Военный следователь

Глава 1

Завтра у Шубина хороший день. Во-первых - воскресенье. Во-вторых, день рождения. Ну и, наконец, долгожданная возможность отдохнуть на природе, в теплой компании.

Татьяна, жена следователя Худякова - подпольная кличка Студент, замариновала мясо для шашлыков. Данилов, помощник прокурора, достал где-то несколько бутылок "Гурджаани".

Выбраться всем коллективом на природу решили уже давно. Наметили пикник на позапрошлое воскресенье. Утром Данилов и Шубин пришли к Студенту домой, в условленное время подъехала ПКЛка (передвижная криминалистическая лаборатория- гроб на колесах на базе грузовика ГАЗ-66). Однако по приказу шефа шофер Коля повез всех вместо леса на место происшествия. И угораздило же солдатика уйти ночью из части, прихватив автомат с двумя магазинами. В таких случаях все дороги и вокзалы перекрывали войсковые и милицейские патрули.

Особого смысла заявляться в часть всей прокуратурой не было. Там и так было полно начальства различного калибра - политотдельцы, особисты. Но шефа хлебом не корми – чуть что, поезжайте на выезд всей гурьбой, особенно в выходные.

И в прошлую субботу все планы на отдых разлетелись вдребезги. "Рейнджеры" из военно-строительного отряда порезали в драке паренька из соседней деревни. Обычная разборка между местной шпаной и хулиганьем, собранным со всего Союза в стройбат министерства мелиорации. Тогда Шубин, Данилов и Студент перетряхнули весь отряд. Одного из "бойцов" опознали потерпевшие. Вычислить же остальных и установить, кто бил ножом, было уже делом техники. Но еще два выходных - долой.

"Ну да ладно, - размышлял Шубин, развалившись перед телевизором на взятой со склада солдатской койке, - Бог с ними со всеми. Эх, взять бы волю в кулак и хоть один вечер не вспоминать о службе".

Показывали программу "Время". После того как Шубин подсоединил к купленному в комиссионке старенькому "Темпу" стационарную антенну, изображение на экране стало вполне сносным.

Диктор на экране изрекал скучные истины.

"Пущена в строй третья линия..."

"Трудящиеся Донбасса самоотверженным трудом..."

"Бастуют английские шахтеры, в выступлениях которых все чаще прослеживается недовольство существующим общественным строем..."

"Беспрецедентный рост безработицы в США..."

Сколько себя Шубин помнил, столько английские шахтеры выражали недовольство существующим общественным строем, а безработица в США все росла.

В конце передачи, как всегда, зазвучал поднадоевший оркестр Поля Мориа с прогнозом погоды на завтра: солнечная, двадцать три-двадцать пять градусов тепла, - просто рай!

После "Времени" по второй программе пошла очередная серия длиннющего телефильма. Шубин попытался вникнуть в переживания парторга колхоза, разрывающегося между новым свиноводческим комплексом и молодой, гордой учительницей, а заодно страдающего от интриг председателя сельсовета, которому на этой должности совсем было не место. Но мудрый секретарь райкома поставил на место деревенского интригана.

Шубин усмехнулся. Какой абсурд эта экранная жизнь с ее глупыми коллизиями по сравнению со всей той грязью и кошмаром, с которыми он, следователь прокуратуры, сталкивается на работе! Вот из чего надо делать фильмы - фильмы ужасов...

Шубин уселся на кровать и потянулся. Обвел глазами комнату. Третья квартира за шесть лет службы. Убогая обстановка: солдатская койка, несколько расшатанных стульев, тумбочка да телевизор. Комфорт минимальный - так и положено жить вечному страннику, капитану юстиции. Впрочем, Шубин всегда равнодушно относился к домашнему уюту, но порой на душе становилось тоскливо. Особенно, когда в голову начинали лезть неприятные мысли: ему-де уже двадцать восемь, пора бы жить по-человечески, но никак не получается. Скользит по жизни - а зацепиться не за что. События, лица, а минуты радости - по пальцам перечтешь, даже с дорогими сердцу людьми пообщаться некогда.

- Тимофей Сергеевич, звезды от нас так далеко, что их свет достигает Земли через тысячи лет, - раскрывала учительница тайны мироздания своему спутнику, секретарю парткома; она забрела с ним за околицу и здесь должно было состояться решающее объяснение в любви.

- Идиоты,- Шубин поднял тапок и бросил в телевизор - коробка крепкая, привычная, выдержит. Потом протянул руку и щелкнул выключателем. Затем откинулся на подушку и уставился в потолок, перечеркнутый замысловатой, идущей от стены к стене трещиной.

Спать не хотелось. Он поднял с пола недочитанный детектив. С горечью подумал, что в последнее время круг его интересов сузился до предела. Читает в основном фантастику и детективы, да и то с одной задней мыслью: что там за "доказуха" и правильно ли построил допрос инспектор полиции. А куда денешься? Двадцать четыре часа в сутки в голове только очные ставки, осмотры, обвинительные заключения.

Сосредоточиться на чтении не удалось, и он замечтался: "Говорят, грузинское вино нервную систему успокаивает. А шашлык должен быть классный. Мясо-то очень хорошее достали. Интересно, "коты" правильно его замариновали?" ("Котами" Данилов прозвал Студента с женой, поскольку они именовали друг друга не иначе как "котик", "кошечка").

Шубин посмотрел на часы. Полдвенадцатого. Пора спать. Но человек предполагает...

Раздался длинный, бесцеремонный звонок в дверь. У Шубина екнуло сердце от нехорошего предчувствия.

- Шеф кличет всех, - махнул рукой появившийся на пороге Студент. - В зенитной бригаде склад взломали...

Глава 2

- Ну что, братцы, ну-то отдохнули? – осведомился Данилов, заходя в шубинский кабинет - традиционное место сборищ сотрудников, где с шутками и прибаутками проходила раскачка перед очередным рабочим днем.

- Ну-то отдохнули, - досадливо поморщился Шубин.

Это "ну-то" прилипло ко всем от прокурора. Из-за легкого заикания у того выработалась привычка прибавлять к словам междометия. За это он получил кличку Нутото, а разговор подчиненных, передразнивавших его, нередко напоминал дискуссию в дурдоме.

- Удачный у нас выдался вчера денек, - вздохнул Студент, раскачиваясь на задних ножках стула и разглядывая свои тонкие, музыкальные пальцы.

Такого безумия в жизни Шубина еще не было. Третье воскресенье работать на ЧП! А тут еще шеф с его неуемной энергией усложняет все и вся! Три часа добирались до зенитной бригады, всю ночь и полдня просидели там с командованием и особистами, пока прапорщик-завскладом, не сосчитал последний запал гранаты и не сообщил, что все на месте. Поразительно! Как ни крути, а на складе, даже оружейном, хоть чего-нибудь да должно не хватать.

В результате, кроме сломанного замка, - никакого криминала. Прокурор принял волевое решение - дело не возбуждать. Правда, перед этим битый час изводил подчиненных своими сомнениями: "А вдруг это мафия?" Сам высасывал из пальца дикие предположения сам же им и ужасался. Под конец он в упор посмотрел на Данилова:

-Ну, что делать будем?

Помощник прокурора резонно заметил, что, стоит влезть в это дело, потом не вылезешь. Предположим, поймали взломщика, но получается, что он ничего не унес, состава преступления нет, а доказать, что целью взлома было хищение, совсем нелегко. Поморщившись, прокурор согласился с доводами.

- Пропало воскресенье, но это мелочи жизни. Прошло – и ладно, - подвел итог Данилов. - Хотите новый анекдот? Брежнев, хмуря брови, заявляет с трибуны: "Тут некоторые несознательные товарищи поговаривают, что у нас с мясом плохо. Это в корне неверный подход. С мясом у нас хорошо. Без мяса- плохо".

Данилов - энциклопедия анекдотов. Никто не знал, где он их брал, но ежедневно с точностью раздаточной машины он выдавал очередную порцию.

- А еще, - начал он. - Входит...

- Ну-то, что за сборище? - надтреснутый голос принадлежал прокурору, появившемуся в дверях кабинета. - Худяков, что вы здесь делаете? Кто работать будет?

