Водяниха

— Поцелуй меня, — раздался звонкий девичий голос.

Степан обернулся. Девушка сидела у самой воды и улыбалась. Светлые волосы были распущены, кожа белая как первый снег, губы бледные до синевы, а глаза-омуты большие, страшные.

— Поцелуй, — снова попросила она.

Степан попятился, упёрся спиной в ствол старой ивы. Девушка засмеялась и встала. Подол её рубахи опустился в воду, намок. Она пошла к Степану, медленно переступая босыми ногами.

— Тогда я сама тебя поцелую, — сказала она и озорно улыбнулась.

Степан хотел убежать, но ноги словно вросли в землю, спутались с корнями ивы. Девушка подошла, провела рукой по его щеке. Рука её была холодной, неживой. От неё пахло талым снегом. Степан сглотнул и, кажется, совсем перестал дышать.

— Колючий, — сказала она, проведя пальцем по рыжеватой щетине на лице Степана.

Из этой щетины Степан пытался вырастить полноценную мужскую бороду, но пока получалась только торчащая во все стороны щётка.

— Как зовут тебя, сероглазый? — спросила она.

— Степан, — хрипло прошептал он.

И тут же пожалел об этом. Нельзя называть нечисти своё имя.

Надо было сказать обережные слова, чтобы русалка испугалась, ушла в воду. Но от страха все мысли перепутались. Кружилась голова. Преодолевая слабость, он попытался отодвинуться от девушки, но шершавый ствол ивы за спиной превратился в бесконечную стену. Надо было перекреститься, прогнать морок. Но руки налились тяжестью, не поднимались. Пальцы не складывались в щепоть, а слова молитв вылетели из головы.

— А я Марья, — кивнула она. — Я утопла в этом озере. Давно. Бог не принял мою душу. А Водяной пожалел, позволил мне быть русалкой. Теперь я тут живу. На дне у Водяного богатства несметные. Сколько хочешь золота и жемчугов. Только тяжко там без солнца, без песен. Тоскливо. А ты красивый. Крепкий. Вон какие плечи широкие, за такими, как за камнем. А волосы мягкие, словно цыплячий пух. Пахнет от тебя полем. Землёй. Солнцем. Живые все так пахнут. Не бойся ты так, я тебя не съем! Рубаху тебе невеста вышивала? Рукодельница! Крестик к крестику.

Бледные губы русалки растянулись в улыбке, обнажая белые зубы. Она провела пальцем по вышитому красным крестиком вороту нарядной Степановой рубахи.

Светлело небо скорым рассветом. Пахло отгоревшими кострами, через которые молодёжь прыгала ночью. С озера потянуло свежестью. Чей-то венок медленно плыл по воде. Над ним замерла на мгновенье синекрылая стрекоза. Жизнерадостно закричал петух в селе. Всё вокруг было наполнено жизнью. А рядом со Степаном во всей своей непостижимой красоте стояла смерть.

На Купалу парни и девушки из Андреевки собирались у Марьина озера. Разводили костры, пускали венки по безмятежной водной глади. Гадали на будущее, да загадывали себе счастье.

Говорили, что в озере живёт Водяной. Дно было глубоким, илистым, опасным. Поэтому ночью в воду не заходили. На Купалу нечисти всё можно, за пятку схватит и на дно утянет. Или русалка любовью своей с ума сведёт.

Что только бабы не придумают, чтобы детей пугать. Степан смеялся. А надо было слушать. Теперь стоит ни жив ни мёртв и не может сморгнуть, отвести взгляд от её лица.

— Какой ты не ласковый, — упрекнула русалка. — Не нравлюсь тебе?

Тело у неё ладное, налитое. Волосы ниже бёдер лились медовым золотом. Рубаха на ней из богатой тонкой ткани. Словно соткана из лунного света. Мелким жемчугом расшита и белым шёлком. Глаза у русалки голубые, яркие, как ранневесеннее небо. Краше девки Степан отродясь не видел.

Только холодно от её прикосновений было так, что стыло сердце. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Долго, крепко. Жизнь потекла из Степана, похолодели руки до боли под ногтями. Губы Марьи порозовели, на щеках проступил румянец.

— Приходи завтра, — сказала она, отпуская его. — Ждать тебя буду. Только ночью приходи. Больше мне не разрешат по светлому на берег выйти. Придёшь?

