Воды серебряной воли

1.

Сколько времени он здесь находился? Много дней и ночей проходило мимо него, пока очередной болезненный сон держал его в тисках. Наступило ли в его отсутствие Рождество среди мирных людей за пределами лесов?

Он не чувствовал холода, пока стоял по грудь в зимней воде. Он чувствовал лишь, как озёрная благодать скатывалась с него по длинным волосам, лицу, рубашке. Кровь и грязь давно сползла, словно краска с холста, неверно подобранная. Но под кожей по-старому скреблось проклятие, держащее его судьбу в тисках. Внутренний свет бился сквозь него, разгоняя ядовитый дым — и он, выветриваясь, сочился наружу. Берег, с которого он вошёл в пределы этого мира, постепенно затягивало льдом. Пусть и его самого скуёт льдом. Пока тьма не покинет его тело, с места он не сдвинется.

Хопеаярви. Озеро, где небо сливается с горизонтом, а удел живых — с уделом мёртвых. Он пришёл сюда после большой битвы, в которой он выиграл и проиграл одновременно. И ничего ему более не оставалось, кроме как принять здесь маленькую смерть, подчиниться слабости от полученных ран и ждать воссоединения с теми, кто по его вине отправился за грань.

Пустая надежда. Этого-то и не произошло. Наступила новая жизнь. Он очнулся ото сна, и ничего не поменялось. Ушли раны, ушли мечты, ушла даже его лошадь. Оно и к лучшему. А зима осталась. Как и загадочное озеро.

...моя следующая жизнь...

Когда ему предстояло провести первую ночь после мёртвого сна, к нему явилась очень яркая душа, чьё сияние было подобно отблеску радуги. Тогда он тоже стоял в воде, но лёд не сковывал берег, позволяя воде вдоволь плескаться вокруг камней, деревьев и его тела.

— А вот и наш почётный гость, — сказала она, заложив руки за спину. — Не хотела будить тебя раньше времени. Думала, выйду к тебе на берег, но ты сам пришёл.

Она мерно парила над водной гладью, едва касаясь её пальчиками босых ног. На ней был красный сарафан с белыми пышными рукавами — так ходили девушки в местных деревнях. Светлые волосы заплетены в косу вместе с двумя лентами, которые тянулись из кончика и казались её продолжением.

И с появлением этой души озеро наполнилось слабым светом. От водной глади золотыми и серебряными пузырьками поднимались сферы, волшебные маяки этого места, радующие глаз — как в самый первый раз, когда печаль только-только завела его сюда.

— Кто ты? — спросил он.

— А ты не боишься меня, — лукаво отметила душа. — Живые обычно боятся мёртвых. Но ты и не из простых.

— Потому что я тебя вижу?

— Не только поэтому, — она взялась за юбку сарафана и почтительно поклонилась. — Я Иса, хозяйка озера. Такой оно меня считает. Милости прошу в наши владения! Теперь ты представься.

Громкое заявление. Звучало так, словно она лично возвела себя на трон желанной страны.

— У меня тоже есть титул, навязанный мне. Но ты можешь звать меня Майло, — положил он ладонь на сердце.

— Не похоже на наше имя.

— Оно и не ваше. Я пришёл издалека. Знаю, я не должен здесь находиться. Обещаю, я с радостью уйду и не буду мешать вам, как только... — он умолк, преклонив голову.

...как только я пойму, куда мне двигаться дальше...

— Озеро признало твою волю, когда ты просил у него исцеления, значит, ты не такой уж и плохой человек, каким себя клеймишь. Я слышала от огней и нитей, что ты великий воин, искореняющий наши и чужие земли ото зла. Не кори себя за то, что и в тебе вынуждено обитает зло.

Лучше и не скажешь. Хотелось бы ему.

— А я слышал, что Хопеаярви умеет исполнять самые дерзкие желания, что местная магия способна на невозможное. Необязательно приносить кого-либо в жертву, достаточно одного чистого рвения. Моя жажда исцеления — лишь малая часть того, что озеро способно мне дать.

— Любопытно, откуда же изначально узнали об этом живые? — мило посмеялась Иса. — Что ж, как и у всех легенд, у легенды Хопеаярви нет исконного источника. Наши потоки и наши звёзды действительно хранят в себе силу, которая, сумей человек овладеть ею, одарит его вдохновением, сотрёт любую боль, пропишет свою волю поверх любого времени и места вдали отсюда! Понимаешь теперь, почему именно я хозяйка? Потому что из всех обитателей у меня это получается лучше всего.

Да, она здесь не одна... Здесь и другие души, не сумевшие попасть в Рай, но обретшие покой здесь...

— Стереть мою боль не так уж и легко, — отметил Майло. — В конце концов, считай, что меня убили. Но, признаю, мне теперь гораздо легче. Я жив и готов жить дальше.

— Готов ли? — кокетливо спросила она. — Значит, и у тебя есть дерзкое, заветное желание?

Ещё какое. Большое. Нет, огромное желание, ветвистое как старый дуб, уходящее корнями глубоко-глубоко в изношенное сердце.

— Ты не справишься с ним. Ничто не справлялось с ним.

— А ты объясни, почему, — не сдавалась она.

— Почему? — Майло развёл руками, и вены под их кожей проступили золотистыми тропами, словно роспись на церковных фресках. — Моё желание в том, чтобы спасать жизни, очищать души от тьмы, брать удар на себя, когда им грозит опасность. Моё желание в том, чтобы помогать всем и каждому, чтобы у меня это получалось, пусть я и простой человек, а не Господь Бог. Моё желание в том, чтобы никто не умирал, пока я рядом, но люди гибнут, а с ними гибнет их спасение. И будут они потом бродить, неприкаянные, пока тьма насовсем не лишит их разума.

Иса заметно погрустнела, ошарашенная тяжестью его порыва. Любое его стремление подобно кандалам, к которым цепями прикреплён чугунный шар. Любая его мечта — это тот самый шар, который волочишь за собой, пока ржавчина не прогрызёт звенья. Она задумчиво потёрла подбородок, и её прежде игривые жемчужные глаза остановились на его венах.

— Весь мир есть тканое полотно. Пожелай ты переписать прошлое, тебе придётся обрезать старые нити, а вслед за ними порвутся и те, которые ты трогать не стремился. Ты прав, это непростая затея. Это только навредит миру. Но чтобы помочь ему, необязательно резать нити, но можно соткать новые.

Сказанное Исой весьма заинтриговало Майло.

— И как ты предлагаешь поступить?

— Своё прошлое ты не исправишь, но можешь исправить чужое. Мы отправим тебя туда, где пожелают тебя видеть нити. Туда, где ты проявишь себя с самой лучшей стороны без угрозы для тех событий, которые ты успел сотворить.

Но это не означает, что он по-настоящему что-то изменит. Судьба одного человека или пары не есть судьба всего мира. А, впрочем, одному Господу известно, в кого превращаются люди под конец своих жизней, когда так называемому Вестнику приходится их покидать. А разве он сам — не тот самый человек, единственный выживший из всего родного города, который переполошил много стран и эпох только потому, что не сумел умереть в свой самый первый раз?

— Боишься? Чего ты боишься? Любой страх — это страх изменений, но именно их ты и ищешь.

— Я не боюсь, — с чего она решила? — Я сомневаюсь, что из этого получится нечто путное. Одного такого путешествия на моё желание мало.

Задумавшись, Иса разматывала и обматывала вокруг запястья вьющиеся из косы ленты.

— Ничего, ничего. Ты ещё согласишься. Но твоя воля есть твоя воля. Я не буду настаивать.

...она будет настаивать...

На том и порешили.

Так и коротал он свой добровольный срок в одиночестве без еды, без крыши над головой, ожидая... чего-то. Какого-то знака. Какого-то толчка. Одобрения. В раздумьях прошёл день, два — а, может, три? Решиться? Разбить цепи? Выпустить свою волю, заставить её сиять?

Любопытная Иса выходила к нему на берег и делала вид, что сидела на самом крупном камне, который был поблизости. Она отказывалась раскрывать причину своей смерти, но сказала, что умерла на другом берегу озера примерно сто лет назад. Поэтому-то она и поселилась на нём. Поэтому и стала считать себя хозяйкой, но она не была первой, да и не сразу она заняла условный престол Хопеаярви. Пусть призраки и задерживаются здесь на долгие года, но, в конечном итоге, наступает день, когда они возносятся на Небеса, очищенные от порчи мира живых. В этом и заложена суть хозяйки — поддержка чистоты и света на данном клочке земного шара.

Ах, как хотелось бы ему разглядеть прошлое Исы, понять её судьбу. Она не решалась ему показать, а пророческие видения упорно обходили стороной.

...я обязательно узнаю, я чувствую это...

Когда-то и она вознесётся, исполнив свою миссию. Когда-то и он вознесётся, заверяла она. Но чем дольше он жил, тем больше он сомневался.

— Скажи мне, Иса. Ты знаешь, чем люблю заниматься я. А что любишь ты?

— Хм, — Иса обхватила ноги в коленях. — У наших обитателей очень много интересных историй, которые они собрали в течение своей земной жизни. Озеро собирает их и превращает в огни. И я собираю истории. А ещё я люблю сказки! В деревне, где я жила, было очень много детей. Поэтому я сочиняла их, рассказывала им днём и ночью. Дети любили меня за это.

Неудивительно теперь, отчего у неё такая крепкая, светлая душа.

Он аккуратно потянулся к ней. Хитрая попытка прочитать её былую жизнь. Она заметила и отлетела прочь к замёрзшей глади.

Как от чего-то порочного. Как от чумы.

Но она не обиделась. Влажные губы привычно растянулись в улыбке — потом узнаешь, словно бы говорила она, не мною тебе заниматься.

— Моя мать тоже рассказывала мне сказки, — сказал Майло, дабы ослабить возможное напряжение. — Какие-то она тоже придумывала, какие-то передались ей от её матери, а там и от далёких предков. Я могу передать тебе одну из них.

— Да-да, прошу! Расскажи! — и она обрадовалась как ребёнок, хлопая в ладони.

Его новая, верная слушательница. Какое счастье...

Майло уселся поудобнее под камнем и зачинил рассказ.

Жили-были брат и сестра, Герой и Красавица. Брат был удалым молодцом, доблестным воином. Сестра его — завидная невеста. Да вот отказывала она всем, кто сватался к ней. Ей не нужен был ни богатый князь, ни мудрый учёный, ни могучий силач. Она дала слово выйти замуж только за избранного, с кем она будет жить бок о бок, для кого она станет мечом и пламенем, щитом и кровом, а не игрушкой на потеху и не залогом продолжения рода. Самая главная мечта Красавицы была о том, чтобы её любили не только за красоту, но и за ум и прочие умения.

А сам Герой ни о чём не мечтал. Он защищал город от любых злодеев, от зверей и чудовищ. Не нужны ему ни деньги, ни слава, ни невеста. Над ним посмеивались, обзывали глупцом, но ему не было дела до пустых разговоров.

И вот однажды в город нагрянула армия мёртвых душ. И пришла она с воем первой зимней пурги. Никто не сумел остановить их, даже простодушный, но доблестный Герой. Кто эти воины, что им нужно? Никто не знал, но все боялись, прятались по домам. Но души мёртвых никого не ранили, не убили, только летали по улицам да вели за собой бурю, облепляя стены снегом.

Они не тронули никого — кроме Красавицы. Целый отряд мёртвых воинов подхватил её на руки и унёсся ввысь к грузным тучам.

Когда пурга утихла, их и след простыл. Герой метался, не зная себя — что это были за воины, зачем забрали у него сестру? И горожане сказали ему — это войско самого Севера, прародителя всех живущих на нашей земле. Герой на это сказал — надо спасать Красавицу, она может быть в беде! И горожане ответили ему — незачем её спасать, только нарываться на неприятности, да и сам Север покарает их за такую наглость. Раз её забрали, поделом ней, так было нужно.

И понял тогда Герой, что права была Красавица — никто не собирался её любить и защищать, все обещания её женихов были ложью для красного словца.

И ушёл Герой из города, выкрикнув его жителям — да будет вам стыдно за свою трусость и мелочность! Если никто не собирается спасать её, то это сделаю я!

