, пересохший колодец, люстра или свиная стена. «Свиная стена» мне не понравилась, она звучала как название праздничного блюда, я предложила слово «хрюпость». С «хрюпости» Марник почти засмеялся.

Почти. Вид у него всё-таки остался разбитым. Явно случилась какая-то дрянь.

***

Беркут говорил, что Сапсана убил Волчар – недаром они в последние недели собачились и даже дрались. Я старалась слушать теории своего друга спокойно, но чувствовала, что мимика меня выдаёт – лоб сам собой морщился, брови хмурились, и не помогала даже воспитанная храмом выдержка не показывать эмоций. Волчар вполне мог убить Сапсана – почему бы, в конце-то концов, моим бурым псам не передраться насмерть, но вот одержимым оказаться не мог. И не имея официального подтверждения, я была уверена, что Волчар пострижен в Вечерний корпус, а даже однорунки из вечуриков не могут слиться с Тенями. Куда вероятнее, что одержим тогда уж был Сапсан – всегда он был хитроват, злобен самой противной, мягкой злобой, немного двуличен и подл. Волчар – простодушная бестолочь, которой не дают носить серпы открыто, он мог сдуру убить одержимого в привычной манере.

К тому же, будь Беркут прав, Волчара бы схватили. Но спорить с Берькой в открытую не получалось – без аргумента про Вечерний корпус вся моя теория выглядела смехотворной, а выдать тайного монаха мне не позволяла даже не совесть, а просто здравый смысл. Яська сплетник, а Беркут – брехло; вроде не любит слухов и пустых пересудов, но под хорошую беседу удивительно «вовремя» становится не сдержан на язык. Уверена, расскажи я ему, что Волчар – монах, и завтра об этом будут знать Воробей, Ястреб, Буйномор, и слава тому странному шарику на небе, если письмо в Речной Торжок никто не отправит.

Да и вообще, с Беркутом стоило быть осторожнее.

Всегда меня мучала «невидимая пропасть», что пролегла между принцессой и простолюдинами, всегда я дежурно обвиняла свою родовитость в проклятом одиночестве, но вот Беркут потерял всякий страх и стыд, начал со мной обращаться так, словно мы ровня – и я заскучала по сквознякам, какими тянуло из той самой, якобы ненавистной пропасти.

Одно дело, когда с тобой говорят как с равной, запросто и без расшаркиваний, и совсем другое – когда спорят, и даже, храни нас небесный собрат, приказывают.

Взять да хоть бы эти постоянные споры о виновности Волчара, которые нельзя было прекратить фразой «Солнцу на земле лучше видно, кто виноват», и дурные Беркутовы идеи о том, как бы причинить окружающим побольше добра и справедливости.

Оказывается, прощение гвардейцев было лишь началом. Следующей целью Беркута стала вдова погибшего слуги, которую он вдруг вознамерился содержать.

Обременённая четырьмя детьми, не имеющая какого-то удивительного таланта в рукоделии, оторванная от семьи, что осталась в далёком Морвенцевом краю, привыкшая полагаться на помощь мужа, замковая повитуха оказалась весьма уязвима. Дядя Бреша выплатил ей месячное жалованье погибшего, сердобольные слуги раскупили немногие вещи, что случилось продать, наверняка кто-то приносил в первую неделю угощения для детей – но у замка короткая память, и про горе бедной женщины быстро забыли. Все, кроме Беркута, которому как будто больше всех надо и который почему-то считал себя немножко виноватым в смерти злосчастного Лёвы.

Правда, первая же попытка вынести из моих покоев серебряный поднос и продать его в городе закончилась провалом – страже стало очень интересно, зачем Беркуту такая дорогая вещь. Пожертвования для храма собирали в часовне и вывозили организованно, под контролем жрецов, подарок от госпожи Берька вполне мог бы хранить в собственной келье. И даже когда вывезти поднос всё-таки получилось (позорно, по-татьи, как сказал бы Волчарка), Беркут едва смог его продать – всё же блестящие медью волосы выдавали монаха или человека, зачем-то монахом притворявшегося, а неотёсанный видок вовсе не намекал, что Беркут по нужде распродаёт семейные ценности – скорее уж избавляется от краденного.

Спасибо, что хоть вдове мои вещи не раздаривал – понимал, что для такой передачи я должна подарить что-то напоказ, во всеуслышанье. Казалось бы, всё, простых способов раздобыть денег не существует.

А тут, как назло, задержались на большой земле рыцарские ордена…

***

Ненадолго. Всего на пять дней.

И за эти пять дней мы с Беркутом, кажется, успели знатно пройтись по карманам всех младших воев и оруженосцев.

Все Ордена были жуть как суеверны, и верили, что «огненные колдуны материка» умеют заговаривать оружие. Сами «огненные колдуны» относились к просьбам пренебрежительно – оружие мы не освящаем, в лучшем случае благословляем воинов.

Всегда я слала их лесом, полем и болотом, но вот обстоятельства вынудили начать заговаривать оружие. «Обстоятельства» эти всячески заговоры поощряли, смотрели на меня чёрными, почти влюблёнными глазами и каждый час повторяли, что я умница, золото и истинное Солнце на земле.

Слушок, что «королевская колдунья, дочка Белого Ворона» взялась заговаривать мечи, распространился быстро, и все пять дней, каждое дежурство Беркута, ко мне ходили оруженосцы и младшие вои «за благословением на дорожку», а на деле – за заговором.