-Я, - угрюмо откликнулся Студент.

Прокурора сотрудники не жаловали. Полковник Рубич несколько лет провел в аппарате округа, занимаясь общим надзором, и следствие забыл окончательно. Но благодаря хорошим связям выбрался на самостоятельную полковничью должность. Сменил он в этом кресле полковника Семенова, матерого волка, просидевшего в нем много лет, досконально знавшего работу и прекрасно уживавшегося со всеми. Жил старый прокурор с размахом, и погубила его страсть к природе. Дача, которую он себе отгрохал, была отстроена мозолистыми руками военных строителей. Нелицеприятная картина открылась и со стройматериалами, но Семенов как-то вывернулся из трудного положения, сохранив шикарную дачу и пенсию.

Шубин, недовольный беззубостью старого начальника и в глубине души лелеявший надежду на выступление широким стальным фронтом против местной "мафии", то есть против Военторга, стройуправления и прочих "кланов", не ценил тогдашнего спокойствия и размеренности жизни. Но едва на пороге прокуратуры возникла худощавая, нескладная фигура Рубича, он сразу понял, что такое настоящая кузькина мать. Беспокойные, бегающие глаза нового руководителя настораживали.

- Ну-то, давайте знакомиться, - проскрипел тот. - Я ваш новый прокурор. Кстати, капитан, у вас ботинки неуставные. Так дело не пойдет. Это безответственность.

Шубин сразу понял, что с новым шефом каши не сваришь, и впереди тяжелые времена.

Рубич с ходу заявил, что железной рукой наведет в обслуживаемых частях твердый революционный порядок, и возбудил массу заведомо недоказуемых дел. Следователи тут же захлебнулись, пошел брак в работе. Кроме того, прокурор перессорился с командирами частей, так что выбить дознавателя (офицера части, помогающего расследовать дело) стало настоящей проблемой. Рубич этим вопросом заниматься наотрез отказывался, не соглашался, что проблема решается личным, а не бумажным, контактом. А у командования тысяча отговорок - то дознаватель болен, то в отпуске, то в наряде, потому как, кроме него, ставить некого. Хоть по закону командиры обязаны незамедлительно предоставлять прокуратуре и транспорт, и людей, эти требования часто просто игнорировались. Реально прищучить командиров мог лишь прокурор, но ему это было совершенно неинтересно. Да и вообще с самого начала Рубич начал проявлять непонятную беззубость по отношению к командирам. Ну и начальничка Бог послал!..

- Ну-то, что вы здесь сход устраиваете? А я за вас сверху получаю, - глаза шефа забегали.

Его поведение во многом определялось паническим, вбитым в подсознание страхом "получить сверху".

- К вам, ну-то, Данилов, тоже относится. Проверка по жалобе Анисимовой стоит, а вы тут на сходе.

Данилов поднялся во весь свой стодевяностосантиметровый рост. Вес - под сто кило, руки-кувалды. Как все бывшие спортсмены, он уже начинал заплывать жирком. Все-таки кандидат в мастера по тяжелой атлетике. Глаза Рубича лихорадочно забегали. Шубину иногда казалось, что физически хилый, закомплексованный на своей немощи шеф в глубине души испытывает страх перед помощником прокурора из-за его явного физического (как, впрочем, и умственного) превосходства. Поэтому в открытую Рубич Данилову не досаждает, ограничиваясь лишь легкими укусами, - своего рода проверка на прочность- да доносами за спиной. Данилов же пережил столько неприятностей, что не желал множить их число и в открытую с "Нутото" не связывался.

Выгнав из кабинета всех лишних, Рубич вцепился в очередную жертву:

- Шубин, как у вас с делом Доденко?

- Идет.

- Ну-то, что идет? Куда идет?

- Пока не знаю.

- Чую сердцем, ну-то, загубите вы это дело. Прекращать придется.

Если верить шефу, то он единственный луч света в этом темном царстве, а вокруг одни злостные губители уголовных дел, которые только и думают, как бы запутать их и за недоказанностью прекратить.

Шубин подавил в себе желание ответить резкостью. В одном Рубич прав - дело не такое простое, как кажется. Хотя суть проста: на окраине города стоит автобатальон военно-строительного управления, занимающегося возведением каких-то загадочных объектов в окрестных чащах. Ночью у казармы молодой военный строитель Уткир Таирович Мирзахмедов загоняет нож под ребра военного строителя Доденко, причиняет ему "легкие телесные повреждения, повлекшие кратковременное расстройство здоровья". Возникает вопрос о мотивах. Если учесть, что пострадавший - из "стариков", ответ напрашивается сам собой. Мирзахмедов заявил, что всадил нож потому, что Доденко со своим приятелем Юсуфовым бил его смертным боем. Эти слова подтверждают многочисленные кровоподтеки на его теле. Кроме того, Мирзахмедов изобразил обстановку в роте в таких красочных тонах, что у любого нормального человека - а как известно, большинство людей воспринимает армейскую жизнь по передаче "Служу Советскому Союзу", получившей среди военных меткое прозвище "В гостях у сказки", - волосы встали бы дыбом. Для следователя все эти ужасы давно стали привычными категориями, с которыми - никуда не денешься!- приходится работать, как, например, физику с элементарными частицами или ботанику с семенами растений.

В упомянутом деле Рубич принял самое горячее участие: вызвал порезанного хулигана, разразился негодующей тирадой и под конец возопил: "Признавайся, а то сгною!" После этого Доденко чуть ли не на коленях стал каяться во всех смертных грехах. Во всех, кроме уголовнонаказуемых. Ткнувшись лбом в стену, прокурор вызвал Шубина.

- Вот вам, ну-то, дело. Надо поработать.

"Ну-то, дел" у старшего следователя было семь штук. А это с самого начала пошло из рук вон плохо. Никто из жертв или свидетелей издевательств, на которых ссылался Мирзахмедов, ничего не подтверждал. Доденко твердо стоял на своем: поругался с Мирзахмедовым из-за того, что тот плохо убрался в столовой. После отбоя встретил его во дворе и сделал замечание. В ответ получил по лицу, а когда сам ударил, получил ножом в бок.

- Он же дикий, у них в горах так положено, - кричал Доденко, но и дураку было ясно, что он все врет, от начала до конца.

- Смотрите, Шубин, чтобы с этим делом все нормально было, - на лице Рубича появилось многозначительное выражение. - Ну-то, дедовщины в наших частях не должно быть. Двадцать шестой съезд прошел, а они дерутся.

Шубину захотелось сказать, что их подопечных меньше всего интересует двадцать шестой съезд, поскольку об отбросах общества там ничего не сказано, а значит, их интересы не затронуты. Он еще многое мог бы сказать, но ограничился бодрым:

- Есть.

Глаза Рубича остановились на старшем следователе – не издевается ли? Пробормотав назидательно: "Ну-то, смотрите", прокурор вышел из кабинета.

- Придурок, - процедил сквозь зубы Шубин. Ни помощи, ни совета. Лишь "ну-то, смотрите".

Он уселся за свой огромный двухтумбовый стол, вынул из ящика календарный план по группе дел. Так, на сегодня: разослать запросы о дезертирах, договориться с товароведами об оценке ворованных вещей, направить дознавателя в Баку.

Завтра нужно направить еще кучу ориентировок...

Прикинул. Неделя получалась не особенно загруженная. Дела в основном несложные: два неразысканных дезертира – тут надо лишь отписывать запросы и теребить милицию; один задержанный самовольщик - по нему дурдом плачет, в суд не пойдет; кража- солдаты обворовали студентов-негров; два мордобоя: у танкистов один другому челюсть свернул и пехота опять отличилась - у солдата отбита селезенка. По всем делам злоумышленники признаются, доказательств масса. Ну а делом Доденко - Мирзахмедова придется заняться вплотную.

Взяв красную ручку, Шубин начал подчеркивать, что нужно сделать срочно. Занятие это прервал Цветов - дознаватель из стройбата. Своеобразный продукт армейской жизни – прожженный неунывающий живчик, кулакис пивную кружку, в общем, человек, максимально приспособленный к жизни в коллективе, где на приказ нередко отвечают пьяной бранью. Работа офицеров в военно-строительных отрядах чем-то схожа с работой администрации исправительно-трудовых учреждений, с той лишь разницей, что в ИТУ по идее сидят преступники, а в ВСО служит советский солдат, защитник Отечества.