Степан кивнул. Русалка повернулась и пошла в воду. Она поймала плывущий венок, надела на голову. Степан так и стоял, боясь шевельнуться, пока вода не сомкнулась над русалкиной головой. Не выйти замуж той, что пускала в озеро этот венок.

Ива отпустила его. Вода в озере отражала небо и кудлатое белое облако. Птицы затеяли шумную возню в ветвях. Поднявшееся солнце обещало жаркий день. Мир снова стал безопасным.

Степан не мог отвести взгляд от того места, где Марья погрузилась в воду. Он медленно пятился, спотыкаясь и падая. Вставал, снова пятился.

Вдруг на водной глади громко плеснула хвостом крупная рыба. Поднялись брызги, пошли по воде круги. Степан очнулся, побежал, сдерживая рвущийся из горла крик.

Белёные мазанки Андреевки, окружённые плетнями и огородами, неслись ему навстречу. Надо только добежать до дома, и морок потеряет свою силу. Надо только добежать!

Он добежал. Перепрыгнул низкий порожек, хлопнул в сенях дверью так, что полынный веник, прислонённый к стене, упал на пол.

«Полынь! Надо было сказать «полынь»! Русалки боятся её. Хрен да полынь, плюнь да покинь», — запоздало вспомнил он. В хате было тихо. Горько пахло тысячелистником. Степан прошёл в комнату.

Тётка Ульяна сидела на лавке у окна и вязала собранные лечебные травы в пучки. Иванова ночь превращает любую траву в лекарство. Ульяна собрала целый мешок и теперь перебирала растения. Хватит на зиму.

Сквозь щель в закрытых ставнях падал на пол солнечный луч, плясали в нём пылинки. Жужжала, билась о стекло муха.

Тётка посмотрела на Степана долгим, внимательным взглядом. Её худые руки, тёмные от загара, продолжали сортировать растения.

— Чёрт за тобой гнался? Чего так бежал? — спросила она.

— Надо было, вот и бежал, — огрызнулся Степан.

Набрал из ведра, стоявшего у печи, полный ковшик воды и стал жадно пить, проливая мимо рта. Тётка покачала головой.

— Жениться тебе надо. Может, дурь поутихнет, — проворчала она.

— Женюсь, когда моя невеста народится. Пойду кур кормить, — ответил Степан, стараясь не смотреть на неё.

— Кормила уже. Садись, сам поешь. — Она встала, пошла к печи. — Каша ещё не остыла. Садись.

Степан помотал головой. Ушёл в свою комнату за цветастой занавеской в дверном проёме. Сменил нарядную рубаху.

— Штаны мои где? — крикнул он. — Постирать забрала?

— Ох, — всполошилась тётка. — Принесу сейчас. Забыла в огороде.

Степан услышал, как стукнулась о стену распахнутая дверь. Вскоре тётка просунула штаны за занавеску. Пахнуло нагретой на солнце травой.

— Что они в огороде делали? — спросил Степан.

— Так, над огурцами потрусила, чтобы завязывались дружно. Верное средство. Надо потрусить штанами, в которых неженатый парень по девкам ходил над огурцами. Будет хороший урожай. А я видала, как ты миловался с Наташкой за огородами, — стала объяснять тётка. — Ты если надумал сватов к Наташке слать, заранее скажи. До того, как её братья тебе ноги-руки переломают, за то, что ты их сестру тискал. Хоть бы за озеро увёл, а то на глазах у всех! Срамота!

Степан натянул штаны и вышел во двор. Дом казался тесным, давил стенами и низким потолком. Спорить с тёткой по поводу штанов не стал. Да и Наташку обсуждать не хотелось. Не до того.

— Стой! — крикнула вслед Ульяна. — Возьми-ка, цыплятам дай.

Она вышла на порог и протянула ему миску с рублеными яйцами и зелёным луком. Степан взял миску и направился на скотный двор. Цыплят держали в сарае, огородив их, чтобы не разбежались по двору. Степан высыпал им яйца, собрал остатки с миски пальцами и съел. Цыплята с писком устремились к еде.

Степану казалось, что Ульяна знает о русалке и ждёт, что он расскажет о ночном приключении. И от этого было стыдно, кровь раскрашивала щёки, а за грудиной муторно ворочалась тревога. Пойти ночью к озеру? Что, если русалка утащит его в воду? Но ведь в этот раз не утащила. Марья была красива бесовской, опасной красотой. И тело Степана тосковало по её ледяной близости.