На входе стояли Беркут с Воробьём, и проверяли посетителей на трезвость и наличие деньги. Пришёл даже Макрес – тайно, снова забравшись через окно. Запропавший на проводах рыцарей, он отсутствовал два или три дня. Вернулся почему-то бритый почти наголо – чёрная густая щетина вместо кудрей, и левая рука замотана плотной, пахнущей травами повязкой. Попросил заговорить ему буквально всё: сапоги, тайный нож, наручи, перо, чернильницу, кожаный доспех, рубашку, куртку, штаны – спасибо, что не взял смену белья на заговор от вшей и всяких болезней. Только после его ухода я сообразила, что Макрес не дал мне заговорить меча – забыл или счёл, что королевичу не стоит побеждать врагов колдовством.

Хотя будем честны, это не колдовство, а откровенное мошенничество.

Беркуту было плевать. Он советовал читать шёпотом на мечи любимые стихи, лишь бы издалека звучало красиво и нараспев. Постепенно я даже прониклась новым ремеслом.

Это была и забава, и отвлечение от мыслей о смерти Сапсана, и общее дело с Беркутом. А ещё это местами было весело – играть в этакую шептунью, принимать оруженосцев, как на ярмарке, деньги сдавать на нужды бедных, выдумывать заклинания, рассматривать клинки и ножи с различными гербами. Весело, но всё-таки немного стыдно.

Поэтому несмотря на скептическое отношение соучастника, я всё же пыталась оружие заговаривать. Началось с ерунды: я смотрела на меч и тихо сообщала, что его хозяин – суеверный кретин, не верящий в собственную силу и нуждающийся в волшебном клинке, а потому мечу надо бы лучше хранить своего недотёпу. Постепенно, особенно когда пошли свято верующие в мою магию суеверные Ордена Неясыти и Лесного Кота, я стала уже на полном серьёзе упрашивать оружие стать волшебным и хранить своих доверчивых рыцарей. «Ну ты посмотри на него! – шептала я ножу, тайком поглядывая сквозь стык в ширме на ожидающего результата молодого «кота». – Чистый, невинный ребёнок! Он у тебя и девок наверняка лапает только за компанию! А шрам откуда? Спорю, не с крыши в детстве навернулся, шрам явно боевой. Поэтому будь так добр, нож, храни его и защищай, ты всё же в огне выкован, солнечным теплом вскормлен. Я тебя заклинаю!».

Вздумай я выдать такое вслух – Беркут бы умер от смеха.

Когда же рыцари уехали – торжественно и почти внезапно, до того мы к ним привыкли – мне даже стало несколько одиноко. К тому же, посчитав вырученные за заговоры деньги, мы с Берькой решили, что вполне можем сбежать жуликами на Архипелаг и безбедно дожить до старости.

Может, зря я отказалась взять Беркута и уехать на Архипелаг?.. Там так мало духовенства, что Беркут наверняка бы смог как-нибудь дослужиться до жреца за лет пять-семь, а дальше…

Хотя толку фантазировать. Островитяне уже уехали.

***

С Волчаром о своей практике «огненной колдуньи» я поговорила отдельно. Что это не его ума дела, чем там занимается принцесса и кого она благословляет, и тем более – как мои благословения понимают тёмные островитяне. Поменьше мети языком, и будет тебе счастье, радость и заговоренная алебарда. Волчар пожимал плечами, соглашался, что о принцессе сплетничать – это низко, неблагодарно и попросту грешно, и он слова не скажет о моих делах. Даже Кречету. Особенно Кречету.

Правда, Беркут моей неприкосновенностью в глазах десятника не обладал. А ещё Волчар был послушен неудобным, собачьим послушанием – почти как Снежок. Кинет подобранную падаль, поскулит, повинится, даст вытереть морду, а через два дня «забудет», за что его ругали, и притащит вместо дохлой вороны дохлую кошку – «хозяйка, дорогая, ты что, это совсем другое дело». Первые дни после отъезда рыцарей всё вправду было тихо – Волчар покладисто молчал, с Кречетом как будто не виделся лишнего раза, и я уже поверила, что опасность миновала, никто не донесёт дедушке, как я дурила островитян.

Поэтому, когда внезапно на дневное дежурство Беркута заявился Кречет, я сначала решила, что он принёс какие-то в меру важные новости, пришёл договориться с Берькой на «поменяться сменами» или просто узнать, не сдохла ли я тут – странные, неправильные боли не проходили, по ночам меня мучали мигрени аж до двойничков в глазах, вечно тошнило и мутило от жары.

Не смутило даже, что Кречет, заявившись в мои покои, так хлопнул дверью, будто пытался сбить её с петель.

– Тебе чего? – с ленцой поинтересовался Берька, откладывая в сторону книжку.

Кречет ничем тогда не выдал своего желания оторвать нам головы. Стоял и смотрел по очереди то на меня, то на Берьку. Потом остановил взгляд на мне, но из-за того, что один глаз у него сразу пополз в сторону, создавалось впечатление что он следит за нами обоими разом.

– Ты если просто проверить, то у нас всё нормально. Солнце лучше. Никто не приходил, кроме Розы, она обед приносила. Или ты по делу? – в голосе у Беркута появился холодок. Забавно, но Беркут, если волнуется, невольно начинает говорить медленнее и спокойнее, и лицо у него становится сонным.