- Здравия желаю, товарищ капитан, - бодро козырнул Цветов.

- Привет, Серега.

С Цветовым работать было легко. Он всегда сильно помогал Шубину в расследовании и, в отличие от командира части, старался вытащить на свет божий весь криминал. Иногда они как разведчики выдумывали целые легенды, чтобы отвести от старшего лейтенанта удар. Если бы командир части узнал, что этот дознаватель не только источник информации, но и виновник того, что ряд ЧП повешесили на часть, Цветову бы не поздоровилось.

- Привез тебе Мирзахмедова.

- Что такой измотанный?

- Да вот, отдохнул в воскресенье. Орангутаны наши решили поразвлечься. Угнали гражданский КамАЗ и в дерево въехали. Весь день разбирался.

Орангутанами Цветов ласково именовал своих подчиненных. Естественно, что теплых чувств он к ним не питал. Четырнадцать часов в сутки носиться по стройке, казармам, наводить дисциплину, не позволять военным строителям перебить друг друга, да еще гнать план - от такой жизни святой вызверился бы на весь мир.

- Возбуждайте дело по угону.

- Ну да, наш комбат тогда умрет. И так уж у нас восемь угонов за год. Да и вы, наверное, не горите желанием брать на себя новые дела.

- Да, задыхаемся. Мирзахмедова "деды" в части не бьют?

- Похоже, нет. Ночует он в боксе. Днем под присмотром.

- Как у него настроение?

- Сейчас увидишь.

Когда Мирзахмедов переступил порог кабинета, Шубин сразу отметил, что лицо его осунулось, выглядит он хуже, чем в прошлый раз. Этот узбек из Ташкента по-русски говорил вполне прилично. Хороший, работящий, безвредный парень. На таких обычно ездят, и они становятся жертвами издевательств.

- Что голову повесил?

- Ничего, - понурился Мирзахмедов, усаживаясь на стул.

- Как дела?

- Хорошо, - но интонация его голоса доказывала обратное.

- Мне нужно уточнить некоторые вопросы. Первое: когда Доденко бил в мойке Соловьева, кто там присутствовал, кроме тебя?

- Не знаю.

- Постарайся вспомнить.

- Не били его! - вдруг выпалил Мирзахмедов.

- Как это?

- Не били его.

- Кого же еще не били?

- Никого не били! - голос узбека дрогнул.

- А тебя?

- И меня не били.

- А почему ты Доденко ножом ударил?

- Как он говорит, так и пишите.

Шубин понял, что начинается "представление".

- Значит, надо сажать тебя?

- Сажайте! Я виноват! Один! А у нас никто никого не бьет!

Подобный поворот явился полнейшей неожиданностью для Цветова. Он взял Мирзахмедова за плечо и повернул к себе лицом.

- Ты что, с ума сошел? Или не помнишь, как плакал передо мной, просил защитить? Кричал, что так жить больше не можешь.

- Врал я. Сажайте меня, - крикнул Мирзахмедов, уткнувшись лицом в свои большие, пропахшие бензином шоферские ладони.

- Уткир, что случилось? - спросил Шубин, но Мирзахмедов ничего не ответил. - Возьми себя в руки.

- Не могу, не могу... Убьет меня. Убьет земляков. Сказал - так и сделает.

- Рассказывай.

- Ночью дежурный по роте, сержант, дверь отпер. Доденко зашел. Говорит, возьми заявление назад. Его, мол, все равно не посадят... А если посадят, хоть десять лет отсидит, выйдет - резать будет. Меня, семью мою резать будет. Сказал-сделает.

Мирзахмедов смахнул со щеки слезу.

- Какого дьявола у дежурного ключ? - повернулся Шубин к Цветову.

- Чтобы ночью в случае надобности вывести его.

- Скоты, я им устрою! - в сердцах воскликнул Шубин.

- Лучше я в тюрьму сяду, - горло у Мирзахмедова перехватило.

- Лучше, если в тюрьму сядут те, кто там должен сидеть. И они будут сидеть. А угрозы ихние - для пугливых. Меня не раз резать обещали. Как видишь, жив.

От этих слов энтузиазма у Мирзахмедова не прибавилось, и Шубин решил подхлестнуть потерпевшего.

- Уткир, ты же мужчина. Мужчина не должен прощать того, что с тобой делали.

На восточных людей этот довод обычно действует.

- Они же звери, - всхлипнул Мирзахмедов. - Как выпьют - звери. Они со мной знаете что хотели сделать? Знаете?

Шубин не знал, но предполагал.

- Я все расскажу. Пусть убьют, но расскажу.

- Подожди.

Шубин вылез из-за стола и пошел искать Студента.

Худяков по должности числился следователем-криминалистом, а это означало, что вся техника в прокуратуре висит на нем.

Студент в своем кабинете лениво печатал обвинительное заключение. Шубин вытащил из шкафа большой катушечный "Маяк" в полированном корпусе. Неизвестно, что Мирзахмедову дальше в голову взбредет. Лучше записать на ленту все, что он говорит, чтобы потом отказываться труднее было.

В этот день потерпевший уточнил некоторые детали: как Доденко и Юсуфов заставляли продавать выделенный на его машину бензин, как рядового Мамаева избивали до тех пор, пока он не написал родителям письмо с просьбой выслать сто рублей, которые отдал мучителям, как ногами в лицо пинали рядового Тихонова за то, что тот не нашел им ночью сигареты.

Ежедневно Доденко бил того же Тихонова по левой ноге, пока та не распухла, а на слова несчастного, что ходить он уже не может, мучитель заявил, что будет сейчас лечить и еще сильнее ударил по больному колену. Когда же военный строитель Мадраимов заявил, что не выдержит больше и повесится, Юсуфов лишь усмехнулся: "Туда тебе, падаль, и дорога". "Деды" поднимали ночью молодых, сажали одного из них в центр комнаты и приказывали читать международный раздел газеты "Правда", а остальных заставляли ползать вокруг. И били, били, били... Ради смеха, от хорошего и от плохого настроения, по причине и без причины, изо дня в день. Но никто не жаловался, выдавая синяки и царапины за производственные травмы.

Отослав Мирзахмедова, Шубин спросил:

- Доденко отсидел за хулиганство на гауптвахте?

- Пять суток.

- Есть за что его опять посадить?

- Еще бы! Если за все, что он натворил, сажать на губу, а срок отсидки в срок службы не засчитывать - он у меня как в царские времена лет двадцать пять прослужит.

- Давай в часть, бери записку об аресте и вези этого героя сюда.

- Вся губа забита. Его могут не принять.

- Не могут.

Когда Цветов ушел, старший следователь засел за машинку. Запросы, постановления. Работа нудная, но вовремя направленные, оформленные, подшитые бумаги – лицо следователя.

Пару раз, как глас Божий, по селектору раздавался скрипучий голос Рубича: "Ну-то, чем вы там занимаетесь?"

Детский сад. Прокурор и представить себе не мог, что кто-то работает без его команд, он на полном серьезе считал, что за сотрудниками надо шпионить, это повышает эффективность работы.

Шубин дошел до постановления о назначении товароведческой экспертизы. В общежитии, где проживали студенты-иностранцы, солдаты-мотострелки обчистили комнату для хранения личных вещей. Ребятам оставалось служить меньше двух месяцев, и они решили напоследок отовариться. Лезли в общежитие, надеясь найти там фирменные вещи, импортную аппаратуру. Вынесли четыре чемодана и дрожащими от жадности руками распечатали их. Вместо "Сони" и "Панасоников" увидели там майки, носки, тренировочные брюки отечественного производства. Все это барахло было куплено в советских магазинах, где полки от него ломятся. С горя воришки отобрали себе несколько вещей, а остальные сожгли, разбили, раскурочили, - и душу отвели, и следы преступления уничтожили. Украли они этой ерунды на семь с половиной тысяч рублей, а посему получили срок от шести до пятнадцати - часть 4 статьи 89 Уголовного кодекса, хищение госимущества в крупных размерах. Вычислили их быстро. Но часть утраченных вещей была, как оказалось, куплена в Мапуту, столице Мозамбика, где проживали потерпевшие. Куплена за метикали.