Тёткин дом стоял на окраине Андреевки. Низким плетнём граничил со степью. По-над забором плотной колючей стеной рос шиповник. По углам на палках висели коричневые глиняные горшки, призванные отгонять нечисть и беду от дома.

Разнотравье каждый год старалось отвоевать себе часть огорода, обильно засыпая его семенами. Но Ульяна ревностно следила за порядком в своём хозяйстве и Степана приучала к этому с ранних лет.

Степан взял мотыгу и пошёл в конец огорода. Беспокойство не отпускало. Надо было что-то делать. Бежать. Кричать. Рассказать кому-то о русалке. И в то же время он знал, что не сможет — должен молчать. Словно её поцелуй запечатал его губы.

Он яростно выпалывал сорняки, иногда бросая быстрый взгляд в сторону озера. Низкий плетень, казалось, разграничивал привычное житьё, и опасное предрассветное происшествие, был тем самым обережным кругом.

Жёлто-зелёное травяное море растекалось по земле до самого горизонта, скругляющегося как край миски. Вдалеке были видны ивы, растущие по берегу озера. А в озере была она. Марья. Утопленница. Идти к ней ночью? Что может быть глупее? Унёс ноги и ладно.

В полдень Ульяна пришла в огород. Остановилась среди грядок, оперлась на палку.

— В хату иди, полдень уже, — сказала она. — Вон как жарит, как в аду.

— Не устал, поработаю ещё, — отказался Степан.

— Иди, говорю. Полудница гуляет. Прибьёт или покалечит. Иди.

Степан вздохнул и поплёлся за тёткой. Полудниц он не боялся. Нет их. Поп говорил, что это бабьи выдумки. Но вот Ульяна долго раздумывать не станет, огреет палкой так, что долго сидеть не сможешь. Он умылся во дворе, поел щей и пошёл подремать на сеновал пока спадёт жара. Не хотел разговаривать.

— Чувяки обуй! Натащишь грязи в хату босыми ногами, — крикнула ему вслед Ульяна.

Остаток дня Степан занимался хозяйством. Не давал себе лишней минуты, чтобы думать о глазах-омутах. Тётка ворчала.

В Андреевке у неё не было родни. Не по своей воле приехала она сюда совсем юной девушкой. Сын местного кузнеца Васька был той весной на заработках в большом селе Дивное, что на Царицынском тракте. Там по пьяному делу снасильничал местную девку. Казалось бы, что за беда? Не убудет с неё. Но за девку вступилось всё село. Ваську били, пока тот не согласился жениться. Там же и обвенчали. Оказалось, Ульяна — сирота. Грех обижать того, у кого заступника нет. Вот и заступились всем селом.

Домой Васька приехал опухший, синий от побоев. С молодой женой. Мать его, как увидела сына с невесткой, заголосила, словно ей на двор гробы привезли с покойниками. Кричала, пока отец Васькин не отвесил ей подзатыльник и не погнал в хату.

Ульяна оказалась работящей и тихой. Опустит глаза в пол и молчит. Что прикажут по хозяйству, всё сделает. Свекровь помыкала ею, как хотела, мстила. Васька спать ушёл на сеновал, не прикасался к жене. Злился. Свёкор не вмешивался. Смотрел на Ульяну масленым взглядом, не заступался за неё и сына к порядку не принуждал.

А через месяц Васька помер. Сгорел от лихорадки за три дня. Следом отец его с матерью и сёстрами малолетними от той же болезни скончались. Ульяна осталась одна. Переоделась в чёрное, завесила иконы кружевной занавеской. Глаза больше не опускала, говорила громко. Соседкам дерзила, не привечала. Высокая, худая, с пронзительным взглядом беспокойных чёрных глаз, она быстро снискала себе славу деревенской ведьмы и не возражала против этого. И что с того, что молодая? Ведьмовство ведь не от старости появляется.

Бабы долго шептались, что к Ульяне Огненный Змей тешиться приходит. Мол, иконы завесила, потому что нет там никаких икон, а дыра специальная для нечистого. Через эту дыру Змей каждую ночь в хату влетает. И уж такое там с молодой вдовой вытворяет, что спаси и сохрани!