– По делу, – отозвался Кречет и чуть поклонился мне, здороваясь – мы сегодня ещё не виделись. – Велика милость Солнце-бога, безграничны чудеса, дарованные им – и особенно удивительны те, что творит небесное светило вашими руками, госпожа Солнце. Так явите же милость свою не только чужестранцам, но и верным слугам, – полдник сбился с безупречно-вежливого тона, и в голосе его плеснул яд, – Посох не зачаруете от врагов, неудач и непогоды?

Я сперва растерялась – какой ещё посох, что он несёт? А потом до меня дошло.

Пронюхал всё-таки.

Поскольку ответственность всегда была моей сильной чертой, я секунд пять потаращилась на Кречета с чистым ужасом, а потом натянула одеяло по самую макушку, поджала ноги, повозилась, подбивая края и окончательно заключая себя в мягкий «доспех», и откатилась к стене. Ничего поумнее мне в голову не пришло.

– Нахватался сплетен и припёрся смущать больную, утомлённую зноем девушку… – осуждающе проговорил Беркут, но голос его выдал. Беркут, когда врёт, тянет слова, словно пытается вспомнить следующий слог.

– Утомлённый зноем Солнце-бог вовсе не является причиной моего возмущения – вольна госпожа благословлять воинов в угодной ей манере. Но как тебе хватило наглости и жадности продавать свою миссию, пускать к принцессе кого попало за деньги? Ты совсем лишился разума?

– Я не…

– Ты знаешь в лицо всех младших воев? Ты смог бы узнать одержимого в островной одежде? Или ты решил, что звонкая монетка стоит того, чтобы рискнуть жизнью принцессы Солнце?

– Тени, дай ты мне отве…

– Или ты просто настолько охамел и потерял всякий стыд, что решился продавать божью милость, а?!

Я, конечно, и прежде видела Кречета злым – и подозревала, что многословие для него естественное проявление гнева, но впервые слышала столь… агрессивный и долгий монолог. Беркут вклинивался в этот монолог обрывками фраз, отдельными слогами, и немного напоминал барашка, что пытается вякать во время стрижки.

Может быть, стоило вмешаться – умом-то я понимала, что Кречета вполне можно заткнуть напоминанием, что божий суд всяко выше суда монашеского, и только я могу решить, был ли поступок Беркута грехом и стоит ли он безусловного прощения – или справедливого наказания.

Вот только в тот момент я совершенно не чувствовала себя богом. Вернее даже – я совершенно точно чувствовала себя кем угодно, но только не богом, не принцессой и не судьёй чужих проступков. Разве что вторым обвиняемым, соучастником продажи милости, мелкой сволочью. Я даже вслушиваться в брехню дедушкиного расчудесного ученика не могла – зажала уши, превратив его гневную речь в монотонный гул.

Хлопнула дверь. Я осторожно отняла пальцы от ушей.

Гневный гул исчез, в комнате как будто снова воцарилась тишина. Полная, ненормальная тишина – если бы Кречет, высказавшись, убрался, я бы наверняка услышала вздох облегчения, вырвавшийся у Беркута. Или какую-то его реплику. До хотя бы шорох страниц – даже если пришибленный Берька молча вернулся к чтению, он бы уже должен перелистнуть страницу.

Может, оба убрались – вышли гавкаться в коридор?..

Я отбросила одеяло, поспешно села и спустила ноги на прохладный пол – под одеялом в такую жару можно было спечься за считанные минуты. Даже успела встать, попробовала сделать шаг и тут же споткнулась-шарахнулась.

Кречет стоял чуть в стороне, скрестив руки. Молча.

Я легла обратно, накрылась одеялом и приготовилась умирать или хотя бы терять сознание от теплового удара – по своей воле я не вылезу, а Кречет, будь он хоть трижды зол, постесняется меня вытаскивать из-под одеяла. Он и к смертным-то остерегается прикасаться, словно даже рукопожатие таит в себе какой-то грешный смысл, а уж меня трогать без веской причины точно не будет.

Не знаю, сколько я пролежала в своём сомнительном убежище, притворяясь, что меня здесь нет, но ни оклика, ни новой реплики, ни хотя скорбного вздоха так и не услышала. Воздух под одеялом казался пыльным и по-банному горячим – его хотелось вдохнуть и тут же выдохнуть, выплюнуть как глоток прокисшего молока.

Осторожно я стянула одеяло с лица. Кречет стоял на прежнем месте с видом человека, который никуда не торопится – может стоять тут хоть до возвращения дедушки Сокола с переговоров. Даже если устанет стоять – сядет в кресло и будет продолжать пялиться посветлевшими от злости глазами.

Нужно с этим как-то разобраться.

Я подтянула плечи на подушку, обмякла и приняла умирающий вид – в меру своих скромных актёрских способностей. На самом деле, я никогда не была близка к смерти и не знаю, как ощущается это последняя грань сонной слабости и вечного покоя. Я слаба, но почему-то живуча. Медуница, наша лекарка, любила повторять «у крепких баб много сил, да мало с этой силы толку; работая, они сбивают свою густую кровь в кисель и умирают, у них трещат от тяжести сильного тела колени. Зато обморочная немочь вроде тебя, Солнце, всю жизнь ходит к колодцу с чайником, потому что сил поднять ведро не имеет и временами теряет сознание на жаре, а потом умирает в старости от испуга за прыгнувшего с крыши праправнука. Сама вспомни – все старухи, настоящие старухи, худы и как будто слабоваты, а крепкие бабы нередко умирают в расцвете».