Оценить причиненный ущерб оказалось нелегко, поскольку ни в одном справочнике курса этой валюты не было. Организации Госбанк, Интурист, сообщили, что слыхом о ней не слыхивали. Для Шубина эти метикали стали чуть ли не навязчивой идеей. Прямо феномен какой-то, вроде загадочного снежного человека. Курс этой валюты ускользал и не давался в руки. Шубин послал запрос в Госбанк СССР, в Москву, но когда придет ответ - неизвестно. А ведь из-за такой ерунды и срок следствия сгореть может. Рубич весь изнылся: "Ну-то, какой вы следователь, если не можете узнать курс метикаля".

После оценки тощей колхозной коровы в прошлом году, - ее прямо с пастбища увел оголодавший дезертир, - для Шубина это вторая по дурости ситуация.

Пальцы быстро скользили по клавишам пишущей машинки. На чистом листе из небытия возникал текст:

"Постановил: назначить по настоящему делу судебно-товароведческую экспертизу, производство которой поручить..."

Закончить абзац не дал Студент, который ворвался в кабинет, размахивая журналом "Смена".

- Валь, слыхал, оказывается, у нас преступность падает! В интервью Щелокова написано.

- Уникальное открытие. После гениальной теории Лысенко второе по значимости.

- Удивительное нахальство! Как так можно людям голову морочить?

- Запомни, у нас никто никого не морочит. Щелоков прекрасно знает, что врет. Знает и то, что его брехня всем очевидна. Но считает себя не лжецом, а человеком, соблюдающим правила игры. Кстати, по тем же канонам наши прилавки ломятся от продуктов.

- Посадят нас, Валь, и будем перестукиваться.

Раздалось змеиное шипение, и сквозь помехи в селекторе прорвался голос Рубича:

- Худяков у вас?

- У меня.

- Ну-то, что он у вас делает?

- За копиркой зашел, - зло прокричал Шубин.

Когда-нибудь он шарахнет этим селектором по стенке, а предпочтительнее, по голове шефа.

- Пусть зайдет.

- Есть, - рявкнул Шубин и ударил рукой по кнопке. – Мне тебя, Коля, искренне жаль.

- Да что там. Таков уж мой крест.

Шубин вернулся к постановлению.

"Экспертам решить следующие вопросы: какова первоначальная розничная стоимость представленных на экспертизу вещей?"...

"Во дураки,- подумал он со смешанным чувством жалости и раздражения.- И надо же им было влететь в конце службы!"

Когда он вытащил из машинки отпечатанное постановление, в дверь постучали. Цветов привел Доденко. Плотный, невысокий, в ушитом обмундировании, с распущенным ремнем "дедушка" Советской Армии. С первого свидания он вызвал у Шубина стойкую неприязнь. Уголовник и есть уголовник. Двадцать два года, призвали в армию позже из-за какой-то болезни. До армии из милиции не вылезал; отец, братья – все судимые. Сам наглый, циничный.

- Здравия желаю, товарищ капитан.

Сказано это было таким тоном, чтобы не дай бог ни у кого не возникло сомнения в том, что военный строитель, козыряя по уставу, делает огромное одолжение офицеру. Шубин не выдержал и гаркнул:

- Товарищ рядовой, приведите себя в порядок. Ремень подтяните. Вы не в колхозе.

Доденко поднял глаза вверх, словно призывая небожителей в свидетели столь откровенной дурости, но ремень все же снял и подтянул.

- Как угодно. Мне не жалко.

- Помолчите. Лучше делайте то, что положено по уставу.

- И вы голоса не повышайте. По уставу не положено, - ухмыльнулся Доденко.

- Сергей, он у вас уставы знает?

- Знает.

- Значит, сознательно нарушает?

- Ой, не надо, товарищ капитан, - в голосе солдата появились блатные нотки. - Ничего я не нарушал, ничего плохого не делал. Этот идиот сам меня ножом саданул.

- Тогда, конечно, ты прав.

- Прав. А командиры меня за решетку бросить хотят и валят все с больной головы на здоровую.

- Ну да, - кивнул Цветов. - А как Самсонову в челюсть въехал, а потом говорил, что все равно ничего не докажем? Старшина видел, как и Халикова ты бил. Не было этого?

- Конечно, нет. Ничего, прокуратура во всем разберется. По справедливости, - теперь в голосе Доденко звучала неприкрытая издевка.

"Эх,- подумал Шубин.- Встать бы сейчас, звездануть ему в ухо, слава богу, сила в руках еще есть".

- Сколько ему отмеряли гауптвахты?

- Пять суток от комбата.

Доденко, не ожидавший такого поворота, с ненавистью стрельнул глазами.

- Так вот, Владимир Викторович, обещаю, что в ближайшие годы тебе оттуда не выйти.

- Ну да, конечно... Ха... Разрешите идти?

- Иди, иди.

Шубин посмотрел ему вслед, подавив нервную дрожь. Бросать надо к черту эту работу. Нервная система совсем расшаталась, еле в руках себя держишь. Раньше не был таким раздражительным.

Глотнув несколько раз прямо из графина, Шубин со стуком поставил его на стол, извлек из сейфа дело неразысканного бегуна Гладышева и затолкал его в портфель. После этого направился в кабинет к прокурору.

- Я - в двести двадцать первый.

- Для чего? - насторожился Рубич.

- Свидетелей по делу Гладышева допрашивать.

- Хорошо. Только побыстрее. И больше никуда.

Конечно же, ни в какое другое место Шубин не поедет, он ведь прекрасно знает, что шеф будет звонить в часть и узнавать, у них ли следователь. Развернулся Рубич, как ФБР в Америке, - тотальный шпионаж.

Остаток дня Шубин провел в части, строча один за другим никому не нужные допросы, связанные с выяснением всего, что касается личности беглеца: как свидетель может охарактеризовать дезертира, не замечал ли, что у того туго с соображением, не падал ли он с елки, не смотрел ли кто косо на беглеца в его части, так что тот с горя взял ноги в руки.

Обычно в таких допросах ценная информация напрочь отсутствует. Просто изводятся впустую дефицитные листы бумаги. Один Шубин за вечер полпачки исписывает.

До дома он добрался поздним вечером. Наспех соорудил из консервов ужин и провалился в тяжелый сон.

Глава 3.

- Целую, Надюш, - Шубин положил трубку на рычаг и вздохнул.

Надя не собирается ехать к нему, пока не закончит университет. Да и вообще в дыру ехать не хочет, равно как и быть офицерской женой в военном городке, где, как в деревне, все на виду. Однако без него она тоже жить не может, а уж ему без нее - хоть волком вой. Странная у Шубина личная жизнь - от отпуска до отпуска. Целый месяцродной Ленинград, родители, друзья, Надя. Все эти привычные радости учишься ценить, когда достаются они понемногу.

Домой хотелось до боли. С каждым годом все больше и больше. Сколько раз ставил вопрос о переводе в Ленинград, вроде что-то начинало сдвигаться, но теперь с приходом Рубича, который катал на него в среднем две докладные записки в месяц, надежды все прочнее переходили в разряд розовой мечты. Дальше Шубин так жить не мог. Он решил, если в течение года ничего не изменится, будет уходить, хоть это и не так просто.

Попасть в армию, обязавшись прослужить двадцать пять лет, оказалось просто. А вот дать задний ход - задача почти неразрешимая, ну прямо-таки теорема Ферма. Офицеры увольняются только по служебному несоответствию, когда человек настолько дубоват, что с него и взять нечего, или по здоровью, если оно подорвано настолько, что инвалидность неизбежна, тогда уволенный уходит в свободную гражданскую жизнь на костылях, бывает, что увольняют в запас военных, дискредитирующих звание офицера - тут нужно сотворить что-то на грани уголовщины. Министерство обороны вцепилось в Шубина крепко. Если и удастся вырваться, то дадут такую характеристику, что о приличной работе и не мечтай!