И пошёл он туда, откуда дули суровые ветра. Туда, где шумели нехоженые леса. Туда, где день сливался с ночью. И шёл он так три дня и три ночи, не отличая одно от другого, по опасной тропе. То с левой стороны, то с правой доносились крики птиц и вой ушедших душ. Суровый ветер хлестал лицо в попытке сдержать, прервать долгий путь, сорвать волосы. Но Герой не останавливался. Он торопился к своей цели наперекор холодным потокам. Свет его души пылал любовью, надеждами и упрямством, но с каждым новым мигом он угасал, уменьшался, тускнел.

Спрашивал Герой у птиц — зачем забрал Север его сестру?

И отвечали птицы — дабы подарить ей предназначение.

Спрашивал Герой у ветров — зачем вы мне препятствуете?

И отвечали ветра — дабы испытать тебя.

Спрашивал Герой у призраков — зачем Северу испытывать меня?

И отвечали мёртвые души, что в сердце у сестры его, Красавицы, всегда жили большие мечты, но не жили они в сердце Героя. Север никогда не обречёт своё дитя на бессмысленные страдания. Его испытание — вот настоящий путь к счастью. Познав боль, познаешь и радость. Пройдёшь испытание и будешь достоин обрести самый лучший исход судьбы.

И, наконец, упорство Героя было вознаграждено. Ветра утихли, и перед ним открылась заброшенная хижина, где он смог бы отдохнуть и набраться сил. Герой скинул с себя шубу, сел на лавочку да так и уснул от усталости. А когда он проснулся, то увидал, как посреди комнаты парило густое серебряное облачко, звенящее при любой движении. Герой окунул свои замёрзшие руки в его тёплое сияние, и призраки, окружившие хижину, торжественно запели. Белоснежный свет залил стены, пол и потолок, и вскоре они исчезли.

А вместо хижины Герой теперь находился на берегу покрытого льдом озера. И посреди озера возвышался снежный холм, на котором возвышались два трона. На одном из них восседал человек во всём белом, с белыми волосами и бородой, с белым посохом и в белой короне с острыми и длинными как сосульки углами. А на соседнем троне сидела Красавица, такая же добрая, чарующая, и тоже во всём белом, и тоже с короной на голове.

И сказала Красавица — я знала, что ты придёшь за мной, не оставишь одну.

Но спросил тогда Герой — почему на тебе корона?

И сказала Красавица — я вышла замуж за владыку нашего, могучего Севера.

Но спросил Герой ещё раз — разве тебя не похитили, разве тебя не нужно спасать?

И заговорил тогда сам Север — я дал Красавице выбор, либо она выходит замуж за меня, либо за того, кто решится пройти сквозь мои испытания во имя её любви, для кого она важнее и превыше всего на свете. Оказалось, что ей на помощь пришёл только ты, Герой. Так одарю же я тебя за это! Послужи мне и моей жене на славу. Как и она, ты будешь моей опорой, главным воином земель наших, и никто не посмеет с тобой тягаться.

Понял тогда Герой, что вот его предназначение — служить Северу и родине своей, быть образцом доблести и великодушия, быть примером для подражания. И он согласился.

Красавица так и осталась в тайной столице Севера, но каждое лето она возвращалась в родной город на радость людям, помогая им во всём, обучая, украшая своим присутствием. Отныне после её помолвки каждое лето было теплее предыдущего, дарило больше урожая, приносило больше счастья. А каждую зиму, стоило лишь кому-либо сказать дурное слово про Героя или Красавицу, у того отмерзали пальцы, дабы другим неповадно было. Когда Герой возвратился в город с войском Севера, все завистники, лжецы и трусы бежали прочь, испугавшись их больше, чем врагов дальнего Юга. И стал Герой править в городе от имени Севера и своего собственного...

— Как увлекательно, — перебила его Иса. — Похоже на тебя.

— Что? Это Герой похож на меня?

— Ты тоже бродишь по свету в поисках нужной тропы. Хочешь найти себе место, дабы остаться. Хопеаярви не твоё место. Это обитель призраков. Мы не меняемся. А ты другой.

Майло смутился. На туманном горизонте снова замерцали огоньки. Среди них, казалось, летали те самые обитатели озера, про которых неустанно твердила Иса. Они танцевали, играли, бросали друг другу шары. Им и незачем меняться.

…но я тоже, считай, мёртв...

Нет, было кое-что, что он жаждал в себе изменить. Конечно же, было...

И вот, ещё один день спустя, он снова вошёл в озеро. На сей раз ему пришлось пробивать путь с помощью самодельного кола. Когда дело было сделано, он всадил его в отколовшуюся льдину, да так и остался стоять. Внутренний свет затаился, сдерживал в общей клетке с собой и несчастную болезнь, только вот упорствовала она, выдавая себя испарениями.

Нельзя злоупотреблять гостеприимством. Не стоило бы с самого начала здесь задерживаться. Но озёрные огни так и манят, завораживают, от простого их присутствия ему тепло, спокойно, уютно...

Эти огни принадлежат призракам. А у него есть собственное пламя, которое нужно нести дальше по миру живых.

— Что ты делаешь? Что это такое?!

Это кричала Иса, прилетевшая из ниоткуда. Она не злилась, но был в её голосе подозрительный страх. Она боялась? Его? Или его тьмы?

— Что это такое? — Майло окинул взором рукава, из которых тянулись тёмные полосы, сопровождаемые обрывками пепла. — Моя боль. Чем дольше я ничего не делаю, тем больнее мне становится. Мой свет рвётся в бой, но тебе он не нужен, у тебя есть свой. Кому же тогда он нужен?

— Ты говорил мне ранее, что твоя боль прошла. Где же твои раны? Их нет! — возмутилась Иса, но не его ответом, а, скорее, невозможностью понять его.

Когда он только пришёл, пуще всего страдало его тело. Но помимо него страдала и душа. Зло, которое он отпускал, накапливалось заново, царапалось, рисуя новые шрамы. Потому что, если ранее он злился на других, то теперь он злился на себя.

— Не вздумай отравить воды своим мраком. Бед не оберёшься, — осуждающе покачала головой Иса. — Посеешь его здесь, и он вместе с огнями передастся другим гостям.

Она права. Не хватало только заразить иные души своей болезнью.

— Тогда помоги мне, — протянул Майло руку. — Исполни мою волю.

Не любил он просить об услугах. Лучше бы просили его. Но он догадывался, что его обращение втайне раззадорит её. А если это то, что радует Ису, то это повод и для его радости.

— А я говорила, что согласишься! — улыбнулась она и сделала широкий жест.

Льды разом разорвало на части. Острыми углами они выперли вокруг Майло и Исы, и целый рой золотых огней взмыл из серых вод. Коса Исы застыла в воздухе, и вплетённые в неё ленты удлинились, загорелись мерцанием и обратились в путеводные нити, которые растянулись над озером голубыми грядами. В небе появились и другие пути, те самые, которые она упоминала ранее. Нити памяти, они тоже голубые. Нити силы, они пылали золотом. Нити желаний, они лучились серебром. Зимние облака рассеялись и явили взору богатую россыпь звёзд за завесой северного сияния.

— Тебе открылась лишь малая часть того, что умею видеть я, — провозгласила Иса. — Я отправлю тебя туда, куда позволят тебе попасть нити, куда не успели дотянуться пути твоей судьбы.

Из воды перед Майло поднялся полупрозрачный сгусток магии, чей свет кружился по круглой поверхности золотыми песчинками.

— Прими от меня сей дар. Так тебе легче дастся полёт.

Майло покорно выставил ладони, и золотой шар приземлился на них, тёплый и мягкий. Дымящаяся из-под кожи болезнь тотчас отступила, спряталась, обожженная свежей силой.

На грядущий обряд собрались любопытные призраки, привлечённые оживлённым действием. Держались они в стороне, на большом расстоянии, сияние их душ походило на ряд заснеженных елей, которых в округе росло в достатке.

— Вернусь ли я к тебе после того, как отправлюсь? — осторожно спросил Майло.

Не хотелось бы с ней прощаться... Не так быстро.

— Может, вернёшься. Может, не вернёшься. Об этом я узнаю скоро. Но тебя здесь уже не будет, — Иса вытянулась навстречу Майло, и в её голосе тоже дрогнула тоска. — Ты готов?

Прежде всего, то, что он собрался делать, он сделает и ради неё. Ради спокойствия мёртвых. Ради спасения живых. Каплей в море покажется его маленькая, жадная прихоть, но из таких каплей и появляются подобные целебные сосуды как Хопеаярви.

— Я готов, — сказал Майло. — Спасибо тебе, Иса.

Она широко улыбнулась и отпрянула от него, лихо взмахнув рукой.

Будто по её немому приказу дно резко сдвинулось, и Майло ухнул под воду. За этот миг золотой шар проник прямо внутрь него, и лёгкие тотчас спёрло на вдохе. Хлёсткий прилив тепла смешался с приливом холода. Мутный цвет озера, забивающийся в нос, рот, под ткань рубашки и штанов, переменился ослепительной белизной, режущей глаза.

Он прилетит, у него получится!

Всё получится...

2.

За светом последовала тьма.

Вдох.

Его вытянули за руки на каменистый берег. Хопеаярви? Он никуда не делся? Нет, пейзаж иной... Сплошные льды, скудные травы, горы, никаких деревьев. Его обхаживала девушка в меховых одеждах. Чёрные косички, узкие милые глазки. Она что-то говорила, но он не понимал ни слова, предполагал лишь, что, скорее всего, она спрашивала, кто он и как здесь очутился в таком странном виде.

Он не ответил. Не знал, как объясниться лучше всего. В самом деле, как он здесь очутился... И почему здесь?

Она стянула с него промокшую насквозь рубашку, затем сняла шубку с себя, дабы накрыть его для согрева. Майло отказывался, споря с ней жестами — ничего со мной не случится, тебе нужнее. Девушка, на его счастье, быстро сдалась и повела его к оленьей упряжке, в санях которой лежала наловленная рыба.

Какой восхитительный олень. Никогда он таких не видал. Величественные рога, лоснящаяся шерсть. Майло не удержался и погладил его по спине. Тёплая, мягкая шерсть, мощное сердце, несущее жизнь... Девушка сначала взволновалась, затем рассмеялась, видя, что олень принял Майло за своего. Животные часто принимают его за своего. Чувствуют его свет.

Поехали они прочь то по земле, то по льдинам. Ехали они и ехали. Временами девушка показывала на шубку — оденься, замёрзнешь. Майло упорно мотал головой. А дело шло к закату. По дороге она пела какие-то песни, дабы не было скучно. Подпевать он не мог, только протягивать ноты. Зато, когда и он решил спеть то, что он знал, она точно так же решила его поддержать. Наконец, она провела рукавицей по горизонту — там чернели бугорки. Её деревня? Она снова что-то сказала, а он кивнул, делая вид, что на всё согласен. Довольная, она снова засмеялась.

Но вдруг олень упёрся, затопал копытами. Это он испугался медведя, вышедшего из-за высокой льдины. Белого медведя. Никогда он таких не видал. Совершенно белый!

Девушка испуганно охнула и что-то нащупала посреди сложенного на подстилке удачного улова. Это оказался не то очень большой нож, не то очень маленькое копьё. Верно, некогда любоваться опасной красотой. Отвадить бы её.

Медведь заревел и приблизился к оленю. Девушка почти поднялась, но Майло усадил её обратно — дай мне этот нож, я защищу тебя. Она нахмурилась с явным недоверием — или страхом? за него-то? — но вновь послушалась. И, забрав оружие, Майло соскочил с повозки.

Свирепый зверь оскалил зубы, замерев. Ярость. Отчаяние. Он голоден, потому и злился. Майло похлопал оленя — не бойся, я всё улажу — и заслонил его собой.

Надежда невелика, но попытаться стоило. Выставив вперёд ладонь, он бессловесно воззвал к внутреннему свету — я не собираюсь драться, и ты не дерись, разойдёмся мирно, — одного его чувства бывало достаточно для того, чтобы животные его не трогали. Но медведь был слишком голоден, слишком зол, чтобы чувствовать. Следующий шаг лишь пуще распалил его ненависть.