Я прикрыла глаза, чуть перекосила рот и попыталась побледнеть, чтоб выглядеть совсем уж слабой, немощной и несчастной. Кречет знает, что Солнце-богу досталось не самое крепкое тело, он снисходителен. Сейчас задаст пару вопросов о здоровье и отцепится.

– Так что там с посохом? – ядовито уточнил Кречет. – Или вы можете заговорить только что-то, что можно обагрить кровью? Не волнуйтесь, говорю по своему опыту – три-четыре удара посохом в лицо вышибут достаточно крови. – Попытка глазами показать, что мне плохо, успеха не принесла – в подражании тому недомоганию, что порой при мне проявляли леди, я заморгала, расфокусировала взгляд. – Если вам неугодно на меня смотреть, могу отойти ещё на три шага.

- При чём тут вообще ты? – выдавила я.

– Светобоязни у вас быть не может, вы неоднократно хвалились, что можете смотреть на небесное светило без боли. Обычно вы даже не щуритесь на свету. Значит, мешаю вам ясно видеть я со своими уродствами.

Мне даже не хватило сил огрызнуться, что это просто смешно – всякую неясность сводить к реакции на собственные увечья. Кречет, конечно, привлекает внимание, но удерживать его не может – кажется, я притерпелась в первые же три дня, да и Яська с Беркутом быстро устали обращать внимание на шрамы или сломанную челюсть.

Но внезапно обнаружилось, что мне ужасно стыдно злить Кречета. Не страшно, а именно стыдно. Злить святого ученичка дедушки, что оказался достойным судьбы Королевского Жреца. В отличии от меня. Огнеплюя, летуна и святошу, что, конечно, скорее бы сдох в страшных муках, чем согласился продать хоть один блик, отброшенный Солнце-богом.

– Мы деньги не себе забрали. Мы на детей того убитого слуги собирали, – проблеяла я. Попытка оправдаться явно не делала мне чести.

– Мы? То есть, вы не просто подозревали, что Беркут берёт деньги? Вы знали об этом? И… – Лицо у Кречета не изменилось, зато брезгливо дрогнул голос. Или мне только показалось? – Чья вообще была идея продавать божье благословение?

– Бе… то есть, моя… то есть, наша общая, но ведь… – я смешалась, потеряв скользкую ленточку своих сомнительных оправданий. – Понимаешь, моя мать и её казначей отказались содержать её, эту вдову, она же вроде служанка графа, а дядя Бреша бросил ей какие-то гроши, там на месяц жизни, на два, но… Что ей было делать? Сдавать детей в храм? Хочешь, Яська тебе расскажет, какая это «радость» – когда тебя мама отводит в храм и бросает на пороге?

Хотелось добавить, что мы подумывали продавать вещи – но у меня мало такого, что можно продать дорого, без подозрений и рисков. Что я писала дядя Бреше, но получила краткую отписку, мол, взашей гнать не буду, но и жировать за свой счёт не дам. Что просила маму, но та принципиально не дала ни гроша.

Получилось только пару раз передать вдове пироги, заказанные якобы для моих посиделок с подругами, пряжу, ткани – я прежде чуралась денег, у меня в комнате была только позеленевшая старинная монетка, которую я нашла на дне глубокой лужи и всем врала, что выловила в реке.

Кречет перекрыл мои аргументы собственными ещё прежде, чем я открыла рот:

– Вы писали Настоятельнице Чистоглазке с просьбой или даже приказом выделить часть пожертвований Утреннему корпусу для помощи? Или посылали в город Ястреба с этой миссией? Вы обратились к принцу Огнемиру с просьбой дать денег? Красноцвет имел доступ к казне, он мог спокойно взять некоторую сумму без одобрения королевы, неужели старший принц лишён такой милости? Вы обращались к Дроздовику? Вечерний корпус тоже порой помогает вдовам погибших от рук одержимых. Вы предлагали помочь стражникам? Их жалованье велико – я знаю это наверняка, потому что Волчар совершенно не стыдится своего дохода, с вашего поощрения они вполне могли бы помочь вдове. Вы спросили о деньгах Аметисту и Л’дику? Сэр Дамират также отказал вам в помощи? Королевна Малиновка не пожелала напоследок сделать красивый и милосердный жест?

– Да знаю я, знаю! Но, понимаешь, гордость… она и мне присуща в некоторой мере. Я же всё-таки королевская дочь, есть у меня эта самая королевская гордость, которая не позволяет попрошайничать…

– Зато позволяет заниматься шарлатанством?

Слово «шарлатанство» мне просто до ужаса не понравилось. Лучше уж «мошенничество» или «враньё». Врун – это какой-то безобидный недотёпа, пытающийся вывернуться из сложной ситуации, мошенник – хотя бы ловкач и хитрец, а уж потом алчный подлец. Но «шарлатан» звучало как-то… совсем уж низко.

– Это было не шарлатанство!

– Да? Прошу прощения. Я так понимаю, раз это было не шарлатанство, вы действительно умеете заговаривать оружие в обмен на серебро, и я могу идти за посохом? Всегда, знаете ли, мечтал о заговоренном посохе.

– Ты монах, тебе вообще оружие не положено.

– А это не оружие. Чтобы считаться по закону оружием, посох должен мне доходить хотя бы до ключицы. Я специально его на полпальца укорачивал, чтоб стража в городе не цеплялась.

Я против воли выдохнула-хохотнула. В осторожный выговор внезапно ворвалась сверкающая законопослушность дедушкиного любимца. Кто бы сомневался.