"Ну и ладно,- подумал Шубин.- Напьюсь, набью морду Рубичу, может, уволят тогда по дискредитации. Буду мести ленинградские улицы".

- Что грустишь? - спросил Данилов, заходя в кабинет.

- Думаю, сколько метикаль стоит.

- Достойная дума. Шеф, ну-то, на совещание кличет.

- Черт его дери.

Оперативное совещание означает, что Рубич будет терзать всех идиотскими вопросами по делам, которые требуется закончить незамедлительно, но с отменным качеством.

Отделкой большого прокурорского кабинета, обшитого дубовыми панелями, занимался еще прежний шеф, поэтому сделано все по высшему разряду. Рубич восседал во главе пустого, лишь с двумя телефонами, Т-образного стола.

Все сотрудники были уже на месте. Садченко - здоровенный, чем-то напоминающий ньюфаундленда подполковник, устроился по левую руку от шефа и положил перед собой блокнот и китайскую чернильную ручку. Ему было уже за сорок, он давно расстался с мыслью получить полковничью папаху.

Когда Садченко оставался за Рубича, то работать с ним было одно удовольствие - все шло без понуканий, сотрудники чувствовали за своей спиной поддержку и авторитет заместителя прокурора. С шефом он на рожон не лез, Рубич тоже на него не слишком давил, чувствуя, что заместитель не так прост и способен огрызнуться. Садченко сменил на этом месте майора Суханова, своего в доску парня, которого Нутото невзлюбил и выжил в другой гарнизон. Помнится, шеф, как и положено "чуткому руководителю", поехал провожать его на вокзал и от избытка чувств попытался приласкать пятилетнюю дочку майора. Но девчушка заревела во весь голос: "Не пойду к плохому дяде. Он папу съел". После чего Рубич неделю ходил как пришибленный и лез ко всем со словами: "Ну Суханов, ребенка научил".

Напротив Садченко вальяжно развалился капитан Заднепровский, уже начинающий лысеть старший помощник прокурора. Все в конторе (контора в переводе со следственного жаргона означает прокуратура) относились к нему неважно, ибо был он приспособленец и карьерист, как альпинист рвался все выше и выше, не отягощая себя ненужными моральными терзаниями. Особых подлостей по служебному положению пока никому не сделал, просто не мог, ограничился лишь тем, что слегка поливал грязью Студента. Авторитет его как старпома основывался в основном на том, что он без устали, на каждом шагу кричал о собственном высоком профессионализме, следовательно, о низком профессионализме остальных.

Данилов, Студент и Шубин скромно расселись на стульях.

- Шубин, что с делом Доденко? - начал совещание шеф.

- Все нормально. Правда, никто ничего не говорит.

- Ну-то, разве нормально, что никто ничего не говорит?

- Заговорят.

- Ну-то, не надо тут мне... Заговорят... Вы что, бить их собираетесь? Я не позволю.

- Никого я бить не собираюсь, - возмутился Шубин. - Просто уверен, что свидетели скажут правду. Опыт у меня кое-какой есть.

- Уверенность к делу не подошьешь. И опыт тоже… Смотрите.

Сегодня Рубич был не в настроении, поэтому кровь сосал без интереса, больше из чувства долга и по привычке, нежели для удовольствия. Пробежался быстро по всем делам, надавал массу общих советов, напоминающих политические декларации. Иногда, правда, советы были дельные, сказывались годы работы следователем и зампрокурора, но такое случалось нечасто.

В конце Рубич разбирался со Студентом. Его по сложившейся традиции он оставлял на десерт.

- Худяков, что с делом Гапурова?

- Идет к завершению.

- Ну-то, и когда же вы достигнете этого завершения?

Со Студентом Рубич разговаривал примерно так, как сотрудник НКВД с врагом народа: брови сдвинуты, глаза смотрят пристально, буравят насквозь, открывая миру постыдную истину - Студент все врет, а на самом деле он бездельник, тунеядец, который умышленно ничего не делает. А еще возникало ощущение, что шеф хочет добиться от Худякова признания в каком-то загадочном злодеянии, и Студенту это так надоело, что он готов был признаться, но только не знал, в чем именно.

- Через неделю закончу.

- Ну-то, что через неделю! Опять сроки следствия срываете!

В прокуратуре, особенно в военной, сроки следствия - больное место, любимая мозоль, которую постоянно топчут коваными сапогами. Вышестоящее начальство нудит о них изо дня в день с завидным постоянством и священным благоговением. Считается, чем короче следствие, тем лучше работа следователя и прокурора. Если работа затянулась, перевалив на третий месяц, нужно писать дурацкие бумаги, тащиться за пятьсот километров в округ, выслушивать унизительные комментарии на свой счет. И поэтому, чтобы выиграть время, следователи ищут какие-то окольные пути, часто на грани закона, а еще чаще - за пределами этой тонкой грани.

В связи с упомянутыми сроками шеф выкинул фантастический номер, за что сам же по сей день грызет Студента. У того было дело, которое он не успел закончить в установленный законом отрезок времени из-за отсутствия потерпевшего - тот опоздал ровно на день. При старом прокуроре последнее следственное действие – ознакомление обвиняемого с материалами дела - провели бы задним числом. В общем-то это нарушение, и когда оно вскрывается, звучит гневный хор: "Фальсификация! Нарушение!" И следователя шерстят так, что с головы падают последние волосы. Однако в дружном сумасшедшем доме, именуемом органами предварительного следствия и живущем по уголовно-процессуальному кодексу, своего рода юридической Библии, куда заложено множество глупостей, несообразностей, исключающих возможность выполнить все требования, часто приходится идти на мелкие нарушения. Делается это сотрудниками с чистой совестью, поскольку, например, от того, 29 или 30 мая ты ознакомил обвиняемого с делом, не меняется ничего. Вот из-за этого одного дня Рубич и погнал Студента в прокуратуру округа за отсрочкой. Тот выслушал полный набор матюгов и сполна наглотался немотивированной ненависти, которую почему-то выливают на следователей зональные прокуроры при продлении сроков. Уже сколько месяцев прошло, а шеф, которому тоже натерли загривок, до сих пор исходит ядом.

- Я вас предупреждал, дело Гапурова, ну-то, должно быть закончено в месячный срок. Завтра - последний день!

- Не получилось, - развел руками Студент. - Не успел собрать материалы для наркологической экспертизы.

- Ну-то, что экспертиза! Вечно вы причину находите, лишь бы волокиту разводить. Ну-то, безответственность и больше ничего... Зачитаем поступившие документы, - Рубич открыл папку с броским золотым тиснением "Прокуратура СССР".

Шубин обреченно вздохнул. На оперативном совещании шеф любил зачитывать поступившие из Москвы и округа бумаги, хотя сотрудники могли это сделать и сами. Эта процедура занимала обычно около часа, и занудный голос Рубича вгонял в сон не хуже солидной порции люминала.

- Обзор главной военной прокуратуры по хищениям социалистической собственности, - начал прокурор, водрузив на нос старомодные очки, отчего сразу стал похож на пенсионера, чье любимое занятиечтение газет и игра в домино.

- "В условиях развитого социализма и неуклонного роста благосостояния советских людей необходимо полностью изжить еще встречающиеся случаи хищений народной собственности, поставить прочный заслон..."

Рубич всегда читал подобные документы с подъемом, ему нравился сам процесс. Еще бы - повторять чужие мысли и лозунги, создатели которых убеждены, что все должны вытягиваться в струнку и отдавать честь, искренне уверовав в них, при этом - никакой ответственности, никакой необходимости принимать решения... Здорово!

На пятнадцатой минуте Шубин, прикрыв лицо рукой, отключился и проснулся лишь тогда, когда шеф загнусавил:

- Приказ о наказании помощника военного прокурора капитана юстиции Портнова... Будучи в нетрезвом состоянии в аэропорту города Новосибирска, приставал к женщинам, затеял драку с гражданскими лицами, вступил в перебранку с подоспевшими работниками милиции... Приказываю - понизить в должности и назначить следователем военной прокуратуры... Ну-то, Портнова я знаю. На Дальнем Востоке я замом был, а он следователем. Бездельник.