Степан эти слухи в детстве проверял, но дыру в стене не нашёл. Образа за занавеской стояли. Те, которыми Васькиных родителей благословляли, когда они венчались: Богородица с младенчиком и Спаситель.

Ещё бабы в Андреевке шептались, что Ульяна дочь богатого цыгана или лесного колдуна. Васька обидел её, и за это вся семья померла. Откуда только сплетни эти берутся? Бабы брешут, а ветер носит.

Ульяна всё знала о травах и болезнях. Селяне удивлялись, что с такими знаниями она свою семью не спасла, но вопросов не задавали. Ходили к ней лечиться, гадать, порчу выводить. Она не отказывала. Женихов привораживала, а потом от них же невест отвораживала, если будущая свекровь в ноги падала и слёзно просила. Могла скотину лечить, домового задобрить, гулящего мужа жене вернуть. За это всегда были они со Степаном сытыми и одетыми.

Даже поп не возражал против её заговоров. Местный батюшка страдал ячменями на глазах. Ульяна грозила ячменю кукишем, шептала заговоры вперемежку с молитвами, плевала в больной глаз, не скрывая своего удовольствия.

— На что позавидовал в этот раз, раб Божий Алексий? — ухмыляясь, спрашивала она попа, с трудом открывавшего воспалённый глаз.

— Да на петухов. Славные петухи у Семёна-плотника, — поп крестился, виновато вздыхал.

— Какие у него петухи? Баба его только и способна, что рожать каждый год. Хозяйство никудышное. Петухи — недокормыши облезлые, — ворчала Ульяна, заваривая травы. — Вон у меня петухи и то лучше. Если нужно, уступлю недорого. Уж такие петухи, всем петухам петухи! А как орут утром. Заслушаешься. Первые просыпаются.

— Да не на тех позавидовал. На крышу он поставил двух петухов, они от ветра крутятся. Красота, — вздыхал Алексий, раскрывая глаз до возможных пределов, чтобы болезнь лучше разглядела знахаркин кукиш.

Ульяна трижды плевала через левое плечо, держа руку с чудодейственным кукишем напротив больного глаза и шептала:

— Ячмень, ячмень,
С меня дуля, с тебя очи!
Сиди не на глазу, а на пне,
Не на человеке, а на звере.
Иди, ячмень, на ветер буйный,
На море синее,
Куда людская нога не ступает,
Где зверь лесной не гуляет.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Алексий размашисто перекрестился. Был он невысокого роста, зато объёмист в обхвате. Ульяна, качая головой, советовала батюшке чаще поститься, чтобы поберечь колени. Но Алексий только вздыхал, бормоча что-то про слабость человека и любовь к пампушкам с мёдом.

— Дома сваришь яйцо, — поучала Ульяна.

— Куриное? — уточнил поп.

— Петушиное, — раздражённо ответила знахарка. — Желток в землю зароешь, где воды много. Пусть гниёт твоя болезнь. А белок пока горячий приложишь к глазу. Пусть болячку вытягивает. Потом будешь промывать отваром. На, держи. Не обожгись. И не завидуй чужому добру, а то ослепнешь.

— Ты бы, Улечка, мазь бы мне какую дала, — жалобно попросил поп. — Чтобы борода гуще росла. А то сама видишь беда и непотребство, — Алексий вздохнул, поглаживая тощую бородёнку.

— Не в бороде честь, борода и у козла есть, — отказала ему знахарка. — Иди, батюшка, молись за меня и Стёпку.

Поп строго запретил прихожанам называть Ульяну ведьмой. Не по статусу ему, человеку духовному у знахарки помощи просить. Но как ведьму ни назови, ведьмой она и останется.

Степана подбросили ей на порог младенцем. Родился он поздней осенью. Мать оставила его на ведьмином пороге дождливой холодной ночью. Ульяна приняла ребёнка. Кто была его мать, Степан не знал. А Ульяна знала. Наверняка знала. Но молчала, как Степан не пытал. Заботилась о нём, как умела, но мамой называть себя не разрешала.

Тётка всё про него понимала. Стоило ей только посмотреть ему в глаза, и тайну уже не сохранить. Поэтому и боялся Степан оказаться рядом с нею, делал вид, что очень занят работой.

В дом Степан зашёл, когда на землю опустилась ночь. Ульяна молча собрала поесть. Убавила огонь в керосинке. Накрыла на стол.