Прыжок. Хруст снега. Грозный рёв. Клинок раскалился, и Майло подался навстречу. Удар за ударом, порез за порезом. Знакомый запах окутал мысли. Он слышал, как девушка кричала, как ударила плетью оленя, и тот унёс её прочь. Бросили его. Оно и к лучшему.

Нет, не просто так они его бросили...

Треск. По льду разошлась молния. Медведь раскрыл пасть, готовый откусить либо руку, либо голову — ничего из этого не вышло бы. Майло зацепился за его челюсти и вставил клинок между зубами — они не обязаны биться, им лучше уйти, уцелеют оба.

Поздно. Льды разошлись под ними. Толчок заставил Майло отпустить хватку. Челюсть сомкнулась, и нож проткнул подбородок медведя изнутри. Ноги подвели обоих, и разверзлась холодная пучина. Его тепло вот-вот погаснет, онемеют конечности, обратятся в лёд, затихнет сердце.

Снова вода. Снова мутная тоска.

Снова...

***

— Так ты не с наших земель?

Сей вопрос, заданный хриплым мужским голосом, выдернул Майло из полудрёмы.

Сырая ночь в лесу оседала на спине туманной росой. Сидел он у костра, едва греющего, вокруг которого собрались четверо мужчин. У всех наперевес висели шпаги. Один из них лениво чистил мушкет.

— С ваших, то есть, с каких? — промямлил Майло. — Я не помню, откуда я шёл... — тотчас придумал он отговорку.

— Говорил же, совсем у него память отшибло, — подтвердил некто из сидящих.

Выходит, ему это приснилось? Северная туземка, олень с могучими рогами, медведь, горы — такой колючий холод, такая душистая кровь. Что-то не сходилось... Ему никогда не снились вымыслы. Только то, что было. Или то, что будет.

— А помнит ли он, что он католик? Или же он из этих?

— Да он юродивый, что с него взять?

— Или убегал от кого?

Как и во сне — нет, быть не может, что сон, — он был обнажён до пояса. Местами виднелись вмятины от старых ран и рытвин. Различал он в них и следы медвежьих когтей... наверное. Очень похоже. И голова... болела она тяжко. Майло нащупал затылок, и пальцы продавили нечто мягкое и хлюпающее. Череп — вернее, его осколки — противно хрустнули под напряжением.

Когда он так ударился, обо что? А, может, этоего ударили...

— Ну, покуда убегал, значит, кому-то он был нужен! — поднялся и подошёл к костру хриплоголосый. — Ты в Богемии, на земле, восставшей против истиной веры. И мы здесь для того, чтобы преподать ей урок. А ты нам в этом поможешь, — наставил он указательный палец.

Наёмники. Вербовщики, жадные до вознаграждения. Вот, кто эти люди. Чаще всего им наплевать на веру, деньги для них царь и бог. Но этот отряд, похоже, знал, на что шёл.

Майло отвёл руку от затылка и, не думая, понюхал её. Свежая кровь взбодрила мысли. Никто не всполошился, приняв влагу на его ладони за воду при свете огня. Волосы прятали рану, вот и не спохватился никто, когда его нашли... А как его нашли?

— Хотите нанять и меня, значит. У вас настолько мало людей?

— Много не бывает! — харкнул тот, кто чистил мушкет.

— И против кого мне предстоит выступать?

— Так ты католик или нет? — прищурился хриплоголосый. Дитер его звали. Майло вспомнил, что он представлялся. Знакомое имя...

И вновь эти разговоры про веру. Какой от них прок. Да, он оставался католиком, пусть и перешла в русло протестантов его родина, великая, далёкая, сгоревшая, предательская, горячо любимая. Сколько лет он бился то на стороне одних, то на стороне других, и даже одного года сего железного века ему не потребовалось, дабы понять, насколько эта война бессмысленная. Выигрывали только те, кто искал власть и наживу. Проигрывали все те, кто воистину верил.

— Дайте мне оружие, и я пойду с вами на край света, — сказал Майло уклончиво, но ответ сей прозвучал столь твёрдо и злобно, что дознаваться до него дальше никто не решился.

Ночь проходила предельно спокойно. Дитер сторожил лагерь, пока другие спали. Майло, однако, так и сидел у костра, не шелохнувшись, дремля с открытыми глазами. Сон к нему не шёл, да и не хотелось засыпать. Он лишний раз думал о том, зачем попросил у Хопеаярви именно это желание. Попросил бы исцеление — но озеро дало ему всё, что имело, а чёрная дрянь так и сидела внутри, припеваючи. Попросил бы смерти — но покоя оно бы не принесло, заперло бы в своих пределах, не пустило бы на Небеса, которым он рьяно служил. А жизни иной у него и быть не могло.

— Ты слышал? — спросил Дитер.

Майло встрепенулся. Светало, воздух посвежел, костёр совсем потух. Лес застилал густой туман, и причудливые ветви, лишённые листьев, напоминали паучьи лапки, торчащие во все стороны. Унылая осенняя природа нависала подозрительным предчувствием. Дитер был прав: где-то шуршала земля. Осторожное, крадущееся движение. Так охотники или звери выслеживают свою добычу.

— Опять, — прошептал Дитер.

Майло молча кивнул. Не спугнуть бы. Не дать понять, что они заметили. Это существо... именно существо, не человек. А, может, и тёмный дух, обернувшийся животным. Не спутать ни с чем. Жажда. Азарт. Хитрый умысел.

Никто так и не дал ему оружие. Пока что. В качестве замены Майло медленно достал из кострища недогоревшую палку и направил её в сторону леса. На короткий миг туман слегка рассеялся, и он, всмотревшись в угловатые ветки, невольно поймал себя на мысли, что их стало как будто бы больше...

Ошарашенный, Дитер закричал и, вскочив, обнажив шпагу. Трое спавших наёмников моментально проснулись и суетливо потянулись за своим оружием.

Это, на самом деле, были паучьи лапки. Гигантские! Существо явило себя, осознав, что нет смысла прятаться. Огромный паук в два человеческих роста, чьи глаза пестрели алыми бусинами, заревел, показывая острые зубы. Вслед за Дитером закричали и наёмники.

— Демон!

— Колдуны! Богемцы наслали, проклятые!

— Сгинь! Не то пожалеешь! — один из них с опрометчивой смелостью вышел вперёд, тряся шпагой.

Такой хлипкий человечек ни за что бы не испугал подобное чудовище. Паук без лишних колебаний разинул пасть и укусил его за голову. Вернее, вся его голова оказалась в зубатом рту. Ещё немного, и он откусит шею. Выстрелы мушкетов не возымели действие. Паук прищурился, не отпуская свою жертву.

Затем хруст. Несчастный — нет, он заслужил, должен был заслужить, а как ещё? — согнулся в коленях, обезглавленный, и, сложившись пополам, повалился наземь.

...сплюнь, он не твой...

Словно копьё Майло швырнул палку в паука. Свист, хлюп — она вонзилась точно посередине между восьмёркой глаз. Голова выпала изо рта и покатилась по жухлым листьям. Из раскрытого горла жертвы ключом била кровь. А совсем рядом, брошенная, вольная без былого хозяина, лежала шпага...

На одном дыхании Майло метнулся к ней и, приземлившись на одно колено, заскользил по земле. Наконец-то. В его власти новый клинок, готовый послужить, готовый сиять.

— Бегом отсюда! Я задержу!

Ни Дитера, ни двоих оставшихся наёмников уговаривать не пришлось. Они разом ринулись прочь, кто куда, только пятки сверкали.

Рукоять быстро нагрелась в хватке Майло. Направленное на паука лезвие озарилось золотом, наделилось жаром, рвущимся наружу.

Чудовище взвизгнуло. Только это был больше не крик, а скрип несмазанных дверных петель. Оно попятилось, переставляя кривые мохнатые лапы. Оно боялось. Оно знало, что такое внутренний свет. Не оттого ли, что все отродья тьмы за милю чуют порог своего изгнания?

Поначалу отпугнутый его появлением, паук осмелел и громко рыкнул, когда Майло встал в позу, словно гладиатор перед боем. Видать, он не прочь вступить с ним в схватку. Опрометчиво.

— Не тому человеку ты угрожаешь гибелью.

Паук издал непонятный визг, будто бы он смеялся. Майло не стал ждать его атаку, бросился первым. Промахнулся — паук удачно отскочил в сторону. После быстрого кивка палка вылетела изо лба, упав куда-то с характерным полым звуком. Встав на дыбы, паук почти подпрыгнул и метнулся к Майло. Одна из передних лап придавила его к земле. Тяжесть набухала под спиной от падения и на плече от удара. От мохнатой плоти разило гноем. Следом и вторая лапа зажала другое плечо, вдавливая его глубже в кашу из листьев и болотистой массы.

Это не помешало золотому жалу прорезать толстое брюхо. Плоть зашкварчала, сползая полужидкой субстанцией. Чудовище выпустило истошный крик. Оно подняло лапы, но не для того, чтобы убежать, но чтобы сильнее придавить Майло, целясь ему в руки. Одна лапа вонзилась мимо в землю. Другая попала точно в изгиб правой руки.

Шпага вышла из тела и выпала из хватки. Не так далеко, можно дотянуться.

Подняв согнутые ноги к животу, Майло отбил паука от себя и отполз подальше. Одна из ног попала как раз по ране, судя по второму воплю. Из шерсти паука зазмеились струйки чёрного дыма. Золото внутреннего света, вошедшее в рану со сталью, пустило корни. Точно трёхликий дух, вне всяких сомнений. Ничего хорошего в них нет.

Пыжась, сплёвывая не то кровь, не то сжиженную тьму, паук то наклонялся, то снова приподнимался на цыпочках, если так можно обозвать самые кончики лап.

...не думай о боли, пускай течёт, пускай хрустит...

Бросок. Шпага снова в руке. Жаль, радовался Майло недолго. Плечи сводило как назло. И на этот раз паук первым нанёс новый удар. Всем своим огромным телом он сбил его — и оба покатились по склону в овраг. Паучьи лапы заключили Майло в клеть. Туман внизу, туман вверху, земля внизу, земля вверху. Оставшись без жала, он ногтями, длинными и крепкими, впился в мнимую кожу духа под складками шеи.

Визг. Запах горелой плоти. Смрад летучей тьмы. Воздушный разрыв — и Майло отшвырнуло куда-то ещё глубже. Торчащие корни деревьев поставили на нём свежие синяки. Расселина на его затылке — как же он умудрился заработать её, никак не вспомнить! — ощутимо увеличилась. Надо биться, вставать и идти, да только в глазах раздваивалось...

Чёрт побери. Растворился, гад. Сбежал, обернувшись тенью, дабы не ранил его более золотой свет. Гибкое чёрное облако, проливая искристые дождинки, пролетело над ним, царапнув тьмой по голове, и ушло в болота.

...стой, от меня не скроешься, туман тебя не спрячет...

Куда бы оно не направлялось, оно продолжит убивать, пожирать, разрушать и упиваться своими деяниями. Майло бросился в погоню, но бежать не получалось, только переставлять стопы с места на место. Глубже и глубже ноги тонули в грязи. Боль душила, болезнь тоже. Нет, не догнать... Но вдруг удастся?

Спёрло дыхание — и сбился шаг. Не успеет.

Один наклон, и Майло завалился ничком в мутную воду...

Знакомое имя Дитер... Точно. Вспомнил.

Долгие скитания привели его в очередную деревню где буйствовала чума. Лицо закрывала маска, поэтому его узнали быстро. «Это Вестник! Мы будем спасены!» — выкрикнул кто-то из собравшейся поглазеть толпы. Одни принимали его за дурной знак, ошибочно считая тёмным колдуном, другие за добрый знак, видя в нём посланника Божьего. Воистину слава Богу, что эти жители не стали прогонять его с вилами и кольями.

Не все больны на этом скопище. А кто болен, те скрывают, не то их тоже запрут в домах. В его руку вцепилась заплаканная женщина и потянула в сторону одного из таких домов, моля о помощи, радуясь, что Господь услышал её, направив Вестника сюда.