Говоря об окружающих, Рубич всегда был немногословен, его характеристики не отличались разнообразием. Тот - бездельник, а этот - наглец.

- Ну хорошо, на этом закончим, - оторвался он от бумаг. - Кто чем будет заниматься сегодня?

Закончив с подчиненными, Рубич закрыл заседание. Выйдя из кабинета, Шубин чувствовал себя усталым.

- Легче воду возить, чем откровения Рубича выслушивать, - сказал он Данилову.

У входа в кабинет к Шубину подошел прапорщик из части, в которой так плохо служилось рядовому Снисарчуку. Этого бегуна нужно было во что бы то ни стало представить сегодня пред проницательные очи экспертов-психиатров.

- Какая у вас машина? - спросил Шубин.

- УАЗ-фургон, - пояснил прапорщик. - Санитарка наша.

- Подойдет.

Шубин взял из своего здорового, полутораметрового сейфа папку с делом Снисарчука и направился во двор прокуратуры.

Там стояли: давно подлежащая списанию ПКЛ - старая, обшарпанная мыльница, зеленая прокурорская "волга", с которой Рубич пылинки сдувал и не то, чтоб ездить, приближаться к ней не разрешал, и также защитного цвета фургон с красным крестом на борту.

Шубин расположился в фургоне поудобнее. Через несколько минут УАЗ затормозил перед мрачным приземистым зданием с бетонным забором - гауптвахта гарнизона. Шубин предъявил удостоверение и прошел через тесный дворик, где извозюканные в пыли и грязи, без поясных ремней стояли в строю солдаты и хором уныло повторяли слова устава. За ними присматривал лейтенант, помощник дежурного по караулам.

В маленьком кабинете, не обремененном излишествами, - стол, топчан, газовая печь и три стула, вот и вся обстановка - развалился капитан Скрябин, хозяин сего неуютного помещения. Вид у него был как всегда сонный. Своими волосатыми кулаками он без конца потирал красные веки.

- Что ты такой вареный? – поинтересовался Шубин.

- Ночь в наряде стоял,- зевнул начальник гауптвахты.

- Вот тебе запрос. Нужен Снисарчук и двое конвоиров.

- Тебе, как постоянному заказчику, всегда готов услужить, - ухмыльнулся Скрябин и нажал кнопку звонка.

Через несколько минут в кабинет завели Снисарчука - хилого, невысокого парнишку: затертый пиджак, штопаные безразмерные брюки - видно, своровал или выклянчил незнамо где. Ну ни дать ни взять бродяга с многолетним стажем. Несмотря на незавидное положение, с его лица не сходила жизнерадостная улыбочка.

- К врачам тебя сегодня свезу, - произнес Шубин.

- Зачем? - удивился Снисарчук. - Я же здоров.

- Товарищ Снисарчук, - начальник гауптвахты показал на двоих солдат с автоматами, таких же сонных, как он сам, - если надумаешь бежать, эти ребята тебя ухлопают и глазом не моргнут.

- Дурак я, что ли?

"Конечно, дурак",- хотел сказать Шубин, сомнений в этом вопросе у него не было.

В машине Снисарчук осведомился:

- Товарищ капитан, а скоро суд?

- Понятия не имею, - пробормотал Шубин, откинувшийся на сиденье. Уморил его Рубич совещанием. Да еще сонливостью от начгуба заразился. Теперь и он весь день как вареный будет.

- А мне дисбат или тюрьма светит?

- Не знаю.

- Лучше бы тюрьма, - мечтательно протянул Снисарчук, сомкнув изрисованные татуировкой руки.

Вторник и пятница - дни проведения психиатрических экспертиз. В приемной главврача областного психоневрологического диспансера, завешанной плакатами со списками фармацевтических средств и описаниями мер при обнаружении опасных инфекций, выстроилась очередь. Там были страждущие убогие испытуемые со скорбными лицами и аккуратные ребята с папками и портфелями - оперативники и следователи.

- Привет, - Шубин протянул руку знакомому капитану милиции, следователю из горотдела.

- Здравствуй. Кого привез?

- Самовольщика.

- Тебе легче. А у меня мошенник. Состоял всю жизнь на учете как шизофреник. Семнадцать человек на пятьдесят тысяч обманул.

- Тоже шизофреников?

- Нет, нормальных.

Шубин огляделся. По правилам подконвойные проходят без очереди. Кроме его клиента, подконвойных не было. Он толкнул дверь и вошел в кабинет.

Во главе длинного стола, под портретом какого-то неизвестного следователю знатока болезных душ расположилась главврач психдиспансера Елена Николаевна Мухина - симпатичная женщина лет сорока в белоснежном халате. С циничным выражением на лице она терзала вопросами бледного паренька с мечущимися глазами, примостившегося на стуле меж двух бугаев-конвоиров.

За столом сидели также седая, предпенсионного возраста Антонина Николаевна Грубина - опытнейший психиатр, и Вера - жена шубинского приятеля. Вера обычно делала заключени по блату делала быстро. Шубин на цыпочках, стараясь не мешать, подошел к ней и прошептал:

- Привет, Верочка.

- А, Валя. Привет.

- Привез очередного убогого, - он протянул дело и постановление.

В этот момент главврач сказала "Все", и паренька на подкашивающихся ногах увели. Мухина повернулась к Шубину:

- У вас кто?

- Подконвойный. Двести сорок шестая статья.

- Опять военная прокуратура. Что у вас в армии творится? Мы только вами и занимаемся.

Тут она полностью права. В целях перестраховки военные назначают экспертизы когда надо и не надо, изводя до предела медицинский персонал.

- Присаживайтесь, - главврач указала на стул в углу. - Сейчас пропустим одного и вами займемся.

Шубин хотел было возразить, что им заниматься не следует, но потом решил, что для шуточек обстановка неподходящая.

Главврач нажала на кнопку. Вошла девушка в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта. За ней с трудом проковылял на костылях зачуханный дед лет семидесяти и, обессилев, плюхнулся на стул. На его кирзовых сапогах застыли кусочки грязи, замызганный пиджак был порван на плече, наружу выглядывала метка с английской надписью "Сделано в Японии".

Вера зачитала постановление о назначении экспертизы:

"...20 июня 1981 года около 16 часов гражданин Симоненко, поссорившись с женой, ударил ее мотоциклом "Урал", причинив перелом бедра и менее тяжкие телесные повреждения".

Шубин ухмыльнулся, представив, как этот инвалид могучими руками берет мотоцикл и с кряканьем опускает его на страдалицу-жену. Девушка-следователь густо покраснела, поняв, какую написала глупость. Впрочем, упрекать ее за подобный ляпсус грешно. Когда на руках по пятнадцать дел, трудно уследить, что пишешь.

- Подозрение на эпилепсию. Пятнадцать лет назад по этому поводу состоял на учете, - закончила Вера.

- И за что это вы свою жену? - усмехнулась Мухина и, не выдержав, добавила. - Мотоциклом по бедру...

- Дочка, - просипел старик, стукнув костылем. – Никого я мотоциклом не бил. Не было.

- В деле написано, что было.

- Не было, - тряхнул головой старик.

- Как не было? - взвилась старший лейтенант.- Как вам не стыдно? Ваши же дети говорят, что было.

- Врут они!- возопил дед, еще сильнее стукнув по полу костылем.- Это ж не дети, а сволочи! Врут. Они пьяницы, наркоманы. Наговаривают, смерти моей хотят, чтобы добро растащить. Сволочи, а не дети.

Он всхлипнул, но как-то ненатурально.

- Ну а как жена бедро сломала?

- Не помню.

- Как же это? - иронично улыбнулась Мухина.

- А вот так, - твердо сказал старик и опять захныкал. - Ох, дети мои, дети. Врут. Отродье...

- Ладно, идите.

Старик встал и с трудом заковылял к выходу, приговаривая со стоном:

- Ох, дети мои... Горе мне, горе...

У двери он обернулся, бросил острый взгляд на комиссию и удалился.

- Господи, как же он на мотоцикле ездит? – вздохнула главврач.

- Симулирует, - возмущенно воскликнула девушка в милицейской форме. - На самом деле он почти нормально передвигается.