Небесный собрат, как бы я хотела увести разговор к посохам, стражникам и глупым законам…

– Выходит, я по глупости и гордости своей недооценил мудрость вашего промысла и роль достопочтенного Беркута в этом священнодействии? Вы действительно умеете заговаривать оружие, раз ни разу не возразили, не попытались назвать это благословением, которое молодые островитяне скверно истолковали? И ваше милосердие действительно можно оценить в серебре? Как и ваше чудотворение? – Сарказма в голосе нет ни капли – сплошное скрипящие на буквах «р» почтение. Но по мутным глазкам видно, что он всё ещё взбешён. У Кречета от злости почему-то глаза зеленеют, становятся хвойными и колючими. У мамы тоже так от злости – глаза из серо-голубых превращаются в две светлые ледышки.

Вот и всё.

Последний мой «солнцепоклонник» убит разочарованием и злостью. Всё испорчено.

Яська никогда не считал, что я Солнце-бог – за то и люблю, за то и ценю. Беркут быстро оборзел, вспомнил прежние привычки, и в последние дни даже с мнением моим особо не считался. Но Кречет, кажется, всегда верил, что я всё-таки настоящее Солнце. Нелепый, придурковатый, но всё-таки бог, которого нужно беречь и с которым нужно считаться. Одна из опор, на которых держится жизнь достойного монаха.

И оказывается, для меня было важно для кого-то оставаться богом. Знать, что есть хоть кто-то, кто не решится, не осмелится ударить, обсмеять и даже фыркнуть, кто всегда будет ограничен почтением и всепрощением.

Кто не смеет опаздывать, подводить, мысленно благодарит за любую милость и закрывает глаза на тот факт, что я не потянула место дедушкиной ученицы. Кречет никогда не соперничал – если он что-то знает лучше, значит, это не слишком нужное знание, каким самому Солнцу незачем забивать голову, если он где-то меня превзошёл, то это только потому, что мне незачем было его побеждать.

А теперь я лгунья и шарлатанка. Лже-Солнце. Избалованная, истеричная девчонка, которая устраивала мерзкие сцены, обижала младшего брата и леди. Всё встало на свои места – его прислали стеречь пустой сосуд, в котором нет ни Солнце-бога, ни даже достойной симпатии человеческой души.

Мысленно я разжевала диалог с Кречетом, в котором он высказывал своё пренебрежение, разочарование и обиду уже не намёком, а высокопарно и прямо – и почувствовала, что начинаю плакать. Шарлатанка. Торговка, что подсовывала ложь под видом чуда.

Я сощурилась, задержала дыхание – сейчас было явно самое неподходящее время, чтобы расплакаться от стыда.

– И вовсе я не шарлатанка-а-а… – проскулила я, сглатывая комок в горле и смахивая слезу хитроумным жестом, который Кречет по моей задумке должен был принять за порыв почесать бровь.

Явно испугавшись дрожащего голоса, Кречет шагнул к постели, попытался заглянуть в лицо, но я своё подлое шарлатанское лицо старательно отводила. В глазах рябило от слёз, прикушенная губа начала болеть острой, точечной болью – словно колючка впилась.

– И я не плачу, если что, – на всякий случай добавила я. Правда, сама себя опровергла, почти сразу уткнувшись лицом в накрытые одеялом колени и затрясшись от мелких рыданий.

Кречет зашипел, словно обжёгшись о мои стенания. Шипение перетекло в скорбный вздох, а потом я услышала шорох ткани и злую, усталую мысль «о, Солнце, да будет ясен тот день, когда я пойму, что в голове у твоего земного воплощения и что она вечно порывается оплакать…». А вслух, конечно, он сказал другое:

- Простите, ваше высочество. Я не должен был позволять себе разговаривать в таком тоне и уж тем более раздражаться на ваши дела – сколь бы странными они мне не казались. Вижу, что лишь утомил и огорчил вас, но даже не догадался вести беседу спокойно и попросить ответов, как слуга просит милости у господина – в единственной манере, в которой пристало с вами говорить. Прошу, не гневайтесь на мою глупость – даже не стану произносить жалких оправданий. Если вы решили, что стоит позволить Беркуту брать деньги, нарушив устав, такова воля Солнца. Если вы позволили юношам с Архипелага верить в заговоры – это было полезно для их душ, а я…

– Хватит! – рявкнула я, пытаясь вскочить. Не особо успешно – ноги запутались в одеяле, получилось только гневно приподняться и плюхнуться обратно на перину. – Чес-слово, я когда-нибудь тебя просто стулом тресну – так ты задрал своими увёртками, извинениями и вечными поклонами!

Кречет забормотал новые извинения, сделал шаг назад, но меня уже было не остановить и не заткнуть.

– Я не договорила! Ты сам прекрасно знаешь, что не бывает никаких заговоров на предметы именем Солнце-бога, ты знаешь, что нельзя брать деньги за благословения, ты знаешь, что Беркут не имел права собирать с младших воев деньги на что-то, кроме пожертвований родному корпусу – это я ему разрешила, я обошла грозного Дроздовика и толкнула его монаха на кривую дорожку! Ты совершенно точно не идиот, а значит, понимаешь, что я виновата, виновата полностью, и всё равно каждый раз давишься, давишься, давишься, пытаясь проглотить собственный язык и вместо правды выдать какую-то вежливую ахинею, стоит мне слезу пустить или нос сморщить, словно тебя моим огорчением убить может! Ты думаешь, мне нужно твоё мерзкое враньё? Твои вымученные извинения? Да на хрен они мне не нужны!