— А Водяной есть? — спросил Степан, усевшись на лавку. Сил молчать больше не было.

— Есть, — ответила тётка.

Она подвинула к нему миску с остывшими оладьями. Налила из кувшина молоко. Развешенные по стенам травы наполняли комнату душным степным ароматом. Жалобно замяукала под столом кошка, выпрашивая сметану.

— Брысь, — отказала ей Ульяна.

— А Бог? — спросил Степан, поливая оладьи сметаной.

— И Бог есть, — ответила Ульяна. — Крестик-то твой где? В огороде обронил?

Степан провёл рукой по шее. Обожжённая солнцем кожа зачесалась. Шнурка, на котором он носил крест, не было. Вспомнилось, как русалка водила ледяным пальцем по вороту его рубахи. Щёки вспыхнули жаром. Степан ниже опустил голову.

— Ага, в огороде потерял. Поищу завтра, — смущённо сказал он. — А ещё кто есть? Мокошь тоже есть?

— Все есть, — тётка нахмурилась. Села за стол напротив Степана. Тусклый свет лампы падал на её лицо, заостряя и без того тонкие черты.

— А кто сильнее?

— А кого кормишь, тот и сильнее.

Она уставилась на Степана. Как будто ждала главного вопроса. Как будто знала, что этот вопрос есть.

— Чем кормишь? — Степан сделал вид, что очень увлечён оладьями.

— Верою своею кормишь. Кому больше веры, тот и сильнее. Если сильно веришь, то сам становишься тем, в кого верил. В Бога верил — Богом станешь. В чёрта верил — чёртом будешь. Потому что все они не на небе, не под землёй, а здесь, — она ткнула пальцем его в грудь. — С чего вдруг спрашиваешь?

— Да так… Вот смотрю, ты у Мокоши просишь защиты. Иконы завесила. А когда мази готовишь — Деву Марию вспоминаешь. Мешанина какая-то. Поп к тебе ходит. Ему вроде грех, а мази твои ему помогают. Ночью на озере, говорят, русалку видели. Марью. Я думал, врут, что там когда-то девка утопла. Думал, сказки рассказывают, чтобы детей пугать, — неожиданно для самого себя сказал Степан и даже вздохнул от облегчения.

— Кто видел? — насторожилась Ульяна.

— Да Колька Федулов. Ох и орал от страху, — Степан натужно засмеялся. — Подлей молочка.

— Ты Кольке скажи, чтобы к озеру не ходил. Русалка, если кого приметила, не отстанет. Будет тянуть к озеру, пока всю жизнь из него не высосет. Пусть ко мне придёт за оберегом. Или тебе дать, передашь? — спокойно спросила тётка, наливая Степану молоко.

— Передам, — кивнул Степан, пряча глаза.

— К озеру не ходи, понял? Ставни ночью не открывай и в окно не смотри, — строго приказала она. — Крест завтра найди.

— Да я-то чего? Не ко мне же она приставала, — преувеличенно возмущённо ответил Степан.

— Кольке передай, — сказала Ульяна.

— Да понял я. Ты бы вареников налепила с вишником. Вон ветка молодая в этом году какой урожай дала. А ты говорила пустоцвет, — перевёл разговор Степан.

— Доедай, спать пора. Собери завтра вишню, будут тебе вареники.

Дальше ужинали молча. В раскрытую дверь текла с улицы прохлада, трещали сверчки. Тонко запищал комар у Степана над ухом. Степан прихлопнул его, размазав кровь по щеке. Ульяна убрала со стола, выгнала на двор кошку и закрыла на щеколду дверь.

Спал Степан беспокойно. Сквозь сон казалось ему, что Марья стоит за окном. Полная луна светит ей в спину, превращая в тёмный силуэт. Она смотрит в его окно и ждёт, когда он откроет глаза. Марья что-то говорит, но голоса её неслышно.

Ульяна укрывает его своим платком и громко шепчет: «Водяница, лесовица, шальная девица! Отвяжись, откатись, в моём дворе не кажись! Тебе тут не жить, не быть. Степан златой крест целовал, ему с тобой не водиться, не кумиться. Ступай в озеро глубокое, к водяному хозяину. С ним тебе жить, с ним тебе спать, а Степана крещённого тебе не видать».