- Итак, какие будут мнения?

- Все ясно, - кивнула Грубина, с треском положив ручку на стол. - Чистейшая агровация. Как он о детях говорил! Явно играл. Кроме того, у эпилептиков провалов памяти не бывает.

Комиссия углубилась в тонкости судебной психиатрии и наконец подвела итог:

"Мог отдавать отчет своим действиям, руководить ими. Вменяем".

Шубина всегда поражало, на каких легких с его точки зрения доводах строятся заключения. Однако взять, к примеру, Грубину. Она - один из лучших экспертов Российской Федерации и практически все ее выводы подтверждаются на любом уровне.

- Заводите своего солдатика, - сказала Мухина.

Когда появился синий от татуировок Снисарчук, выглядевший лет на пятнадцать старше своего возраста, главврач удивленно воскликнула:

- Боже мой, кто это?

- Военный строитель, рядовой, - пояснил Шубин.

Снисарчук деловито расположился в мягком полукресле перед комиссией и с самым серьезным видом стал отвечать на вопросы Веры, вносившей в акт его анкетные данные. Затем пошли стандартные вопросы. По мнению Шубина, это было нужнее для доказательства вины, нежели для уяснения тончайших движений человеческой души и решения жгучей проблемы – в норме ли сознание испытуемого или он перешагнул грань

патологии, да и где она, эта грань?

Шубин сталкивался по работе с самыми разными людьми, кое-чему научился и готов был биться об заклад, что Снисарчук настоящий, классического образа психопат. По перечню болезней психопаты непригодны к военной службе, поэтому привлекать их к суду за уклонение от нее нельзя.

Считается, что прогнозировать поведение этих больных трудно, следовательно, опасно давать им в руки оружие и вообще подпускать к воинскому коллективу. При таком состоянии психики внешних интеллектуальных нарушений у человека нет, но в характере имеются патологические отклонения, например - очень сильная возбудимость или наоборот. Психопаты трудно адаптируются в социальной среде, совершают немотивированные поступки. У Снисарчука все эти признаки налицо. С детства бродяжничал, был трудным подростком. Родители извелись, учителя махнули рукой, а дитятко основное время общалось с уголовниками, благо далеко ходить было не надо - на заводе, что против его дома, работали "химики", которые и преподавали мальчонке уроки жизни.

Как-то на допросе преисполненный благих намерений Шубин решил провести профилактическую работу и укоризненно спросил: "Ну как ты чувствуешь себя теперь в качестве преступника?"

Снисарчук, подняв на него чистые, наивные глаза, ответил: "А я с детства себя таким чувствую". В седьмом и восьмом классе он осваивал грамоту в спецшколе для трудных детей, тех, кого по малолетству нельзя посадить в тюрьму. Томился там за кражу кур. Проведя в спецшколе полгода, решил уйти оттуда, а заодно и из жизни, отчего на разрисованном затейливой татуировкой - колода карт, стакан и финка - запястье осталась память - шрамы от порезов. Там же он впервые попробовал водку и анашу, затем, набирая все большую скорость, с готовностью заскользил по наклонной.

То, что у него не в порядке с головой, проявлялось периодически. С четырнадцатилетнего возраста в среднем три раза в год он отправлялся бродяжничать по Союзу. Сперва в одиночку, потом пристроился в цирк помощником дрессировщика. На вопрос, какова была профессия до армии, гордо ответил - берейтор. Что такое берейтор, Шубин так и не понял.

Снисарчук пользовался заслуженной известностью в милиции родного городка. Особенно после знаменитого визита в горотдел, когда он заявил, что нашел в канализационном люке около местной войсковой части два автомата и миномет. Седые волосы дежурного встали дыбом, срочно организовали опергруппу, которая ничего не обнаружила в указанном месте помимо того, чему и положено быть в канализации. Когда милиция, движимая искренним желанием выяснить отношения с лгунишкой, искала его по всему городу, тот с сознанием исполненного долга отсиживался в подвале. Страсти улеглись, Снисарчук вернулся из затворничества и на вопрос участкового, зачем он все это затеял, с дурацкой улыбкой ответил: "А весело получилось".

Военком, призывавший его в армию, видимо, расстался с совестью очень давно. Когда горит план призыва, то гребут всех - хромых, глухих, полоумных, а потом армия расхлебывает эту кашу. Да и вообще безобразные нарушения и махинации в военкоматах - не редкость. Наводить там порядок некому - военная прокуратура успевает лишь проводить плановые проверки, на вышестоящие военкоматы тоже надежда невелика - рука руку моет. Военкоматовские работники становились подчас этакими князьками, прекрасно приспособленными к извлечению денег, выпивки и других благ. Шубин встречал парня, которого в одном из среднеазиатских районов призвали, несмотря на тяжелую астму, потому что он отказался уплатить две тысячи рублей.

- Ну а что ты из армии ушел? Служить не нравится? - долбала Мухина Снисарчука прокурорским голосом.

-Надо было, - отрезал Снисарчук.

Держался он с чувством собственного достоинства, важно, спокойно. На вопросы отвечал вежливо и интеллигентно.

- Ну зачем тебе это надо было? Что, девушку увидеть хотел?

- Да что вы! Чтоб из-за бабы в тюрьму! – искренне возмутился Снисарчук.

С подобным мотивом уклонения от службы Шубин столкнулся впервые. До армии Снисарчук проиграл друзьям-уркам деньги и, не выплатив их, ушел служить, чтобы с лопатой в руках защищать завоевания социализма. Его приятели не сочли за труд и приехали навестить товарища в часть, посоветовав для сохранности здоровья в течение трех месяцев достать деньги, лечение-де все равно обойдется дороже. Снисарчук их знал хорошо, поэтому, не откладывая, собрал узелок и отправился на поиск легких денег. К его чести он не пошел по пути наименьшего сопротивления, то есть на большую дорогу, а прибился к какой-то шабашке. Парень работящий, с хорошими руками, к указанному сроку он заработал деньги, после чего вернулся в часть. Шубину все это стало известно из доверительной беседы, ибо в протоколах такие вещи обычно не пишут.

- Так зачем ушел? - не отставала Мухина. Ею двигал теперь скорее обывательский, нежели профессиональный интерес.

- Деньги должен был, еще до армии.

- Деньги, - снисходительно усмехнулась главврач, мол, какие там деньги может задолжать солдатик. - И сколько?

- Четыре тысячи, - скромно потупился Снисарчук, а потом добавил, - с половиной.

У присутствующих рты раскрылись.

- Сколько?

- Четыре тысячи пятьсот рублей.

Он забыл сказать, что три тысячи отдал до призыва.

- Господи, ты дом покупал, что ли? Или самолет?

- Надо было, - Снисарчук отвернулся, давая понять, что эта тема больше не представляет для него интереса.

Затем посыпались очередные вопросы - пил ли папаша, бился ли он сам головой о стену, не оставил ли заметный след в архивах психдиспансеров. Тут Мухина наткнулась на что-то интересное в постановлении о назначении экспертизы.

- А что это за история с автоматом?

- С каким автоматом? - насторожился Снисарчук. – Не брал я никакого автомата.

- Тут написано, что до армии ты какой-то автомат или пулемет нашел.

- Ах, автомат, - обрадовался вдруг он, что-то вспомнив. - Автомат, это конечно! С детства люблю пулеметы там, оружие. Все время от них запчасти находил. Автомат - это да.

Он непристойно хихикнул, после чего наступила гробовая тишина. Психиатры, пораженные такой эмоциональной тирадой, удивленно взирали на испытуемого, с лица которого теперь не сходила придурковатая мечтательная улыбка. Наконец Мухина сухо сказала:

- Идите.

Когда дверь захлопнулась, главврач возмущенно воскликнула:

- Психопат! Ха, автоматы он любит!

- Да, - согласилась Грубина. - Психопатия возбудимого круга, негоден к военной службе.

Гора с плеч. Теперь остается вынести постановление о прекращении и сдать дело в архив. Одним меньше. Кроме того, старшему следователю было по-человечески жаль Снисарчука. Парень оказался в такой ситуации, что или расставайся со здоровьем, а может быть, и с жизнью, или доставай, где хочешь, деньги.