Кречет несколько секунд молча на меня таращился, а потом, как мне на секунду показалось, упал от такой отповеди в обморок. Показалось, конечно – полдник всего-то уселся на ковёр, скрестив ноги, словно ему было неловко смотреть на меня сверху вниз. Или поудобнее устраивался, ожидая продолжения, сукин сын.

– И зачем было… продолжать сей грех, если вы понимали, что множите суеверия? – осторожно уточнил Кречет, не дождавшись новой фразы.

– Это случайно вышло. Беркут иногда брал на дежурство самого маленького из Лёвиных детей – ему всего два года, его даже с другими детьми в комнате не запрёшь, вдруг недоглядят. Старшим-то уже пять, шесть, восемь – вроде с мозгами. И вот мы гуляли с этим мелким… мелкого тоже Беркут зовут… и к нам прицепился младший вой из Ордена Лесного Кота. Так надоел со своим кинжалом, который нужно заговорить, предлагал денег, клятв верности, чуть родную маму и кусок собственной задницы не заложил, так ставки повышал… Я возьми да и ляпни, чтоб Берьке не пришлось драться – «хорошо, вот, видишь, ходит за мной несчастный сиротка, покажи свою щедрость, дай сироте на хлебушек, а я тогда тебе пошепчу на кинжал». Разовый обман, просто чтобы выкрутиться, чтобы избавиться от него… А Беркут сказал, что это идея… и… и привёл на следующий день новых воев… я… я не знаю…

– Так боялись, что обманутые вои побьют Беркута, что продолжали врать?

– Нет, – я качнула головой. В ушах звенело, глаза всё ещё щипало. – Нет… Понимаешь… Это было не совсем враньё… Я правда пыталась мечи заговаривать. Конечно, скорее всего не сработает, но я пыталась сделать волшебный меч.

– Зачем? – с убийственной прямотой уточнил полдник. А у меня защипало ещё и в горле. Ответ был малоприятен.

Я сжала зубы, опасаясь, что сейчас снова начну реветь. В истинном мотиве мне, пожалуй, было стыдно признаться даже Яське и Беркуту, даже «сумасшедшей леди» Аметисте, которая всегда готова поддержать любую безобидную проказу. А тут на признание подбивает святоша и конкурент.

– Тебе этого точно не понять.

– Слишком божественный мотив? Тогда не смею посягать…

– Ты же специально это делаешь, да? – с тоской протянула я, кое-как сползая с кровати на пол и заворачиваясь в прихваченное одеяло. – Специально аж сочишься униженной вежливостью, хотя я пять минут назад сказала, что это раздражает?

– Конечно, нет, – возмутился Кречет, но то ли случайно, то ли специально кивнул. Пожалуй, правда издевается. Доведённая до абсурда вежливость ничем не лучше хамства.

Недолго в комнате царило молчание. Раз-другой скрипнула дверь – видимо, заглядывал Беркут. Правда, помощи мне оказать не соизволил, оставил дальше разбираться с Кречетом в одиночку. Отличный план, я для умника неприкосновенна в силу статуса, меня он только выбесить своими извинениями сможет, а Беркуту, если что, и посохом может залепить. Конечно, не специально – просто привычка крутить посох помноженная на косой глаз порой приводит к тому, что Кречет «случайно» ставит синяки людям.

Всё же есть и в святоше некоторое паскудство. Может быть, именно это вдруг мелькнувшее паскудство и заставило меня ответить правду – с чего бы это нам, грешникам, друг друга обманывать?

– Дедушка верит, что после его смерти ты станешь Королевским Жрецом. В это верят Настоятели, жрецы, монахи… не все, конечно, не все, но хотя бы некоторые. Может быть, ты огнетворец и ходок по лучам именно потому, что в тебя верят? – Полдник прищурился и ничего не ответил. Пришлось продолжать: – В меня уже никто не верит, ты же понимаешь это, да? Только чужеземцы и провинциалы из таких далёких краёв, что даже тени от Королевского Храма не видели… Яська сразу понял, что я… очередная капризная девчонка, никакого почтения. Он же блаженный немного, он видит правду, даже не обдумывая её. Беркут тоже знает, что я фальшивка. Он ведь не со зла меня втянул в это, он просто считает… наверное, он считает, что я всегда врала. Может, чуть-чуть умела исцелять и вправду зажигала свечи молитвой, но не более, всё остальное для него сказки и огненный туман, что напустили вокруг королевского бастарда. И он думал, наверное, что нет разницы – притворяться, что я бог, или притворяться, что я огненная колдунья-шептунья… А эти мальчишки из Орденов в меня верили. Знаешь, чудотворение всегда идёт от веры – но иногда это вера не чудотворца, а тех, кто собрался вокруг него. В меня не верят даже мои леди и мои монахи. Поэтому я не удержалась и начала играть с верой островитян. Прекрасное чувство… но, ты прав, это шарлатанство.

Ответа не последовало. На скулах у Кречета мелкими росчерками алели пятнышки, выдающие хотя бы лёгкое беспокойство – а может, от жары начал краснеть, кто его разберёт.

– Ты не понимаешь. В тебя верят. Ты будущий владыка Королевства. Славься, славься, Королевский Жрец Кречет! Ты не какой-то там ублюдок, вокруг которого нагнали нелепых басен…

– Вам ведомы подробности моего рождения лучше, чем мне самому. Либо это так, либо вы напрасно отобрали у меня звание ублюдка, вокруг которого нагнали нелепых басен.

