Во все мятные

Глава 1. Лоток

Я — Барон. Просто Барон. Без фамилии, потому что фамилия мне не нужна. Достаточно того, что я чёрный, гладкий, с идеальной шерстью, которая блестит даже при тусклой лампе в коридоре. Раньше меня называли Барон фон Шварцвальд, но это было в прошлой жизни. Там были хозяева, которые чесали мне подбородок ровно две минуты в день, и диван из светлой замши, на котором я оставлял чёрные шерстинки в знак своего присутствия. Потом они уехали в страну, где нет кошек, а есть только кенгуру и пауки размером с мою голову. Меня сдали сюда. В приют «Мягкие лапки». Название, от которого меня тошнит так же, как от запаха хлорки по вторникам.

Здесь я живу уже три месяца, двести семнадцать кормёжек и примерно столько же унижений. Вольер общий, на семь кошек. Семь. Как в коммуналке для бедных родственников. Из соседей есть Рыжая Имбирь — старая кошка с философским взглядом на жизнь и блохами в труднодоступных местах. Есть пара серых близнецов, которых я не различаю и поэтому презираю обоих скопом. Есть черепаховая истеричка Марта, которая орёт по ночам, потому что ей кажется, что луна — это глаз гигантской рыбы. И есть я.

Всё было терпимо. У меня был свой лежак у окна — с видом на мусорные баки и кусок неба. У меня был свой лоток — угловой, №1, с наполнителем «Комфикэт» и ароматом лаванды. Я наладил быт. Я принял правила игры. Я почти смирился.

А потом пришёл Он.

День начался с того, что Валентина — наша смотрительница, женщина с руками-лопатами и сердцем размером с пакет корма — вошла в вольер с переноской. Я сразу насторожился. Переноска никогда не сулит ничего хорошего. Либо кого-то забирают навсегда, либо кого-то приносят.

— Знакомьтесь, котики, это ваш новый друг, — проворковала Валентина, открывая дверцу. — Его зовут Снежок.

Я чуть не подавился собственной шерстью. Снежок. Какое идиотское имя. Хотя, глядя на то, что вылезло из переноски, я понял: имя подходит идеально.

Это был белый кот. Не просто белый, а белый. Такой белый, что глазам больно. Пушистый, как облако, в которое воткнули четыре лапы и хвост. Шерсть торчала во все стороны, словно его только что вынули из стиральной машины и забыли пригладить. На морде застыло выражение щенячьего восторга. Он оглядел вольер, нас, меня — и радостно мяукнул.

Я мысленно застонал.

Белый цвет. Это же катастрофа. На белом видно всё: грязь, пыль, остатки еды, следы преступлений. А самое ужасное — белая шерсть. Она липнет ко всему. Особенно к чёрному. Моя идеальная, блестящая, чёрная как смоль шуба теперь под постоянной угрозой. Этот ходячий сугроб будет оставлять на мне свои белые метки, как клеймо. «Я был здесь. Я тебя коснулся. Ты теперь в белых волосах, аристократишка».

Снежок, не теряя времени, направился прямиком ко мне. Я сидел на своём лежаке, приняв самую величественную позу, на какую был способен: спина прямая, глаза полузакрыты, хвост обёрнут вокруг лап. Я излучал флюиды «не подходи, я опасен и занят собой». Но этот белый идиот не умел читать флюиды.

— Привет! — мяукнул он, запрыгивая на мой лежак. Прямо на мой лежак. Без спроса. Без приглашения. Он просто плюхнулся рядом, свесив пушистый бок, и начал мурчать. Мурчать. В моём присутствии. На моей территории.

Я медленно повернул голову. Мои жёлтые глаза встретились с его голубыми — невинными, как у младенца, который ещё не знает, что мир полон разочарований.

— Это мой лежак, — произнёс я ледяным тоном, каким разговаривал с ветеринаром перед прививкой.

— Правда? — удивился он, оглядываясь. — А мне Валентина не сказала. Она сказала: «Иди, котик, осваивайся». Я и осваиваюсь. У тебя тут мягко.

Он ещё и похвалил. Мой лежак. Мою мягкость.