Она ещё не знает, что заражена. С ней он разберётся позже. Она нуждалась в нём не поэтому.

Дежавю. Сколько же детей ему приходилось спасать на своём долгом веку. Перед ним предстала знакомая сцена: кроватка, одеяло, под ним лохматый мальчик лет десяти, мокрый от пота. Повсюду пахло ладаном и гарью, аж сквозь маску слышно. Он распахнул одеяло и осмотрел прыщи и бубоны на маленьком тельце. Забрать их себе, спрятать под слоями ткани, выводить прочь сложнее, больнее.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил Майло.

— Дитер... — пролепетал он.

— Не отчаивайся, Дитер. Твои страдания скоро закончатся. Ты и твоя мать сможете жить как прежде.

— Потому что попаду на Небеса?

— Нет-нет-нет... — покачал клювом Майло. — Вернее, ты обязательно туда попадёшь. Но потом. Ты совершишь великие дела. Ты пока и не ведаешь, какой тебе уготован путь, но поверь мне, ты способен на большее. Ты станешь победителем.

Мальчик приободрился и смело улыбнулся.

— Я стану таким же, как ты?

— Таким — это каким?

— Спасителем людей? Защитником Господа?

Видать, перестарался он с вдохновляющими речами. Майло посмеялся:

— Если таково твоё стремление, то разумеется. Мой свет никогда не угасал, пока я нёс его по миру. Не дай и своему угаснуть, когда я уйду. А теперь расслабься.

Стянув перчатку с левой руки, он прижал ладонь к бубонам на подмышке Дитера. Как рыбаки вытягивает полную рыбой невод, так и он вытягивал из него болезнь. Через некоторое время, когда он проделал привычные движения, вся чернота и гниль побледнела, сгладилась, рассосалась, исчезла. Убедившись, что Дитер заснул полностью здоровым, Майло подошёл к матери и вложил в её ладони часть своего света. Никакая тьма более не накинется на неё, но та, что поселилась в неё раньше, развеется, ослеплённая его силой.

Вот они, два его метода, действенные и бесспорные. Теперь-то всё будет хорошо.

Когда он, довольный проделанной работой, вышел из дома, он быстро затянул свободную руку перчаткой. Украденные бубоны вгрызались в плоть, противный пот стекал под одеждой, а прыщи и волдыри, забранные у жителей предыдущих деревень, разрывали его лицо, так тщательно скрытое маской.

Ничего необычного. Ничего нового.

Надо продолжать, покуда идёт эта Великая война...

Вдох.

Вязко. Грязно. Мерзко.

Трупное зловоние стало первым чувством, обрушившемся на явь.

Майло встрепенулся и понял, что лежал посреди мертвецов на каком-то берегу. Похоже на одну большую могилу.

...нет, меня нельзя хоронить, ещё рано!..

Повсюду вопли ужаса и ярости. Стена захваченного города росла над ним на высоком берегу. Где-то темнели пробоины, проделанные пушками. Небо полыхало, заслоняемое дымом. Но и в таком дыму прожорливых пожаров он разглядел две утончённые башенки местного собора, выступающими из-за линии стены.

...неужели Магдебург?..

Он помнил этот город. Поиск новых людей, которые связали бы с Майло свою судьбу, однажды завёл его и сюда. О, как часто он жалел, что не был здесь именно тогда, когда армия католиков как пшеницу пожинала прогневавших её жителей.

Какая злая ирония.

...почему, как же так, как меня сюда занесло?..

Майло поспешил подняться. Кости ломило, голова пухла как после хмельного кутежа, старые раны жалили при малейших движениях.

Поставив локоть под речную воду, он ощутил, как опёрся на... что-то. Сплюнув, — запахи, гарь, зов боли, не его, но тех, кто за стенами, кто прятался, кто зарывался в мёртвые кучи, дабы не нашли в них жизнь, всё вставало поперёк горла, — он вытащил то, что едва не придавил под своим весом.

Маска с вытянутым клювом, сшитая из кожи. Его маска. Одна из многих, которые он шил, дабы скрыть свою болезнь. Более того, он не был обнажён, как при битве с пауком. Его обтягивал котарди, а голову покрывал красный капюшон. Очень всё знакомое, но...

...что произошло?!..

Нет, не время вспоминать. Пусть и беспокоило то, что память явно подводила его — такого раньше не было, он стар, но в здравом рассудке, он помнил всё, но что теперь? — надо идти. Надо бороться. Его ждали... никто и не догадывался, что ждали.

Кто тут за кого? Не всё ли равно. Люди погибали. Так нельзя.

Взобравшись по откосу берега к подножию стены, Майло юркнул в пробоину. Сотни голосов и чувств оглушили его. На улицах царил хаос. Перевёрнутые повозки, поломанные доски, укатившиеся по брусчатке плоды. Падали мужчины, падали женщины, умирали сразу то от колотых ран, то от выстрелов мушкетов. К кому подбегал, дабы вычерпать смерть своим светом, к тем уже приходил конец. Ниточки жизни внутри их тел рвались со страшной скоростью, не ухватиться, не спаять обратно, не зашить рвущуюся бездну. Скоро они очнутся, но вне своей плоти, только боль пройдёт нескоро.

Проклятый наёмники...

Выронив руку очередной погибшей, Майло закрыл ей глаза, и что-то необъяснимо ясное скользнуло вдоль его сердца. Чьё-то присутствие. Кто-то есть в этом городе, кто думает о нём. Именно о нём.

Его оттащили от трупа за плечи — заныли, проклятье, старые раны. Захватчик, не местный. Вздумал напасть на него, да? Майло ничего не стоило выбить его шпагу широким замахом ноги. Следующим действием стал толчок в грудь, после которого захватчик опрокинулся через раскрытое окно разграбленного дома.

Майло побежал дальше в поисках живых. Навстречу выбежало несколько женщин. Их платья были настолько грязные и разорванные, что у кого-то выглядывали груди. Их преследовал мушкетёр, кричащий хриплым голосом.

...до этого он уже убил женщину, перерезал ей горло...

Мушкетёр. Шляпа закрывала лицо, не понять. Однако нечто знакомое излучалось от его души. Свет узнавал его раньше глаз и памяти.

— С дороги! Я говорю, с дороги!

Но Майло перегородил ему путь, чтобы несчастные сумели скрыться. В отсвете пожаров мушкетёр заметил, как он приподнял клюв маски, и тоже поднял голову. Шляпа слетела с головы, и тень её полей перестала заслонять лицо.

— Дитер!

Тот замер и с радостным удивлением воскликнул:

— Вестник! Неужто! Что привело тебя сюда в это пекло?

Он не осознавал, что человеком, который уберёг его от демона-паука, тоже был он. К тому же маски часто заглушали голос, делая его едва узнаваемым.

Майло вдавил кулаки в бока, намекая на своё недовольство:

— Меня привели сюда крики погибающих, напрасно осужденных, невинно загубленных душ. А ты... — кивнул он на краснеющую от крови шпагу Дитера, — ты один из напавших.

— А что? Тебя это возмущает? — растерялся Дитер. — Разве не ты наставлял меня на защиту Господа?

— Но ты не спаситель людей, ты их палач.

— Потому что они враги! Неправильные люди! — и вслед за разочарованием последовал гнев. — А ты у нас явился их выручать?

— Мой долг выручать любого, кто нуждается, вне зависимости от того, кто они.

Дитер вконец разозлился и вцепился в кожаный клюв Майло.

— Издеваешься надо мной? Ты исцелил меня. Я стал старше и пошёл в наёмники, потому что должен был на что-то жить, выживать, кормить мать, пока она была жива. Теперь лютеране посягнули на святые устои! И теперь они повержены. Я — победитель. Разве не эту судьбу ты мне предсказывал?

А потом он женится на какой-нибудь бедняжке, и они вместе будут обирать города в угоду прожорливым властям.

— Падальщики, — прошипел Майло. К счастью, Дитер не расслышал его ответ.

— Что ты там брюзжишь? Думаешь, раз ты великий лекарь, то можешь командовать теми, кого спасал?

...не говори, что я спасал тебя напрасно...

Щемящая печаль. Что это? Как будто слёзы навернулись на глазах Дитера:

— Упрекать меня вздумал... Знал бы, через что проведёт меня судьба... может, не просил бы тебя об исцелении!

...нельзя так говорить!..

Майло оттолкнул его и подобрал с земли шпагу захватчика, побеждённого им ранее. Рано наделять его золотом, сейчас это ни к чему. Это духов тьмы он заставит его глотать. Перед ним стоял не более чем человек, заблудившийся в водовороте вечной борьбы.

Помнится, полвека назад, когда дорога Великой войны завела его в Молдавию, его приютили в православном монастыре у реки Прут, где стояла великолепная церковь со множеством святых образов, которые многоэтажными рядами украшали наружные стены. Пришёл он после захода солнца, поэтому сперва к нему отнеслись настороженно, но в итоге его впустили: «с виду не татарин, уже радость». И вот на следующее утро, переночевав в погребе, он вышел во двор и обратил внимание на двух мужчин в доспехах, стоящих в стороне.

— А это ещё что за субчик? Вот так страшилище.

— Не зови его так. Он... он послан нам самим Христом!

— Право слово. По нему скажешь. И впрямь как на распятие собрался.

Оказалось, что татары часто нападали на монастырь, но совсем недавно их набеги участились. Эти двое были молдавскими воинами, попавшими к ним в плен во время одной важной битвы. Они едва унесли ноги, улучив удачный момент, и нашли убежище здесь. А ещё оказалось, что местному настоятелю однажды приснился сон, в котором было предсказано, что явится в монастырь Вестник — человек чужеземный, но с доброй волей и золотым сердцем, и что он защитит монастырь от будущих захватчиков.

Потому что буквально пару дней спустя на монастырь двинулось полчище, которое не ждал никто. Татары окаянные. А с ними ещё и турки... Красные уборы, красные одежды, гнедые кони, трепещущие на ветру красные флаги. Они заслонили горизонт, словно кипящая кровь, готовая водопадом пролиться по равнине.

Майло успел показать себя целителем, залечив оставшиеся раны у солдат и полностью исцелив тех монахов, которые болели проказой. Пришёл черёд показать себя и воином. Но в монастыре заведомо верили — вот он, их долгожданный избавитель.

Когда монахи и солдаты приготовились к обороне, Майло тоже вышел на стену монастыря. Он был облачён во всё то, в чём пришёл изначально — потёртый котарди, капюшон, кожаная маска с вытянутым клювом, короткий меч наперевес да поясной кошель. Да, он тоже был в красном. Он тоже прольёт кровь.

— Не ждите, когда они двинутся. Я сам их встречу.

— Один?! — воскликнул один солдат. — Их там тьма тьмущая!

— Мне не привыкать.

— Безумец. Хотя бы шлем одень, держи, — сказал другой, снимая с себя смешной помятый котелок.

— Пустяки. Без него обойдусь.

— Право слово, безумец! — вновь заверещал первый. — Головушка твоя чудесно подойдёт для того, чтобы те супостаты по ней хрястнули. Ты этого добиваешься? Ты же не бессмертный, верно?

Майло не сдержал короткий смех. Эх, знали бы они...

— Вестник! — возмутился тот солдат.

Вместо ответа он лихо спрыгнул на другую сторону стены, приземлившись на четвереньки. Он ещё и не так падал. Бывало и выше. Бывало и жёстче. Поднимаясь, он слышал, как хрустели кости. Лезвие, вызволенное из ножен, впитало в себя золото его воли, стоило лишь ему направить лихое остриё на пёстрый горизонт.

Возможно, он и не одолеет целое войско в одиночку. Вернее, он мог бы, но на это уйдёт драгоценное время. Кто-то из них да проникнет в монастырь, доберётся до людей и провизии, до сокровищ чуждой им веры.

Ему не привыкать, он часто бился один. Однако на сей раз будет иначе.

— О, славные господа, живущие в мире ином, — надрываясь, произнёс Майло. — В ком не утихло возмездие, воздадим же вместе по заслугам всем заслуживающим того. Я поведу вас за собой, прогоним же недругов!

...позвольте повести за собой...