– Ты же вырос при храме?

– Но не родился при нём. – Кречет качнул головой, словно прерывая неприятную тему. – Я услышал вас, ваше высочество. Могу лишь сказать, что искать веры в толпе – гиблое дело. Опирайтесь на избранных, на достойных доверия, но не на всякого, кто перешёл вам дорогу. Многие люди верят, что я следующий Королевский Жрец – но ещё большее число людей верит, что мне было бы лучше сдохнуть, чем жить с таким увечьем. Сомнительная опора, которой я предпочитаю избегать. Мнение большинства дорого, если вам угодно узнать, урожайный ли выдался год и тепла ли весна, но никогда не доверяйте толпе судить людей. Особенно себя.

– Тебя как-то резко из лакейства понесло в наставничество.

– Могу ещё раз извиниться.

– Вот уж не надо.

Огонёк появился у моего лица так мягко, словно всегда был рядом – просто я не фокусировала на нём взгляда и потому не замечала. Крупный, рыжий, как янтарная кисточка на хвосте сказочного грифона. Я словила его в горсть, несколько секунд грела и так тёплые пальцы, а потом отпустила – попыталась отпустить. Приставший к коже, он теперь казался ещё одним камушком на чётках, намотанных на запястье.

– Если бы я совершенно не верил, что вы и есть Солнце, я бы не смог делиться огнём. Я паршивый даритель. Никто из монахов и жрецов не смог ни держать моего огня, ни унести его. – Кречет вяло взмахнул рукой, и новая огненная россыпь появилась в воздухе. – Есть такой закон, что невозможно преступить – святой огонь не обожжёт родной крови своего создателя. Поэтому вы не можете обжечь Красноцвета. Но мы-то с вами очевидно не родственники. Хотя такого туману толпа тоже напускала – сообщаю, что по мнению иных сплетников, я ваш брат-близнец, которого повитуха уронила прямо лицом на каменные плиты, и из-за уродств меня прятали годами, а потом отдали в храм.

– Ты очень непохожий брат-близнец.

– И очень торопливый – родился на полтора года раньше вас. Но кто-то верит и в такую чушь. – Кречет поднялся, явно намеренный уйти. – Всё-таки я сожалею, что позволил себе неосторожность в словах и так сильно вас расстроил. Пожалуй, сейчас мне лучше уйти. Но, ваше высочество, хоть я не имею права брать с вас клятв и обещаний, но прошу хотя бы дать слово… перед Солнцем небесным. Пообещать, что вы больше не станете искать веры у язычников. Не всё, во что верят люди, истинно.

Я кивнула, и, подумав, собрала оставшиеся огоньки в горсть.

– А ты мне тогда тоже кое-чего пообещай.

– Не извиняться так многословно? – кисло уточнил Кречет, уже шагнувший к дверям. Я мотнула головой.

– Нет. Прекрати выкать. Достал. Ты единственный, кто до сих пор выкает.

Кречет тихо и вежливо ужаснулся. Предрёк скандал, недовольство всех Настоятелей мира, гнев дедушки Сокола – и даже приплёл своего духовника, утверждая, что у несчастного отвалится от горя голова, если он узнает что его выкормыш смеет хамить самому Солнцу. Я вспомнила подгорскую сказку-новость про летучую лисичку, жрущую Тени, и подумала, что на окраинах на меня, пожалуй, вправду всё ещё молятся. И считают истинным Солнцем.

– Я тебе сейчас оторву ухо. Бойся угрозы, оно у тебя вроде последнее.

«Солнце меня сохрани, подумаешь, уши – матушка как-то живёт вовсе без ушей, и даже слышит неплохо…»

– Я постараюсь больше не обращаться к вам на «вы», – осторожно пообещал Кречет и быстро покинул комнату. Я запустила ему в спину вязанную подушечку, упавшую с кресла – издевается, как есть издевается, святая паскуда.

Правда, крикнуть что-нибудь в спину не успела – быстро отвлеклась на поток сумбурных мыслей, лишь немного похожих на строчки молитвы. Как будто Кречет, переступив порог, запутался в собственных мыслях – и так же на полминуты в них запуталась я.

Он ушёл, мысли стихли, утекли на нижние этажи, и в комнату тут же сунулся Беркут. Я молча забралась обратно на постель, отвернулась к стенке и завернулась в одеяло. Вопреки жаре меня знобило.

Беркут начал рассуждать, что я справилась прекрасно – ясно же, что Кречет не станет оспаривать решения аж самой принцессы, и ему теперь ничего не грозит, он же просто выполнял мою волю, в общем, я молодец, а что пришлось пережить неприятный разговор, так мне давно было пора переживать такие разговоры, я ж уже не маленькая, и…

– Закрой рот, – безо всяких эмоций сказала я, даже не повернув головы. И, спохватившись, нехотя добавила: – У меня и так от квохчания умника башка разболелась, ты чего многословием грешить начал?

Беркут послушно замолчал. А я лежала и пыталась скроить из тех обрывков, что подумал покидающий комнату Кречет, хоть что-то ясное.

«…если её уже смогли подбить на такое, значит, дело совсем дрянь…», «…едва ли она сможет сопротивляться, раз даже отказаться от искушения не смогла…», «…Солнце, он же её просто раздавит, когда закончит играть и решит именно убить…», «…уже скоро, храни нас Солнце, уже скоро…».