— Слушай сюда, Белый, — начал я, но он перебил:

— Я Снежок. А тебя как зовут?

Это был удар ниже пояса. Он не знал моего имени. Он не слышал обо мне. Он не трепетал. Для него я был просто чёрным пятном на его новой территории.

— Барон, — процедил я. — И ты сидишь на месте Барона. Уясни.

— Барон... — протянул он, пробуя слово на вкус. — Красиво. А меня хозяйка Снежком назвала, потому что я белый и мягкий, как снег. Она говорила, что я чудо.

— Чудо обычно случается раз в жизни и быстро заканчивается, — мрачно заметил я.

Он не понял сарказма. Он вообще, кажется, не понимал половины слов. Он просто улыбнулся своей кошачьей улыбкой и лизнул меня в ухо.

Я окаменел. В буквальном смысле — все мышцы свело, я превратился в чёрную статую с мокрым ухом. Он лизнул меня. Белая слюна на моей чёрной шерсти. Метка. Ритуал. Объявление войны.

— Ты чего? — спросил он, наклоняя голову. — Я так дружу. Мама-кошка меня в детстве лизала, и мне нравилось.

— Я тебе не мама-кошка, — прошипел я, отодвигаясь на край лежака. — Я тебе враг. Запомни это.

— Враг? — он на секунду задумался, а потом его морда озарилась: — О, как в кино. Будем враждовать, а потом подружимся.

— Никакой дружбы. Только холодная война.

— А что такое холодная война?

— Это когда я тебя игнорирую, а ты страдаешь.

— Я не умею страдать, — честно признался он. — Мне всегда весело.

Я спрыгнул с лежака. Это было невыносимо. Рыжая Имбирь, наблюдавшая сцену с подоконника, фыркнула:

— Сдаёшь позиции, Барон?

— Я выбираю тактическое отступление, — бросил я, не оборачиваясь. — Война только начинается.

Первая неделя сожительства с Белым стала для меня адом. Не в том смысле, в каком люди представляют ад — с огнём и сковородками. Ад — это когда ты чёрный кот-аристократ, а рядом постоянно трётся белый комок шерсти, который считает тебя лучшим другом.

Он ходил за мной хвостом. Буквально. Куда я — туда и он. В миску — он рядом, тыкается мордой в мою еду, хотя у него своя полная. К когтеточке — он садится смотреть, как я точу когти, и комментирует: «Ух ты, как ты глубоко. А меня научишь?». В туалет — о, тут начинается отдельная история.

Я пытался объяснить ему правила приличия. Коты не ходят в лоток толпой. Это интимный процесс. Это момент уединения и сосредоточения. Но Снежок, видимо, вырос в коммуне, где все всё делали вместе. Он заходил в лотковую зону, когда там был я, садился в соседний лоток и заводил светскую беседу:

— А тебе какой наполнитель больше нравится? Мне этот, серый, он так приятно шуршит. А тот, с лавандой, пахнет как бабушка. У тебя была бабушка?

Я молчал, стиснув зубы, и пытался сосредоточиться. Но под его трёп это было невозможно. Я вылезал из лотка, не завершив дела, и уходил прочь, полный невысказанного возмущения.

К концу недели мой мочевой пузырь начал подавать сигналы бедствия.

Кульминация наступила в четверг. Я называю этот день «Чёрный четверг». Хотя для Белого он, наверное, был «Белым и пушистым».

Я проснулся с отчётливым желанием посетить Лоток №1. Мой лоток. Моя крепость. Я направился туда твёрдой походкой кота, который знает свои права. Подошёл. И замер.

В моём лотке сидел Снежок.

Он сидел в расслабленной позе, глаза полузакрыты, на морде выражение блаженства. Его пушистый зад утопал в лавандовом наполнителе, который я считал своим. Он святотатствовал.

— Ты... — выдохнул я, и в этом выдохе смешались боль, ярость и оскорблённое достоинство.

— О, привет! — радостно мяукнул Снежок, открывая глаза. — А я тут решил попробовать этот лоток. Тут наполнитель вкусно пахнет. Ты не против?