Проклятый век, проклятая эпоха. Христиане против иноверцев, староверцев, других христиан, своих же людей, демонов, ангелов — о, как же опротивели эти бессмысленные распри, пустые жертвы, напрасно пролитые слёзы. Неужели никому это не надоело?

Неужели придётся повторить...

Внезапно — здесь и сейчас, на границе рассудка, на стыке событий — его осенило.

Это происки Хопеаярви. Озеро отправило его не в одно-единственное место — его существование разорвало на части. Память смешивалась, вязко стекая по мыслям: что из того, что он вспоминал, было до озера, а что после, сколько ещё предстоит пережить, прежде он вынырнет?

Если он, конечно, вынырнет...

...ещё...

Дитер кричал на него, не разобрать. Главное, что он стоял, не убивал, не казнил.

...окуни меня ещё!..

Он махал перед его маской, пытаясь в чём-то убедить.

...нет, я не отравлю озеро, мне нужно больше, больше жизней, больше битв!..

Становилось жарче, гарь застревала в носу. Дитер махнул рукой и попробовал проскочить мимо Майло, но он снова загородил ему дорогу.

Ему придётся повторить.

Но прежде, чем шпага Майло пошла в ход...

Выстрел. Наверное, выстрел. Подозрительно близкий хлопок. Дитер скорчился, прижимая руку к плечу, встал на колени, пуще скрючился и вовсе завалился на бок.

— Дитер! — Майло похлопал его по щеке, потрогал лоб, оттащил к ближайшему дому. Источник боли бился между плечом и грудью. Поправимо, жить будет. Но кто стрелял?

И тогда на другом конце улочки, которая пуще прежнего темнела от дыма, возник какой-то человек. Это его мушкет поразил Дитера. Вальяжным шагом, не тронутый окружающими бедствиями, он приближался к ним. Майло пошёл навстречу, дабы этот человек не проследовал дальше. Тот же план, что и с Дитером.

В какой-то миг они оба замерли. Одновременно. И человек нелепо улыбнулся, словно узнав его:

— О, чтоб подо мной Ад разверзся, кого я вижу! Ничуть не сомневался, что столкнусь с тобой в этой круговерти.

Поначалу Майло не узнал его в ответ. Обычный мушкетёр в чёрном колете с алыми рукавами. Сальные волосы сворачивались кольцами. Головной убор он, видать, потерял в сражении. Но было в его лице, закоптившемся от пороха, нечто хитрое, дикое... недоброе.

— Мы встречались?

Вопрос Майло вызвал у мушкетёра истерический смех:

— Я и забыл, что тебе не доводилось видеть меня в моём приличном облике! А я-то привык к рассказам, что ты всё ведаешь без лишних слов. Даю вторую попытку, — наслаждаясь собственным голосом, он наставил мушкет на Майло. — Я Аранвиск, дух хаоса и распада. Кто-то зовёт меня демоном, но это не совсем так. Я родился на земле, а не под ней.

...ты — паук...

Наконец, Майло осенило. Неплохая маскировка, раз он не сразу его почуял.

...кто его вызвал?..

Или же он сам явился на эту бойню веселья ради?

— А-а... Узнал меня, чумная птица, — посмеялся мушкетёр.

Такие духи нечеловеческого рождения часто выступают против сил света, пусть они и действуют независимо от желаний обитателей нижних слоёв. Чаще всего их призывали на помощь в том или ином деле, но Аранвиск создавал впечатление вольного существа, который пользовался неразберихой среди людей ради грязных утех.

— Нужно было тебя добить, — прорычал Майло. — Верно говоришь: чтоб под тобою Ад разверзся.

— О, поверь, того золотого удара мне хватило сполна. Хоть пауком, хоть человеком, а я до сих пор ощущаю его! Так позволь же отплатить тебе!

И заложило уши. Болезнь вздыбилась от рези в груди. Свинцовая комета застыла между лёгкими. Пустяки. Потом вытащит. Или же тело само её отвергнет. Майло устоял на ногах, затаив дыхание, не спуская глаз с Аранвиска.

— Мы квиты.

А он с тем же довольным видом вышвырнул мушкет и повелительным жестом протянул ладонь. Что он собрался делать? Что...

Новая резь. Как песок под череп просочился голос Аранвиска, шипучий, зыбкий:

«О-хо-хо, давненько я хотел попасть в твою голову. У тебя интересные мысли!»

...милости прошу, располагайся...

Воля Аранвиска проникла сюда только потому, что Майло позволил ему войти. Сквозь боль. Сквозь схожую тьму. Пусть же заберёт её с собой, когда Майло прогонит его прочь.

«Вот Дьявол, откуда в тебе столько упорства! Ни сна, ни отдыха, ты постоянно бродишь куда-то! Твоё тело давно бы развалилось, будь ты таким же, как все».

...сочту это за комплимент...

Германия, Молдавия, Богемия, Швеция... крайний Север? И это лишь малая часть приключений, которые всплывали в памяти. Сердце тяжело забилось, но Майло противился, сжав кулаки. Не дышать, не сдаваться, не нападать раньше времени. Он учует это время, а пока рано...

Тяжело... Болезнь облепила пулю, вгрызаясь в рану. Не думать о ней, не думать!

Аранвиск заставлял. Волны жара скрещивались с волнами холода. Песок чужого влияния погребал под собой рассудок. Если он здесь, значит, он занят, а если он занят, то не осквернит мертвецов, не тронет оставшихся в живых горожан.

«Полюбуйся, что творят любимые тобой люди. Ад вокруг нас, Вестник. Опять стремишься спасать всех и каждого? Не выйдет».

...может, и не выйдет...

«Иди, разгребай трупы, залечивай раны, как ты умеешь, пока не успел кое-кто испустить дух. Тебе не изгнать захватчиков. Не исправить их умы».

...но постараться стоит, вдохновить на лучшее, изменить курс бытия...

«Только ты не победишь меня».

...но я и не проиграю...

И вдруг — болезнь вскрикнула. Песок рассыпался. Тёмные фонтаны, выстрелившие из тела Майло, сплюнули пулю Аранвиска. Его голос отхлынул, утратив власть. Что-то встревожило его, ошпарило — и это не был внутренний свет, Майло сдерживал его, дабы не растратить понапрасну.

Аранвиск дёрнулся, ошарашенный незримым ударом, и выхватил шпагу:

— Ты... Ты тоже здесь!

...кто?..

Две красные ленты вошли в поле зрения. Майло и оборачиваться не пришлось, чтобы понять — она, на самом деле, здесь. Настоящая. Не эхо памяти о ней.

«Правда твоя, твоё желание самое сильное из всех собранных нами».

Иса! Этот ни на что не похожий, гулкий голос обрушился на него, и сквозь прикрытые веки он разглядел её воздушный образ. Её волнистое платье, её коса, и эти длинные ленты, сливающиеся с нитями бытия...

«Оно сильнее нас. Сильнее озера. И целого света не хватит, чтобы исполнить его сполна. Но я не отказываюсь от своих слов».

Яркой стрелой она пролетела к Аранвиску. Пронзила бы насквозь, но тот напустил на неё лавину тьмы. Душа Исы замигала, сжалась до маленькой точки, но не сбегала, стояла на своём. Рука, которой Аранвиск выпустил свою злость, лишилась рукавицы, и обнажилась его истинная сущность. Кожа грязная, мохнатая, уродливые пальцы подобны лапам паука.

...не сдавайся!..

Оттолкнувшись от земли, Майло сам помчался на него. Шпага сама зажглась тайным огнём. Подхватив огонёк Исы, Майло прижал его к груди. Золотое лезвие почти прошлось по горлу Аранвиска...

— Чтобы ты ещё раз заставил меня глотать свой дурацкий свет? — но он отбил атаку. — Ни за что!

Раз удар. Ещё один. Их дуэль подобна прелюдии, никто не раскрывался полностью, дабы не спровоцировать опасный манёвр другого. Каждая схватка стали взрывала искры. Что свет, что тьма старались укусить друг друга. Гадкие пальцы Аранвиска стремились к груди Майло, к которой он упорно прижимал душу Исы. Тьма сгущалась вокруг них. А в ней шпага Майло сияла ярче, разгоняя дым и туман. Сияли и глаза Майло — его не остановить:

— Не тем мы с тобой занимаемся. Покажи себя! Прояви настоящую силу.

Раз полоснула шпага. Два. Аранвиск упорно стряхивал свет, запятнавший его свободную руку. Безуспешно. В конце концов, это надоело и ему — для своего возраста Вестник Майло был ловчее и быстрее него.

— Какой же ты скучный, — Аранвиск брезгливо отбросил оружие. — Но мне понравилось. Давай же, попробуй изгнать меня! Потому что в противном случае ты станцуешь со мной вновь!

Искусственное тело Аранвиска как картину распороло изнутри, выпустив чёрные облака. Они обернули его, и огонёк Исы сбежал от Майло, почуяв неладное.

Она угадала. А Майло в своей неизменной манере принял тот самый удар на себя.

Бурлящий поток черни сбил его с ног и подхватил с собой. Улица превратилась в горную реку, уносящую за собой всё, что попадалось на пути. Руины, мусор, людей, трупы. Чёрный океан топил Майло внутри себя, не давая размахнуться шпагой. Золотой свет юркнул обратно в его душу, прячась от неподвластной ему стихии... пока не подвластной.

...ты здесь, чтобы помножить зло, а я здесь, дабы...

Исправить.

Нет, войну он не исправит. Ни одну войну не перешить по-своему, не переписать. Можно лишь... предотвратить большие жертвы.

«Ты не Царь Небесный, тебе не помешать тому, что тебе не подвластно!» — булькающий голос Аранвиска взбил его волосы, напомнил о суровой истине.

...мне и не нужно им быть...

...чтобы выполнять его работу.

Чёрный океан вынес Майло к Эльбе через знакомую пробоину в городской стене. Вырвавшись из потока, он повалился на берег. Шпага никуда не делась. Дымовой поток Аранвиска свернулся в клубок посреди воды, и из талой черни вылепилось новое телесное воплощение. Паучье. То самое.

...где ты, Иса?..

Как на помине, озёрная душа явилась к Майло в ставшем ему родным образе. Её прохладное прикосновение. Её лёгкость, с которой она поддержала его, пока он вставал. Её вера, отражающаяся в биении его сердца. И вопрос, невольно слетевший с зыби разгорячённых дум:

...как ты прошла со мной в прошлое, с каких пор помогаешь?..

«С тех пор, как в одном из ныряний ты заполучил эту маску, я стала подселяться к тебе в её кожу. Я давно приглядываю за тобой», — и она мило посмеялась, как посмеялась бы младшая сестрёнка над старшим братом.

Перед ними их общий враг. Майло улавливал её скрытую злость, но не мог разгадать причину. Это не простое презрение, не прирождённое отвращение к источнику зла, но нечто глубокое, зыбучее, грязное.

Упиваясь зрелищем, Аранвиск подхватил случайное тело передней парой лап. Даже Иса, принявшая смерть, привыкшая к любому её проявлению, поморщилась от сего вида. Пусть и слабая, но теплилась надежда, что его владелец давно погиб и не чувствовал, как его грызли и перемалывали десятки острых зубов. Трупов было столь много на берегу и в городе, что мор толстым слоем заслонял любые проблески жизни, что пробивались сквозь тьму и жертвенное пламя.

Один такой проблеск скромно зашуршал за спиной. А затем...

— Вот дьявол! — сорвался в хрип чей-то вопль.

Посреди неподвижных людей и разрухи, вынесенных на берег, высилась фигура Дитера, который целился мушкетом в восьминогую массу.

Щелчок курка едва потревожил слух. Выстрел, однако, не случился. Вымок весь порох. Мушкет превратился в бесполезную палку.

Майло вошёл в реку, широким шагом стремясь дойти до Аранвиска. Паук, издав скрежащий звук, метнулся прочь. Хлюп, хлюп, и он очутился почти посередине реки, погружённый в неё лишь по брюхо. Высокие лапы позволяли ему спокойно стоять огненной мозаики вод. Хитрец удачно выбрал положение. Не подобраться. Только вплавь. Опасно. Шпагой не размахнёшься. Явное преимущество было на стороне Аранвиска.