Как будто я услышала чей-то кошмарный сон или перепуганные домыслы, или…

Или кто-то вправду подбирается всё ближе.

***

Откуда эти образы? Я же знаю… Знаю, что люди никогда не снят того, чего не видели, а если снят, то эти сны – истории, рассказанные мертвецами…

Мёртвые сидят в зале. Двуглавый стражник – одна башка человеческая, другая соколиная, и в каждой шее торчит по кинжалу. Девушка-кентавр с обнажённой грудью, всё человеческое – в кровящих ранах, а лошадиная спина укрыта, как попоной, белым шёлковым саваном. Два песьеголовых стражника, один двулик, лицо спереди, лицо сзади, человеческие лица с собачьими мордами, второй, изогнувшись, ест собственные внутренности, рыча от удовольствия. Крылатая девушка с птичьим клювом поёт беззвучную песню – или кричит, кричит вечность, захлебнувшаяся своим криком. Уродливый черноликий человек с серпами вместо рук. Рыжий мужчина, чья кожа – тысячи мушиных тел, чёрная жужжащая плоть. Перемазанный в саже и грязи мальчик, в чьём теле несколько дыр – сквозь дыры проникает свет. Огромный лев с человеческим лицом и двумя улыбающимися ртами – из нижнего рта течёт кровь.

Жертвы Замкового Гнезда Теней.

Я на троне своей матери, корона тяжела, вгрызается в лоб, продавливает кожу, почти рвёт её, натирая острой гранью.

Неловко пошевелившись, пытаясь оглядеть зал, я случайно задеваю ногой нечто очень мягкое, почти горячее, большое. Путаю с собакой, хотя босой пяткой ощущаю не шерсть, а… перья?

Опускаю взгляд и вижу бурую с чёрным птицу с огромными когтями и жёлтым, почти орлиным клювом. Беркут. Отвожу руку в сторону и едва не вспугиваю сидящего на подлокотнике серого нахала с почти круглыми, почему-то почти совиными глазами. Ястреб. В каком-то интуитивном озарении отвожу руку назад и едва касаюсь мягкой грудки последней птицы, сидящей на спинке трона. Кречет. Я подталкиваю свои пальцы под лапки птицы, желая снять и рассмотреть – помню по книгам, что кречеты бывают разных окрасов. Птица мнётся, потом ступает на мою руку, ранив когтями. Я пересаживаю его на второй подлокотник и вздрагиваю, рассмотрев. Скошенное крыло, проплешины на груди, один глаз выпадает, нелепо таращась, на правой лапе не хватает пальца. Белый с редким чёрным крапом.

– Без роду рождённой – без роду пропадать, – хором говорят головы мёртвого Сапсана.

– Без роду рождённой – без роду пропадать, – жужжит безымянный мушиный человек, и на секунду рой приподнимается, красно блестят внутренности.

- Без роду рождённой – без роду пропадать, – шепчет Весновница, и я вижу, что из её головы растут рожки лезвий, рожки из ножиков для писем.

– Без роду рождённой – без роду пропадать, – лают пёсьи головы стражников в три глотки.

Я откидываюсь на спинку трона, пытаюсь закричать. Я знаю, что это сон, и знаю, что проснусь от крика. Всегда просыпаюсь. Но в глотке клокочет жалкое урчание, а крика всё нет.

– Без роду рождённой – без роду пропадать!

– Без роду рождённой – без роду пропадать!

Я сжимаю подлокотники, пытаюсь разлепить склеившееся губы, но это бесполезно. Мои птицы на подлокотниках волнуются. Мелкие и жалкие против толпы мертвецов.

– Без роду рождённой – без роду пропадать!

– Без роду рождённой – без роду пропадать!

– Уже скоро, храни нас Солнце, уже скоро…

***

– Без роду рождённой… без роду… без роду рождённой… пропадать… – я слышу себя со стороны и поспешно затыкаюсь, увидев лицо Бери. Сбоку слышится пыхтение Ястреба. Из-под стола скулит чующий мой ужас Снежок.

Я поспешно откидываю одеяло, сажусь, с опозданием отмечая, что ещё совсем светло. Видимо, Ястреб заступил на смену недавно, вот Беркут и не торопится уходить. А я, значит, уснула, сонная тетеря.

– Ты как? – Беркут садится на кровать рядом со мной и заправляет мне волосы за уши, одёргивает сбившийся ворот рубашки, а потом успокаивающе гладит по щеке. Я устало прижимаюсь к его жёсткой ладони лицом и с облегчением выдыхаю.

– Ты закричала. Вскрикнула, будто тебя ударили, – обеспокоенно сообщил Яська, возникая с другой стороны.

– Сон дурной. – Наконец сажусь ровно и смотрю прямо в круглые совиные глаза нашего утрика. – Сколько времени?

– Без двадцати минут моя смена, – отвечает Яська кратко. – Я пораньше явился, а то в келье скучно, Кречет молится, а когда не молится – книжки смотрит. Нет бы с умным человеком поговорить!

– С самим собой, что ли? – невпопад отфыркиваюсь я.

Беркут приносит мне чашку воды. Вообще, прежде чем туда воду лить, неплохо было бы эту самую чашку от кофе сполоснуть, но я уже не стала придираться, выпила как есть. Гуща заскрипела на зубах.

Как песок, как мелкие опилки, как проклятая, застрявшая в голове фраза.

Без роду рождённой – без роду пропадать.

Скоро, уже скоро.