— Против, — прорычал я. — Это мой лоток. Мой. Понимаешь? Я им пользуюсь. У тебя есть Лоток №2 и №3. Иди туда.

— Но там наполнитель другой, — надулся он. — Серый и скучный. А этот с лавандой. Мне нравится лаванда. Она меня успокаивает.

— Меня не волнует, что тебя успокаивает! — мой голос сорвался на шипение. — У меня график. У меня потребности. Ты срываешь мне весь режим.

— Ой, ну я сейчас быстренько, — пообещал он, не двигаясь с места. — Ещё минутку. Или две. Я тут медитирую.

Медитирует. В моём лотке. На моём наполнителе. В то время как мой организм подаёт сигнал SOS.

Я сделал глубокий вдох. Выдох. Попытался вспомнить, чему учили на курсах «Как быть идеальным котом и не убивать окружающих». Не помогло.

— Снежок, — сказал я максимально спокойно, хотя внутри всё клокотало, как молоко перед закипанием. — Если ты сейчас же не покинешь лоток, я буду вынужден принять меры.

— Какие меры? — заинтересовался он, даже не думая шевелиться.

— Я на тебя нассу.

Повисла пауза. Снежок уставился на меня своими голубыми глазами. Я смотрел на него своими жёлтыми. В воздухе запахло лавандой и напряжением.

— Прямо на меня? — уточнил он.

— Прямо на тебя, — подтвердил я. — Ты сидишь в лотке. Я не могу ждать. Выбор за тобой.

Снежок задумался. Для него это была сложная дилемма. С одной стороны — комфорт и лаванда. С другой — перспектива быть облитым мочой врага. Даже его оптимистичный мозг, видимо, нарисовал не самую приятную картину.

— Ну ладно, — вздохнул он, наконец поднимаясь. — Уговорил. Но я сюда ещё вернусь. Тут классно.

Он вылез из лотка, отряхнул лапы и направился прочь, виляя пушистым хвостом. Я проводил его взглядом, полным ненависти и облегчения одновременно. Затем запрыгнул в лоток, пока никто не занял, и наконец-то позволил себе расслабиться.

В этот момент я осознал: война перешла в горячую фазу. Он покусился на святое. На лоток. Дальше отступать некуда.

Вечером того же дня состоялся военный совет. Я сидел на подоконнике, глядя на мусорные баки и размышляя о стратегии. Рядом пристроилась Имбирь, вылизывая свой рыжий бок.

— Слышала, у тебя конфликт с новеньким, — промурлыкала она.

— Это не конфликт, — поправил я. — Это борьба за выживание. Либо он, либо я.

— Драматизируешь, — фыркнула Имбирь. — Он просто кот. Молодой, глупый, но не злой. Ты бы попробовал с ним поговорить по-хорошему.

— Я пробовал. Он не понимает намёков. Он думает, что мы друзья.

— А разве это плохо — иметь друга?

Я повернул голову и посмотрел на неё с укоризной.

— Имбирь, ты не понимаешь. Друг — это тот, кто знает твои границы. Кто не лезет в твой лоток, не лижет твоё ухо без спроса и не оставляет белую шерсть на твоём чёрном совершенстве. Это не друг. Это стихийное бедствие.

Имбирь хмыкнула.

— Знаешь, Барон, иногда стихийные бедствия меняют жизнь к лучшему. Вот, например, ураган может разрушить старый сарай, и на его месте построят новый, красивый дом.

— Я не сарай, — отрезал я. — Я Барон.

— Да, ты Барон, — согласилась она. — Но даже баронам иногда нужны ураганы. Иначе они скисают в своих замках.

Я промолчал. В её словах была какая-то мудрость, но я не был готов её принять. Снежок не ураган. Он — белая зараза. И я найду способ от него избавиться.

План мести созрел на следующий день. Я решил действовать его же методами — навязать своё общество там, где ему некомфортно. Например, во время кормления. Снежок обожал есть. Он набрасывался на миску с таким энтузиазмом, будто не ел неделю, хотя кормили нас трижды в день. Я решил испортить ему трапезу.

Когда Валентина поставила миски, я демонстративно подошёл к миске Снежка и начал есть из неё. Свою миску я проигнорировал. Снежок, подбежавший на запах, застыл в недоумении.