— Стой! — окликнула Иса. — Не ходи дальше! Утонешь!

Майло замер. Свет заколебался в стали шпаги.

...утону?..

Как будто это пугало его. Но Иса имела в виду иное...

Майло склонил клюв и позволил красным полоскам оттянуть себя обратно к берегу. Будь у него лук или арбалет, наделил бы стрелу своей ненавистью, пустил бы её в самый лоб. Аранвиск, казалось, ухмылялся, выставляя напоказ клыки. Злобный блеск в чёрных бусинах дразнил жестокую досаду.

...а дальше что станешь делать?..

Размахнувшись, Майло швырнул саблю, будто копьё. Золотая игла улетела далеко, но недостаточно далеко, чтобы достать Аранвиска. Пронзив водяные круги, она затонула. Свет зашипел, распавшись на мелкие огоньки, которые быстро растаяли, словно снежинки.

А затем — жилка дёрнулась, чужое эхо — необычная нотка вкралась в шумную музыку тьмы. Страх? Аранвиск испугался? Ненадолго. Короткое чувство обернулось раздражением. Стыдом. Скукой.

Напыжившись, паук задымился. Шерсть его смешалась с ночью. Река, ставшая ему крепостью, обратилась для него и клеткой, ловушкой, внутри которой он ничего не мог поделать. И он приготовился — к побегу. Он стремился убивать, рваться, биться, рубить и кусать. А не стоять без дела, пока надоедливый Вестник не придумает, как его одолеть!

Хитрец какой. Злодей! Не захотел, значит, чтобы вновь его ужалили. Словно бы говорил он: как же ты, пленник иссохшего тела, собираешься биться с тем, у кого тела вовсе нет? Нужно удержать его, не то сбежит, просочится ядовитым дождём, неуязвимый для человеческих атак.

Одна из лент красной змеёй обвила запястье:

«Зови их. Позовём вместе! Наше дело свято».

Придётся. Да. Иса права, иначе не выйдет. Это общая борьба. Не одинокое геройство поможет одержать в нём верх, но единство душ, готовых сражаться бок о бок с ним.

...господа, живущие в мире ином, да поведу я вас снова во имя Света...

Она вскинула руку — нет, он первым вскинул руку, — и раскатился громом дружественный клич. Слева и справа, позади и сверху развернулась огромная армада сверкающих людей, и сверкали не только их доспехи, кольчуги и мечи. Сверкали и их души, рьяные, смелые.

Как и тогда...

Как и теперь.

Для живых наступит свой срок умирать, и пусть же срок сей сдвинется хотя бы на один день. Этот бой будут вести мертвецы. Так решил Вестник Майло, думая поначалу про себя. Но так решили и те, кто восстал из-за грани на защиту Прутинского монастыря. Кто стар, кто млад, с мечами и копьями они выросли за спиной и ждали приказа, как ждут воеводу его верные воины.

Он видел — нет, не глазами, — как переполошились турки, ловил сердцем их страхи. Они не пожалеют таких, как он. Он их тоже жалеть не станет. Придётся.

Один за другим падали турки, которых отовсюду одолевали призраки. Слепящий клинок Майло раз за разом отражал нападение, и складывались под его ногами враги. Красный танец застилал глаза, словно ритуал туземного шамана. Лязг мечей и отвращал, и очаровывал. Когда один из турок повалил его на траву, крепкие руки былых воинов лихо подцепили его и поставили обратно на ноги. Всепоглощающая лёгкость овладела его ударами, отражающими, разящими, секущими.

Когда уцелевшее войско татар и турок ретировалось с поля боя, только тогда Майло осознал масштаб случившегося. Исполнив свою волю, призраки тоже покинули его. Он остался один посреди трупов и немногими выжившими, стонами молящими о пощаде.

Так и быть, будет им пощада. Послужат уроком для тех, кто их примет потом.

Наклонившись над случайным турком, он просчитал, где его увечья. Рваные раны на голове и руках, порез на груди. Пустяки. Турок заговорил что-то про чистоту и благородство — Майло плохо знал его язык, но кое-что знал.

— Когда будешь чувствовать себя хорошо, уходи и не возвращайся. Не знаю, как у вас, а у нас Бог не любит пустое насилие. Однажды ты поймёшь.

Что он сделал потом? Должно быть, добрался до Прута, изнурённый борьбой.

И предрассветные воды похитили его жизнь...

Древние и новопреставленные, тающие и исцелённые, простаки и ратники, кто во что горазд — призраки взяли паука в кольцо. Битва живых с живыми вошла в новую фазу. Это отныне не пустое насилие. Это Великая война.

...что есть наверху, то есть и внизу...

Дымящийся шар, в который обернулся Аранвиск, оторвался от воды и медленно взлетел. Призрачное войско не дало ему подняться выше. Словно рыбацкой сетью, души обернули его собой, кружили вокруг его оси, не позволяя уйти, раствориться полностью, накрыть мир неуловимым чёрным паром.

Дитер, как на трость опираясь на мушкет, не отрывал взгляда от великого действа. Он позабыл про боль, про мнимую миссию, про чудака в птичьей маске...

Внезапно к Майло на ум пришла дикая идея.

...а вдруг сработает?..

Иса подхватила её улыбкой:

«Я помогу».

И она полетела к призванным душам. Её ленты обернули мерцающее скопление, завязали как мешок с травами. Тёмный дух бился внутри него, просовывал струйки дыма сквозь щели между живыми прутьями — почти живыми, — но их быстро оттягивало обратно. Их шпарил свет ореолов, принесённый из-за грани.

— Готовься! — дала добро Иса.

На бегу перешагивая через трупы, Майло добрался до Дитера.

— Пуля ещё там есть? Есть?

Дитер только закивал, не проронив ни звука. Майло выдернул мушкет из его трясущихся рук, и Дитер, ослабший, уселся наземь.

— Что ты... — хотел было спросить он.

— Я разберусь с твоей раной, слышишь? Так надо. Потерпи немного, прошу.

Убеждения Майло сработали: Дитер схватился за плечо и вновь закивал, молча, покорившись решённому за него будущему.

Буйство света и тьмы вертелось безумной луной над течением, окрашенным в цвет пожара жестокой весны. Майло наставил дуло мушкета на него. Если металл мечей и рапир покорно слушался его, послушается ли его и иное оружие?

Призрачная сеть слегка приоткрылась. Сейчас или никогда. Или мигом раньше, пока Аранвиск во плоти. Но мигом позже — и он сгинет.

— Огонь! — крикнула Иса.

Хлопок! Отдача вмяла мушкет в плечо. Напитанная золотом пуля полетела точно в цель.

Он не нажимал на курок...

...послушался!..

Этого должно хватить.

Всплеск разорвал сеть. Призраки разлетелись по небу от выброса силы, с которой пуля соприкоснулась со сгустком черноты. Объятая конвульсиями масса бухнулась обратно в воду. Поначалу она снова походила на паука, барахтающегося на спине. Лучи золота прорезались из туши. Несколько призраков, придя в себя от разрыва сил, спустились к нему и дальше тыкали паука мечами, прогоняя его к берегу.

К ним присоединилась и Иса: её ленты подтянули паука за передние лапы и окончательно вытащили его на берег. А уже на берегу паук опять расплылся гнилой бесформенной массой. И когда Майло, отбросив мушкет, помчался к ней, эта масса сложилась в человека, который ранил Дитера. Под одеждой, сотканной из фальшивой ткани, проглядывалось кривое в своей худобе тело, частично пятнистое, частично мохнатое.

— Мерзкий подлец! — почти налетела на него Иса, её призрачный ореол покраснел от кипящей ярости.

— Постой, — Майло поймал её за косу и потянул на себя. Это было почти карикатурно, он походил сейчас на деревенского хулигана, дергающего за волосы местных девочек. — Я им займусь.

Аранвиск поднялся с колен. Полужидкий колет стекал на песок комьями грязи. Раскинув руки, он растопырил пальцы, и они удлинились вдвое, тонкие, точь-в-точь как паучьи лапки, но острые как спицы.

— Ба! Благородный безземельный рыцарь! Дождался я, мы снова один на один, да? Иль ты смухлюешь? Натравишь на меня святое войско?

Голос Аранвиска плевался желчью. Иса покорно замерла в стороне, сжимая и разжимая кулаки, и если бы не Майло, разом бы сгорела, поддавшись обманчивой тьме, испарилась бы... истаяла. Нельзя ей таять. Тем более, ей...

Призрачные воины разлетелись, кто куда. Возможно, на помощь городу. А, может, на помощь кому ещё. А может, их отравил разрыв пули. Одно ясно: они ушли, зная, что дальше Майло справится сам.

Подняв с земли случайную шпагу, новую, брошенную, замаранную чей-то кровью, — не читай её, ты не исправишь, отпусти, — Майло обвёл ею воздух:

— Погляди. Никто не станет вмешиваться. Никто не пострадает, кроме меня. Если это твоё последнее желание, то я его исполнил.

— А чего же желаешь ты? — оскалился Аранвиск.

Умереть. Нет, жить. Нет, чтобы другие жили! Пока он служит жизни, пока он исцеляет смерть, только так он имеет смысл! Но нет, все жить не будут, кроме него, да и кому он нужен, если он один, а если все уходят, то когда уйдёт и он, а нужно ли ему уходить, а что в принципе ему нужно...

— Я тебя слышу. Прекрати следовать чужой воле, размазня! Твою-то волю никто не побежит исполнять. Так что же? — заскрипели ветвистые пальцы. — Каково твоё последнее желание?

Не так уж он и не прав. Но удовольствия от этой правоты он не получит.

...моё желание, моё, ничьё иное...

— Оно свершится без меня, —сказал Майло. —Довольно.

И новый сосуд напитался светом и устремился вперёд.

Аранвиск отразил удар, сложив пальцы в клетчатый щит. Лезвие застряло между ними. Стоило, однако, выдернуть шпагу, как пальцы Аранвиска покрылись яркими порезами. Этого пока мало. Десяток чёрных кольев замахнулся над головой Майло. Ошибка, опрометчивый бросок. Крайне бездумно с его стороны. Улучив момент, пока торс Аранвиска был ничем не защищён, Майло проткнул его — нет, этого тоже мало.

...руби меня, сколько угодно, наслаждайся напоследок!..

Пальцы-колья беспорядочно проносились над головой, над маской, срывали волосы, срезали ткань, царапали кожу. Трезвость ума вконец покинула Аранвиска. Золотая игла жалила то туда, то сюда, проделывая дыру за дырой в лживом подобии человека.

Наконец, Майло поймал его за руку...

Самозваный дух хаоса. Какая жалость, что они не нашли друг друга раньше.

— Вам даже не одолеть меня-человека! Куда вам биться со мной-демоном!

Поведя плечом, он поставил на место вывихнутую кость. Те, к кому он обращался, покрывали выжженную землю своими трупами. Души их ещё не очнулись для мира грани, чтобы внемлеть сим словам. Чистилище — ложь, они отправятся прямиком на самый нижний этаж. Полюбовавшись на мохнатые пальцы, Аранвиск сжал руку в кулак, вдавив когти в ладонь.

— Позор вам! Какая бесславная смерть. Голыми руками я вас задавил!

Его это обычно радовало. Особенно, если кто-то, прознав его имя из запрещённых свитков и книг, вызвал к нему на защиту в какой-нибудь резне. Но наступил тот первый раз, когда он разобрался с обеими сторонами конфликта. Ему внезапно надоело следовать по людским правилам. Наскучило.

Никто из этих слабаков не мог сравниться с его прытью и мощью. Только и горазды они на то, чтобы прятаться за его спиной при виде личных противников.

Ах, если бы у него был собственный соперник, который бы принадлежал ему и никому более...

И полоса света пересекла горло.

Аранвиск пал на колени, затем на четвереньки, впив гигантские пальцы в мокрый песок. Его фальшивое тело было испещрено сияющими дырами и порезами.

— Какая жалость... — закашлял он, вместо слюней и крови из его рта выходили вязкие чернила. — Хотел бы я с тобой... подольше... по-настоящему сразиться. Ты и я. Одни. Но ты слишком правильный.