В больших синих Марьиных глазах блестят слёзы.

В хате душно. Навязчиво пахнет какой-то травой. Хочется распахнуть двери, впустить воздух. Но Степан боится откинуть покрывало и встать, оказаться беззащитным перед синим взглядом. Во сне прозрачная гладь озера смыкалась над его головой, и он видел розовое рассветное небо сквозь воду. На грудь наваливалась тяжесть. Его крик тонул вместе с ним то ли в озере, то ли в Марьиных слезах.

Ульяна намотала на его запястье красную нить. Её чёрные глаза казались огромными. Слышно, как за окном рвёт ставню ветер. Ветка ореха стучит по крыше. Воет-плачет поднявшаяся буря. Громыхнуло небо, вспыхнуло золотой зарницей у горизонта.

Ульяна завязывает узелки на красной нити приговаривая:

«Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого.
Иду я не одна, иду я с Богом.
За спиной моей — ангелы,
Передо мной святые кресты.

Русалка-девица, водяная сестрица,
Чтоб тебе Степана не видеть,

Чтоб тебе Степана не слышать,
Ни в полдень, ни в полночь, ни на заре.

Иди ты, русалка, в своё озеро,
В омут чёрный, в лес дремучий,
Где ветры воют, да трава не растёт,
Где свет Божий не сияет.

Там тебе место, там твой покой,
А от раба Божьего Степана отстань навек,
Слово моё крепко, дело моё лепко.
Ключ, замок, язык. Аминь».

Марья за окном заламывает руки, ветер треплет её волосы, бросает их ей в лицо. Мечется луна между облаков, горит желто и страшно, как кошачий глаз. И озеро подступает к хате со всех сторон. Вот оно уже бьётся волной за окном. Запах трав в доме мешается с запахом болотной сырости. Степан тянет на лицо покрывало, старается спрятаться. Но ничто не может его спасти. И чувство безысходности сжимает сердце.

Крик петуха разбудил Степана. Он вынырнул из ночного кошмара. Кровь шумела в ушах, голова кружилась. С трудом поднявшись с постели, словно после тяжёлой болезни, Степан вышел на улицу. Он долго сидел на порожке, не мог надышаться. Волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, руки дрожали.

Тётка выгнала корову в стадо и кормила птицу на скотном дворе. Гоготали гуси, орал петух. Старая Кутя повизгивала, выпрашивая свою миску еды. Привычные звуки и запах скотного двора успокоили колотящееся сердце. Это был всего лишь дурной сон.

Серая кошка пристально смотрела на Степана из кустов.

— Брысь! — прикрикнул Степан и бросил в кошку камешком.

Он не пойдёт к озеру. Никогда больше не посмотрит в его сторону. Какая может быть любовь с русалкой? Она ведь мёртвая. На запястье он обнаружил красную нить, завязанную на несколько узелков.

— Не снимай, — строго приказала Ульяна.

Степан вздрогнул от неожиданности, поднял голову. Тётка стояла перед ним в мятой от сна рубахе и фартуке, который она держала за край, не позволяя вывалиться оттуда огурцам. Нечёсаные с ночи волосы были перевязаны белоснежной косынкой.

— Ночью буря была? — спросил Степан, с трудом ворочая языком. Во рту пересохло.

— Буря. Воробьиная ночь. Черти воробьёв считают, а Бог нечистиков молниями бьёт. Ударит по чёрту молнией и помрёт чёрт. А если второй раз в него молния попадёт, то воскреснет нечистый и спрячется под корягой. А Бог сердится, ветер разгоняет, тучи сталкивает. Вот и буря. Всех бьёт: русалок, ведьм, чертей…

— Тебя не убил, — улыбнулся Степан.

— А меня, значит, не за что. Не снимай! — строго сказала она и пошла в дом.

— А я смотрю от моих штанов огурцы лучше, чем от навоза растут, — пошутил ей вслед Степан.

Потянулся жаркий летний день. Идти к озеру или нет?

Когда круглое оранжевое солнце коснулось своим краем горизонта, готовое провалиться под землю, в душе Степана снова разлилась тревога. Марья будет ждать. Он обещал. Да что она может сделать ему, сильному парню? И крестик надо бы найти. В том, что он не в огороде потерялся, Степан был уверен.