— Эй, это моя еда, — сказал он.

— А это мой лоток был вчера, — парировал я, не переставая жевать. — Вкусно, кстати. Тебе положили больше курицы. Наверное, потому что ты любимчик Валентины.

— Она меня просто жалеет, — возразил Снежок. — Я же новенький.

— Жалеет, любит — какая разница? Факт в том, что твоя миска теперь моя.

Я ожидал, что он разозлится, зашипит, попытается отогнать меня. Но Снежок, как всегда, поступил не по сценарию. Он посмотрел на меня, потом на свою опустевшую миску, потом на мою полную, к которой я не притронулся.

— О! — воскликнул он. — Так ты хочешь поменяться? Отличная идея. Я тоже хотел попробовать твою еду.

И он, не дожидаясь ответа, начал уплетать мой ужин.

Я застыл с набитым ртом. Мой план с треском провалился. Он не только не расстроился, но и нашёл способ обратить ситуацию в свою пользу. Более того, теперь я ел его корм, который, надо признать, действительно был вкуснее. Что за несправедливость?

— Спасибо за идею, Барон! — промурчал Снежок, доедая последние кусочки. — Завтра тоже поменяемся?

— Ни за что, — буркнул я, хотя в глубине души уже прикидывал, что курица с желе — это неплохо.

Дни шли. Война продолжалась, но с каждым днём я замечал, что моя ненависть к Белому начинает давать трещины. Нет, он по-прежнему меня раздражал. Его привычка спать на моём лежаке, пока я отходил попить воды, выводила меня из себя. Его манера умываться, разбрызгивая слюни на полметра вокруг, вызывала брезгливость. Его белая шерсть, вездесущая, как снег в январе, бесила неимоверно.

Но было в нём что-то подкупающее. Какая-то искренняя, неубиваемая радость жизни. Он радовался каждому новому дню, каждой миске корма, каждому солнечному лучу. Он не держал зла. Даже когда я шипел на него, он через пять минут снова подходил и предлагал поиграть с фантиком. У него не было чувства обиды. Это одновременно восхищало и пугало.

Однажды ночью, когда все спали, я лежал на своём лежаке (который чудом оказался свободен) и смотрел в окно. Луна была круглая и жёлтая, как мой глаз. Я думал о прошлой жизни, о диване из замши, о хозяевах, которые уехали. Думал о том, что, возможно, я никогда не выберусь отсюда. Что так и состарюсь в приюте, окружённый чужими кошками и запахом хлорки.

Вдруг я почувствовал тепло. Кто-то мягко приземлился на лежак рядом со мной. Я повернул голову — Снежок. Он смотрел на меня своими голубыми глазами, в которых отражалась луна.

— Ты чего не спишь? — спросил он шёпотом.

— Не твоё дело, — ответил я, но в голосе не было прежней стали.

— Тебе грустно? — не унимался он. — Мне тоже иногда грустно. Я скучаю по маме-кошке. И по хозяйке. Она плакала, когда отдавала меня сюда. Сказала, что у неё аллергия на меня. Представляешь? Аллергия на счастье.

Я промолчал. Мои хозяева не плакали. Они просто собрали чемоданы и ушли.

Снежок подвинулся ближе. Его пушистый бок прижался к моему. Я почувствовал тепло, исходящее от него, и не отодвинулся. Мы лежали вдвоём на одном лежаке, глядя на луну.

— Знаешь, Барон, — тихо сказал Снежок, — я думаю, мы станем хорошими друзьями. Просто ты ещё не понял.

Я хотел возразить, сказать, что друзьями с ним быть невозможно, что он бельмо на моём чёрном глазу. Но вместо этого я только тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Посмотрим, Белый, — пробормотал я. — Посмотрим.

Утром я проснулся от того, что моя шерсть была усыпана белыми волосками. Снежок спал рядом, положив голову мне на спину. Я аккуратно, чтобы не разбудить, спихнул его лапой. Но не сильно. Так, чтобы он просто перекатился на другую сторону лежака.

Война продолжалась. Но теперь я не был уверен, кто в ней победит.