— Ещё сразимся, если сумеешь сбежать из Ада, — по привычке усмехнулся Майло. — Только это вряд ли тебе удастся.

— Не зарекайся. Я буду искать тебя. Моё имя спрятано во многих уголках Земли. Мы сразимся... — и он хитро прищурился. — Ага! Поймал я тебя в свои сети. Тебе тоже жаль.

Великая война — вещь весьма увлекательная. Без неё Майло перестал осмыслять себя. Увы, как бы ни было ему печально отпускать достойного противника...

— Тогда до встречи.

...его свет обязан гореть, а его болезнь обязана сидеть под замком — пусть она и сбегает временами в мир.

И, воздев шпагу, Майло проткнул ею Аранвиска в последний раз. В спину. Приколол к земле как насекомое.

Тёмный дух раскинул конечности и растаял. Дымясь, полужидкая масса, которой он стал, расползлась по земле, растеклась ядовитой лужей и просочилась в песок.

Майло оставил шпагу в вертикальном положении и оглянулся. Иса, поражённая, парила поодаль от него, приложив кулаки к груди. Её ореол ослаб, утончился, заслоился морозным паром. Она словно бы не верила, что всё кончено, что её враг, наконец, повержен... почему именно он был ей врагом, в чём причина?

Об этом он узнает позже. Есть ещё кое-что, что он обязан сделать.

— Отдай... Никто не должен страдать.

Замаранная судьба Дитера на его совести. Хотя бы это он исправит, раз ему не стереть из истории братоубийственные войны.

Стоило Майло зажать плечо Дитера рукой, как тот сначала зашипел, застонал, готовый отползти прочь, но затем он быстро смирился и затих, приняв в себя целебную силу, которую Майло направлял к ране.

Подцепить тьму. Заменить светом. Тьма вытолкнет пулю по тоннелю, который она же и проложила. И жизнь отвергнет боль. И злость увянет.

— Вот, что я тебе скажу, Дитер... Кого ты видел сегодня? Тех, кого убили веками ранее. Тех, кого убил ты сам или твои соратники. Ничто не забывается. Любое деяние воздаётся. Посему живи, Дитер. Но помни, что я тебе сказал.

— Чтобы я... страдал... — в ответ промямлил он, — как можно дальше от Рая? Ближе к Аду? Чтобы я и был таким слабаком?

— Ничуть. Наоборот. Чтобы ты был сильным, — возразил Майло.

Поймал! Из раны брызнул свинцовый шарик, который затем затаился в складках ладони. Сжав шарик в кулаке, Майло затем развернул ладонь перед Дитером, показав ему смерть, которой он удачно избежал три, а то и более раз.

— Силы небесные, — ахнул Дитер, зажал пулю пальцами и с лёгкой брезгливостью поднёс её ближе к своим глазам. — Правы шуты юродивые, от Бога твоя власть... не от Дьявола!

...о, нет, едва ли это похоже на полноправную власть...

Уныние скоро иссякнет. Рана скоро затянется без следа. Один поворот плеча, второй, третий, и проступила радость на суровом лице. Не стоит благодарности. Если он перестанет понапрасну биться с тем, что ему не познать, иные увечья обойдут его стороной. До поры, до времени.

И прежде, чем проститься, Майло взъерошил Дитеру волосы, словно бы он заново стал мальчиком из объятой чумой деревни.

— Оставь эту войну. Она не твоя. Однажды ты поймёшь... Однажды мы все увидимся за гранью. Разве не хотел бы ты испытать больше радости, чем гнева при встрече с тобой?

И Майло украдкой взглянул на Ису. Она одобряла его слова покачиванием головы. Любое прощание не навсегда.

...мы все ещё увидимся...

Ноги сами повели его обратно к реке. Былая слабость обвивала тело. Чужое время заскреблось в груди свежими ранами, оно намекала: твоё желание истекло, твоя дерзость не двинется дальше, тебе здесь не место.

...но я не всё изменил, я бы мог помочь больше, спас бы больше людей!..

«Отпусти», говорил теперь взгляд Исы, охладевший, смиренный. «Ты уже помог. Мир стал чище, он будет ещё чище из года в год. Отпусти. Мертвецам пора возвращаться...»

Домой.

Майло сбросил с себя маску, и её поглотили беспокойные волны Эльбы.

— Прощай, — сказал он Дитеру.

Ему тоже пора.

— Постой, — и на этом Дитера осенило. — Так это... тоже был ты?

Не отвечая, Майло отходил дальше и дальше спиной вперёд. Вода должна была облегчить шаг, придать крылья его свету, так было всегда — только не на сей раз. Тяжелели ноги, немели руки, слепота плёнкой затягивала глаза. Чужой мир стремился избавиться от него, и старая Эльба с радостью послужила бы ему похоронной ладьёй.

— Ты и тогда меня спас! — кричал Дитер в изумлении, плевался отчаянием, сглатывал сожаления. — Куда ты?.. Я не знал! Вернись! Прости меня! Три раза ты меня спасал, а я, ничтожество, я не заслужил того! Я ничего не знал!.. Вернись!

Пустяки, успел подумать Майло. Лучше поздно, чем никогда.

...однажды ты поймёшь...

И, когда Майло зашёл в воду по пояс, она забрала его разум. Совсем скоро она заберёт и его существо. Последние капли смелого желания разносились по кровяным ручьям, теряя волю. Лёгкая ладонь Исы легла ему на глаза, заставив веки закрыться, впитать в себя прохладу забытой зимы. Другая её ладонь легла на грудь, зачаровывая сомнения. Ленты её косы обтянули тело, прижав к нему руки по бокам.

Сердце застыло. Дыхание пресеклось на полувдохе.

Вода забирала его домой...

Но у него не осталось дома настоящего. Вся его сущность — борьба. Вся его сила — это зеркало, отражающее картину мира. Ему нельзя оставаться. Ему нужно идти.

Исчезая под ласковыми волнами, он превращался в серебряное облачко, сливаясь с течением времени. Оно несло его и несло. Не вынырнуть, не шевельнуться. Не нужно шевелиться...

Он почти рядом...

3.

Вынырнул... Он точно вынырнул!

Откашливаясь, Майло зацепился за толстый край льдины. Сердце стучало тревожным колоколом, чей язык бился о внутренние стенки груди. Дно отвердело под ногами. Оттолкнувшись от него, Майло выбросился на лёд, и получившийся белый островок неловко закачался под его весом.

Хопеаярви значительно переменилось. Небо стемнело от туч, звёзды скрылись за чернотой, которой дымились странные очаги посреди потускневших сфер-маяков. Неясно, день это или ночь, настолько беспорядочными казались всполохи снежной белизны и горелых теней. Вот оно, его фальшивое убежище, в котором он мечтал остаться. И, если Великая война — его истинный дом, то озеро стало сему доказательством.

В воздухе действительно витала некая гарь...

Она исходила от Исы, девушки с именем зимней руны. Тлеющие ленты кос трепыхались как те сгоревшие флаги на поле битвы. От них летели свежие искры. По фарфоровой коже разошлись трещины. Детский блеск покинул её взгляд.

Она таяла. Это он виноват. И его-то душа не выдерживает подобную ношу, что уж говорить про неё!

— Иса!.. Прости меня, прости... Дай я заберу...

Поднявшись с четверенек, Майло схватил её за руки и приложил их замочком к своей груди. Как-никак, лечить он умел не только живых.

...тонкая полоска стали вошла в живот, боль невыносимая, адская...

Её былая жизнь откликнулась на его решимость. Свет трепетно потянулся сквозь кожу, просочился в трещины на мокрых пальцах Исы, растапливал холод, сковывающий душу. Мотыльки, в виде которых сворачивались завитки дыма, спешно разлетались, ошпаренные, пока не рассыпались в прах. Неправильные мотыльки. Они боятся света, они знают, что гибнут, неся в себе чернь.

— Говорила тебе... — упорно улыбалась Иса. — Не кори себя.

Золотые тропы прокладывали путь по трещинам, затягивая их, стирая с призрачной кожи. Иса дрожала, покорно впитывая в себя свет, который отдавал Майло. Цвет, доселе тусклый и прозрачный, проступил заново, очерчивая контуры её образа. Этого будет достаточно.

Иса отвела руки, и золото внутреннего света откатилось обратно в недра старого сердца, уставшего бить набат. Она больше не таяла, чистая, яркая как прежде. Но вокруг светлее не становилось. Её дым ушёл, но летящий пепел сновал повсюду, разносимый по ветру растущего шторма.

...быть не может...

Шторм... Вот отчего темным темно.

...это моя вина...

Судорожно переминая пальцы, Майло спросил:

— Сколько душ всего обитает на озере?

— С... свыше сотни, — пролепетала Иса.

— А сколько раз я тонул?

Иса молча покачала головой.

Тоже около ста? Господи...

— Я отравил вас, — заключил он.

Блуждающие силуэты дымились схожей на его болезнь тьмой. Вдалеке льды двигались туда-сюда, выпячивая острые углы и переваливаясь друг через друга. Вместо снега падали крупицы, пропитанные утерянной надеждой, которые сыпались по белой, разбитой корке озера чёрными зёрнами.

Вот, что стряслось... Каждая душа Хопеаярви платила цену за каждую долю его желания. По своему ли хотению, по велению Исы или против воли, но они насыщали свет Майло тогда, когда битвы непременно бы сломили его тело, а болезнь — рассудок.

...лучше бы я застрял в одном из тех времён...

Но он вернулся. Иные времена прогнали его. А Хопеаярви удержало его за поводья. Ибо такова была часть его желания, такова его воля — его проклятие.

Он всегда возвращается. Живым. Запертым в теле, люто ненавистным, но служащим ему правдами и неправдами. А, значит, так необходимо и для его, и для общего блага.

Насколько общего? Нужно ли это призракам озера? Насколько ли это нужно Исе?

...нет, нельзя сожалеть, она такая же, как я...

Льдина зашевелилась под Майло. Согнувшись в коленях, он расставил прямо руки, не спуская глаз с парящей перед ним Исы.

— Не сожалей, — поймала она его мысль. — Я возражала, но твоё дело великое, стоящее того, чтобы мёртвые послужили живым.

Нужно исправить. Исправить всё, как пытался он исправлять свои былые ошибки, пока они не аукнулись последствиями худшими, чем их отсутствие. Погибшая родина благословила его — нет, прокляла — на вечную жизнь, будь она неладна —она и без того неладна, — так не для того она досталась ему, чтобы его личные амбиции вносили смуту!

— Дай мне забрать всё... Не только у тебя!..

Иса вскинула широкий жест, стоило лишь Майло дёрнуться, и ноги раздвинулись на скользкой глади. Неловкое падение, плоский удар по спине, и озеро вновь приняло его в свои колючие воды.

...нет, нет!..

Барахтаясь, он старался выплыть сквозь серую толщу. Что-то опять менялось. Лёгкие горели. Это не его чувства, нечто новое, страшное вгрызалось в его сердце. Больше он не полетит никуда, исправить бы настоящее, прошлое он наисправлял достаточно!

Ни сбежать, ни укрыться, ни умереть. Он почти поселился в этом озере, а оно поселилось внутри него.

...люди ворвались в деревенскую церковь с оружием, кричали, рыскали, ломали...

Видения. Эхо погибшей жизни. Он, наконец, поймал их.

...забрали ценности, осквернили святилище, закололи отца и мать вместе с другими прихожанами, но упустили девушку с лентами в косе...

Майло перестал сопротивляться, вверив себя зову озера. Не спугнуть бы образы лишним сопротивлением. Надо смотреть. Надо знать.

...девушка босиком бежала до самого берега, спотыкаясь, озираясь...

Но воды забурлили без его участия. Течения наравне с нитями подхватили Майло и понесли с собой. Прозрачная корка льда с белыми узорами мчалась над головой, смывая чёткость образов. Майло заставил своё сердце застыть. Призрачная боль утихла, болезнь трусливо спряталась под напором внутреннего света, который тянулся дальше, рисовал заново те пойманные, словно улов рыбака, наброски.

— Куда это ты собралась?