Он открыл ворота, ожидая, когда войдёт корова, медленно ступая и раскачивая выменем. Ульяна с ведром пошла в коровник. Гуси затеяли вечернюю перекличку, хлопая крыльями. Над селом поплыли запахи еды, скошенной травы и полыни, обильно растущей везде, где до неё не дотянулись хозяйские руки. Разогретая летней жарой земля отдавала тепло, обещая душную ночь.

Он не пойдёт к озеру. Глупо держать обещание, данное нечисти. Опасно. Да и зачем? Целоваться ему, что ли, не с кем? На селе для этого живые девчата есть. И любить умеют крепко, и губы у них горячие. Вот, хотя бы Наташка. Чем не невеста? Сдобная, мягкая, как пасхальный кулич.

Степан закрыл ворота и пошёл по тропе к озеру, срывая на ходу веточки полыни. Русалки боятся полынь. Он натолкал горьковато пахнущих веточек полный карман. Да она может, и сама не придёт. Иванова ночь закончилась, русалки должны сидеть в озере.

Ивы тихо раскачивали ветвями-косами. В озере шумно плеснула хвостом рыбина. Луна уставилась в воду, любуясь своим отражением.

Марья сидела у воды. Она тихо пела грустную песню, и сердце Степана сжалось такой тоской, что захотелось обнять её, прижать к себе и долго гладить по волосам. Пока её горе не утихнет. Он вытряхнул из кармана собранную полынь. Сорвал с руки нить-оберег.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала Марья. — Я скучала. Прошлой ночью я приходила к тебе, но ты спал. Ты поцелуешь меня?

Степан подошёл, сел рядом, запустил пальцы в её волосы и прижался губами к её губам. Холод потёк по жилам, заволокло липким туманом голову, и мысли остановились. Наступила полная тишина. Луна слепила, разрастаясь на чёрном небе.

— Стёпушка, — прошептала Марья. — Забери меня из озера. На землю хочу, к солнышку. Любить хочу. Забери.

Она обхватила его лицо ладонями и покрывала короткими, холодными как льдинки поцелуями.

— Как же я заберу тебя? — удивился Степан. — Ты ведь русалка.

— Полюби меня. Замуж позови. Батька добрый, он отпустит, — шептала Марья. — Полюби!

— Батька? — не понял Степан.

— Водяной. Он добрый. Как отец мне. Он принял меня, когда я утонула. В доме своём поселил. Жемчугами одарил. Обещал, что горе моё пройдёт и я буду счастливой. А горе не проходит. Я ведь от несчастной любви утопилась. Жених мой другую полюбил, разбил моё сердце. Свадьбу с ней сыграл. А я пришла сюда и в воду бросилась. Полюби меня, — просила Марья.

— Люблю, — согласно прошептал Степан, укладывая Марью в сочную траву и задирая ей рубаху.

Перед рассветом Марья ушла в озеро. Степан долго сидел и смотрел на воду. Поднявшееся солнце отогрело его замёрзшее тело, разогнало туман в голове. Степан вдруг ужаснулся, осознав, что произошло. Он не помнил, как шёл к озеру. Как будто спал, пока ноги несли его к Марье в объятия. Не понимал, как согласился на ледяные ласки, почему не испугался и не убежал.

Надо попросить у тётки другой оберег. Надо признаться, что это его морочит русалка. Но день прошёл, и Степан снова шёл к озеру, срывая по пути горькие веточки полыни. И снова кровь стыла в жилах от Марьиных поцелуев. А сердце замирало от мольбы: «Полюби меня!»

Прошла неделя. А может, две. Степан жил две жизни: одну обычную дневную, вторую ночную, страшную. Тётка промолчала, когда заметила, что Степан снял красную нить с руки. Дала ему оберег «для Кольки» и посмотрела в глаза. Словно хотела в душу заглянуть. Он опустил голову.

Оберег Степан закинул в степь, когда шёл к своей русалке. Он похудел, глаза его обвели тёмные тени. Когда-то высокий, плечистый парень сгорбился, а в светлых, отливающих рыжиной волосах появилась проседь. На селе стали обзывать шатуном. Тётка шептала над ним заговоры, просила Мокошь о помощи, молила Богородицу. Степан клялся себе, что больше никогда не пойдёт к Марье. Но стоило солнцу провалиться за горизонт, и он снова шёл по тропинке к ивам, хранящим тайны озера.