Дорогу Исе преградил мужчина в черно-красном колете. Так быстро? Весь его костюм казался богато вышитым, расписным до манжет, да и сам воин казался непростым. Но зачем ему и его людям нападать на церковь? Что же сделали ему родители?!

— Чего тебе нужно? — выпалила Иса, не страшась угрозы его шпаги.

— Фи, — скривил лицо мужчина. — Тебе аж не интересно, кто я?

— Ты демон! Люди так не поступают! Мне незачем знать, кто ты!

Польщённый, Аранвиск усмехнулся и подкрутил ус.

— Пожалуй, ты права. Мне тоже наплевать, кто ты.

Как молния пронзил её тонкий клинок. Она упустила тот роковой миг, когда злодей сорвался. Увернулась бы... нет, не смогла бы. Так быстро. Она и ахнуть не успела, сглотнула крик.

«Отдай мне своё сердце», — коварно завилась его речь, плещась среди её мыслей. — «Это единственное, что я от тебя требую».

Как посмел он. Притянул ближе за косу, насадил глубже на шпагу, пролил её кровь на берег великих вод. Тягучая слабость стремительно завоёвывала её тело. Чёрные пятна заслоняли свет тонущего вечера.

«Ты заберёшь мою жизнь, негодяй, но не душу. Озеро всё помнит. Ты заплатишь».

Стиснув зубы, она вложила утекавшие силы в последний рывок — она тоже вцепилась в его волосы. Липкие, грязные как тина, не сорвать. Рос и рос свист в ушах, заглушая шум волн и голоса чаек, а вместо них она улавливала скорбный вой и каркающий смех...

Вдох.

Его вымыло на берег бесполезной тушей. Когда вода отпустила тело, образы отпустили душу. Щупая возле себя камни и льдинки, он старался сдвинуть себя, отвести подальше от озера. Ноги, однако, закоченели, руки одубели, это временно, но противно. Пальцы дёргались, разгребая под собой ямки.

...вот почему ты согласилась, Иса...

Когда паралич, наконец, оттаял, Майло откинул руку и нащупал что-то новое.

...твоё желание стало моим...

Зацепившись за край этой вещи, он подтянул её к голове, а затем поднял её перед самым лицом.

Его кожаная маска. Нет, не та, с которой он бился против Аранвиска... но та, с которой он впервые пришёл к Хопеаярви. Она самая аккуратная из всех, что он когда-либо шил.

...никуда теперь не полечу...

Изнурённый, он заставил себя сесть, прижимая маску к груди. Озеро как будто бы просветлело, льды застыли, шторм затих. Меньше черноты стелилось на горизонте, меньше туч заслоняло звёзды. Хороводы душ кружились посреди мутного тумана, выпуская в танце новые золотые маяки, которые светлячками взлетали к небу. А между ними металась двухвостая комета, в клочья разрывая мрачную пелену. День и ночь расслаивались, борясь друг с другом за первенство. Его знобило, покачивало, мутило, подняться не вышло, его повело в сторону, он завалился на бок, глаза слипались...

Моргнул он раз — и огни пропали. Моргнул дважды — пропали и звёзды. Остались лишь зима, чёрный снегопад и серебряные облака. Изменения утихли, и незримые надводные течения перестали струиться сквозь Майло.

Он в своём времени. В нужном месте. Не дома, нет, но этот берег и эти леса стали ему как родные. Он протёр веки, не веря тому, что видел, что ощущал — его не разрывало на части, его не гнали голоса, не звала чужая боль, он смирно сидел, свободный от возложенной ноши, — и вдруг он пришёл к странному осознанию.

А когда он по-настоящему спал? Когда в последний раз пленяла его маленькая смерть? Все видения, всё то, что он принимал за сон, заросшие мхом воспоминания, потерянное время, брошенное за борт, всё было явью от начала до конца. От первого погружения до сотого. Его личный крестовый поход закончился только здесь и сейчас. Там же, где и начинался — на холодном краю Хопеаярви.

— Отдохнул? Не хотела тебя будить.

Иса вернулась к нему. Снова шрамы. Снова тонкий шлейф тьмы, тянущийся из фантомных ран. Она парила над ледяной гладью и устало улыбалась.

— Сколько я спал? — спросил Майло.

— Это не имеет значения. Не столь долго, чтобы это изменило мир.

Она была как та Красавица из сказки матери. И она ждала своего Героя, чтобы тот стал продолжением её воли. Он исполнил её тайный план. Но как и в сказке им суждено расстаться. Потому что их сущность произрастала из общей природы. Потому что они оба проводят свет — но каждый на своём конце ветвей.

— Если тебя это успокоит, то Рождество сегодня, — развеяла она гнетущую тишину.

Застегнув ремни маски, Майло повесил её на локоть и, вскочив, подошёл вплотную к Исе. Наконец-то, она не отстранялась. Наконец-то, она приняла его, приняла себя, когда он в последний раз взял её за руку, как хрусталь прохладную и влажную. По ней не бежали токи живой крови, но растекались токи иные, несущие память — деревенские дети, танцы под солнцем, молитвы в церкви и хлопоты в доме, прогулки у озера и бег сквозь леса, — их радость и горе, их истину и ценность.

...о, как я рад, что ты мне их показала...

Финальный штрих, и его болезнь будет дочиста стёрта с Серебряного озера.

Майло поцеловал руку Исы и прошептал:

— Благодарю тебя. Процветай и властвуй, хозяйка Хопеаярви. Больше я тебе не нужен.

Лёгкие капли навернулись на глазах Исы и воспарили, словно пузырьки под водой.

— Ты всегда нужен, Вестник Майло. Хопеаярви всегда будет радо тебе.

Снова. Снова это чувство. Чем дольше он задерживается, тем больнее. Терзаться — значит, жить.

Он заберёт эту боль с собой.

— Прощай, — отпустил Майло руку и размашистым шагом отправился прочь.

Не оглядываясь. Только вперёд. Навстречу другим нуждающимся.

— До встречи, — слышал он её ответ, и разорвалась в груди тоска.

...так будет лучше...

***

Кто бы мог подумать, что очередная новая жизнь заведёт его вновь на Серебряное озеро. Был тогда конец 1670-ого, а теперь конец 2017-ого. Временами он грезил о нём, когда печаль овладевала им заново, когда свежая боль пробивала ему сердце или лёгкие... или что-нибудь ещё. Снова и снова его вели за собой дерзкие мечты, но они давным-давно перестали казаться ему собственными. Все его поступки связаны с тем, чтобы другим было хорошо, чтобы другие были счастливы. Он не более чем проводник.

Но этот день был призван осчастливить его и только его.

Без оглядки на былые потери Майло вышел из карельских лесов и как мальчишка выбежал на морозный берег. Как и много-много лет назад, он пришёл сюда после долгих битв, но то были битвы с заражёнными тьмой душами, потерявшими путь на грани. Нет, не его болезнь омрачила их разум, но он знал, как их очистить. Ему пришлось бы проделывать то же самое, будь он сам источником бед.

Как чувствовал: кто-то заразил Хопеаярви новой скверной. Но озеро успели исцелить и без его содействия.

Майло ступил на лёд, и под ногами пугливо разбежались трещины. Он зашагал дальше и дальше, и трещины одна за другой расходились вдоль поверхности. Прыгнуть бы да провалиться на дно со всей скоростью падения. Но он не стал этого делать. Прежде всего он хотел бы встретить Ису... если Небеса до сих пор не забрали её к себе.

— Принимайте гостя! — раскинул он руки. — Я вернулся!

То тут, то там, словно по его команде, замерцали надо льдами золотые сферы. Северный ветер сбросил с плеч его волосы. Трещины под ногами очертились светом. Хопеаярви выглядело точно таким же, каким он видел его в мечтах, рваных снах, несбывшихся жизнях. Как же он жаждал добраться досюда! Как часто он стремился сюда, и как упорно судьба сводила с дороги! Как же он скучал...

И вышла к нему новая хозяйка озера. Тоже улыбка, запечатавшая скорбь. Тоже светлые волосы, заплетённые в косу, только без лент. Да и одежда совсем иная, соответствующая новейшему времени — кожаная куртка, джинсы да клетчатый платок на шее. Но обратилась она к нему, словно видела его много-много раз, словно он старый друг семьи:

— Мы не знакомы. Но озеро поведало мне о тебе. Ты знал бывшую хозяйку!

— Полагаю, что знал, — усмехнулся Майло. — Выходит, теперь это ты — самая сильная душа Хопеаярви, не так ли?

— Думаю, что так, — скрестила она ноги на весу. — Меня зовут Астра. А ты у нас...

— Можешь звать меня Майло. Озеро и так выдало бы тебе моё имя.

Услышав это, Астра поставила кулаки в бока и с ребяческой наглостью отвесила ему колкое замечание:

— Да! Озеро поведало мне, что ты отравил его свет во время своего... предыдущего посещения. Кое-кто тоже отравил его совсем недавно, и оно едва оправилось. Не вздумай мне тут повторять!

Майло и бровью не дрогнул.

— А что же оно ещё сказало? Не показывало ли оно тебе, чем именно обернулось то отравление? — и на этом он улыбнулся ей вызывающе.

Астра призадумалась, сложив руки на груди, и её лицо быстро смягчилось.

— Ты играешь с огнём. Скачки во времени опасны. Но тебе повезло, мир любит твои старания.

...я так не думаю, иначе бы меня здесь не было...

Пять веков прошло. Смерть за смертью. Жизнь за жизнью.

...нет, именно поэтому я здесь...

Если бы «мир не любил его», выражаясь словами Астры, он бы бродил бесцельно тающим призраком, пленённым внутри ходячего трупа. А у него была цель. Много целей. Они и поддерживают его долгий, непростой жизненный путь.

А ещё он не мог отделаться от чувства, что он бывал здесь совсем недавно. Дежавю? Или же кто-то ещё играл со временем, а он стал частью этой игры?

Надо вспомнить. Он помнит всё. Озеро тоже помнит.

Но это не столь важно, в отличие от самого факта того, что Хопеаярви и по сей день служит источником света и убежищем для душ. Это прекрасно. Ничто не прошло напрасно.

Возможно, ему позволят ещё разочек...

— Эй, ты здесь? — Астра щёлкнула пальцами перед лицом Майло.

— Да-да, я здесь, — посмеялся он. — Я здесь...

Майло уселся на льду, скрестив ноги, и мечтательно всмотрелся в горизонт.

— Покажешь мне свою обитель?

— Наш тайный дом? — усмехнулась Астра. — Встань на табуретку и расскажи стишок! Вместо конфетки получишь красивое кино!

— В честь Рождества? Увы, я опоздал для этого.

— Чего? А, ты про католическое! Так ещё православное скоро, так что давай! Выступай! — и вот она совсем повеселела, сбросив оковы чопорности. — Шучу-шучу. Озеро знает, что ты хороший.

— Я не отказываюсь. Я могу спеть, если хочешь, — как кот зажмурился Майло.

...на берегах любили петь, поют до сих пор, струны, смычки, крики, музыка поддерживает здесь свет, как поддерживает мой свет вода...

— Ну давай, — подначила Астра и лопнула в ладоши.

Почему ему в голову пришла именно та песня, которую он пел инуитке... Или же она была чукчей? Трудно сказать. Внутренний свет затрепетал в груди роем бабочек. Нечего стесняться. Здесь только он и миры, которым он служит.

Майло затянул песню, и воды откликнулись. Сотни солнечных зайчиков запестрели на границе неба и озера. Поначалу неуловимые глазом, но затем яркие и красочные, словно мазки художника, протянулись между облаками нити судеб, которые ткали ковёр прошлого и расписывали его будущим. Лёд окончательно треснул вокруг Майло, стрельнув крошками, но он упорно сидел на получившимся островке.

Когда он закончил, озеро звенело от беспричинной радости, будто хор колокольчиков. Астра присела рядом, как и он любуясь волшебным пейзажем. Чувствовалось, она совсем новая хозяйка, ей тоже любопытно, не наскучили ей местные чудеса.

Незачем пока нарушать тишину. Вопросы и просьбы к ней он оставит на потом. Пускай поёт Серебряное озеро, превращая момент в бесконечность.

Начинался новый год...

И новая жизнь.