Когда Шубин доставил подследственного на гауптвахту, было уже два часа. Обернулся он с экспертизой быстро.

Пообедал в управлении железной дороги - вахтер пускает туда далеко не каждого, поэтому там чисто и кормят сносно. За рубль Шубин наелся до отвала. На работу идти не хотелось, погода стояла чудная. В парке напротив железнодорожного управления легкий ветер шелестел листьями деревьев.

Шубин минут десять посидел на лавочке, завороженно любуясь бьющей из гранитного фонтана струей воды, искрящейся на солнце россыпями алмазов. В минуты сытости и расслабленности его обычно посещали философские мысли. Какая красота и смысл скрыты в самых простых вещах - в голубом небе, в жемчужной череде облаков, в капле воды! Главное, не усложнять жизнь излишними переживаниями. Ведь она прекрасна!

Наконец он нехотя поднялся с лавки и пешком направился к двухэтажному, затерявшемуся в старом городе зданию прокуратуры. По дороге заглянул в "Букинист" и взял там "Хождение по мукам". Эту книгу оставила ему знакомая продавщица. Портфель раздулся, закрылся с трудом.

Проходя в здание прокуратуры мимо изнывающего от скуки часового, он наткнулся на Данилова, узнал очередной анекдот.

- Слушай, Валь. Солдат спрашивает прапорщика: "Товарищ прапорщик, а крокодилы летают?" "Да ты что, дурак, что ли?" "А майор сказал, что летают". "Летают, но нызенько-нызенько". "А полковник сказал, что они и высокого летают". "Ну это только старые, опытные крокодилы".

- Ха, неплохо.

Затем опять - опостылевшие бумаги. Настроение было совершенно нерабочим. Он уже подумывал, под каким бы предлогом исчезнуть с работы, но тут появился Цветов со свидетелями. Шубин вспомнил, что по плану у него сегодня масса допросов. Пришлось мобилизоваться.

Он встал, сделал несколько маховых движений руками, повращал головой - помогает прийти в рабочее состояние.

- Ладно, заводи голубков.

Люди, которых предстояло допрашивать, видели, как били Мирзахмедова. Да и самим им тоже крепко доставалось, однако, стоило Шубину заговорить с ними, они упорно молчали, как Мальчиши-Кибальчиши, не хотели выдавать военную тайну своей части, того, что у них днем и ночью идет мордобой и что они до смерти боятся "стариков". То, что Мирзахмедов говорил правду, было написано на их лицах, но страх заткнул им рты крепче кляпа. Ответы их были похожи на старую поговорку. "Ничего не вижу, ничего не знаю, ничего никому не скажу".

В таких ситуациях Шубину хотелось иногда плюнуть на все - бьют, ну и черт с вами, значит, вам это нравится, если не хотите устроить все по справедливости. Ведь за раскрученное дело следователю все равно не доплатят. Так что можно спокойно собрать нужные бумаги и вынести постановление о прекращении уголовного дела, а преступников отпустить. Даже слова никто не скажет. Однако внутри все восставало против этого. Преступление должно быть наказуемо - эта истина вдалбливалась в сознание Шубина еще в университете, она стала принципом его работы. А чтобы наказать за преступление, надо вынудить этих людей говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Иначе польза от такой работы нулевая, можно расформировать прокуратуру за ненадобностью, оставив лишь нескольких человек для собирания явок с повинной на случай, если вдруг преступник подастся в монастырь и, желая искупить грех, сам придет каяться.

Когда после университета Шубин пришел на практическую работу, в его голове жил навеянный детективами миф - умный, проницательный следователь задает каверзный вопрос, который ставит обвиняемого в тупик, после чего лиходей, с горя разрывая на себе одежды, признает интеллектуальное превосходство следователя и сдается на милость победителя.

На деле все оказалось совсем не так. Выяснилось, что по многим делам, например о дедовщине, приходится колоть (в переводе на нормальный язык - вынуждать человека давать правдивые показания) не столько обвиняемых, сколько свидетелей и потерпевших. Ведь они боятся. Боятся физической расправы, поскольку день и ночь живут с мучителями и их дружками в обстановке физического и психологического давления. Боятся прослыть "стукачами", что считается несмываемым позором - до конца службы в глазах окружающих будешь последним человеком. Кроме того, Шубин открыл для себя, что умным вопросом никого в тупик не загонишь. Если допрашиваемый туп, то он выкатит глаза и, хоть сто человек станут говорить другое, будет долдонить: "Врут. Все врут".

Те же, кто поумнее, хоть их и прижимают к стенке, говорят: "Спасибо, следователь, что напомнил. Не так было, а так".

И через эту броню никакой логикой не пробиться. Есть единственный надежный путь - эмоции. Страх, жалость, честолюбие. Главное, конечно, страх. Иначе нельзя. В противном случае следователю остается умыть руки, а им можно безнаказанно грабить, воровать, убивать.

В тот день Шубин начал допросы с Халикова. Выражение лица у узбека было детское и удивленное, как у теленка, который только что на свет появился. Разнообразием ответов он не побаловал. "Нет", "не видел", "спал", "не туда смотрел", "не знаю", "не слышал". Шубин давил на его совесть целый час, пока не выдохся. Допрашиваемый знал много, и выбрал его старший следователь потому, что чувствовал - этого парня можно разговорить. Но все убеждения и призывы на уровне морального кодекса строителя коммунизма улетучивались в межпланетное пространство. Определенно, Халиков был не из тех, кто по сознательности мимо урны не плюнет.

Во время беседы зашел Рубич - "ну-то, что тут следователь делает?". Узнав, что солдат не говорит правды, прокурор моментально вышел из себя, сверкнул очами и даже снизошел до того, что гавкнул пару раз на узбека. Когда это не привело ни к какому результату, Рубич исчез. Ему очень не хотелось ввязываться в допрос на стадии активного сопротивления объекта.

- Итак, - наверное, в двадцатый раз обратился Шубин к Халикову, - ты хочешь, чтобы преступники остались на свободе?

- Нет, - удивленно и наивно возразил тот.

"Ну и дурацкая физиономия", - зло подумал Шубин.

- А как же иначе ты объяснишь свое поведение?

- Нет, никого не биль, - эту стандартную фразу, видимо, накрепко вколоченную в него в части, он повторял каждые десять секунд.

- Ну и змея же ты, - прохрипел Цветов, врезав по столу кулаком.

- Значит, во всем виноват Мирзахмедов? Все-таки человека порезал.

- Не виноват, - выражение лица Халикова стало еще удивленнее.

- Кто-то из них двоих, или Мирзахмедов, или Доденко, должен быть виноват.

Свидетель задумался, потом лицо его просветлело – он нашел Соломоново решение.

- Никто не виноват.

- Халиков, твой друг, твой земляк попал в беду. Ты прекрасно знаешь, что его били. И тебя били. Его могут посадить в тюрьму, хотя он ни в чем не виноват. Хорошо это?

- Пусть сам отвечать за то, что делаль.

- Ах ты дерьмо поганое! - возмутился Цветов.

- Я не дерьмо, - гордо возразил Халиков, но Шубин поспешил его разубедить.

- Дерьмо. Еще какое дерьмо. Твой товарищ в беде, а ты его, Иуда, еще сильнее топишь.

- Сам отвечать... Я при чем?

У Шубина внутри все заклокотало. Ну и подлость. Хотя узбека можно понять - кому нужны лишние проблемы.

Зашипел селектор:

- Шубин, ну-то, вы закончили?

- Пока нет.

- Хорошо, потом зайдите.

Шубин зло хлопнул по селектору рукой. Раздражение вновь захлестнуло его, но он подавил его. Все, с Халиковым по-доброму не договоришься. Решено, из этого кабинета узбек никуда не уйдет, пока все не расскажет. Пусть хоть сутки длится допрос.

- Значит, сам отвечать? Друг мой, у тебя две самоволки - это два года тюрьмы. Плюс к этому еще два года за дачу ложных показаний. Итого- четыре года.

- За что четыре? - загнусил Халиков.

- Не будь болваном. Я же тебе все сказал.

- Но он же не биль.

- Ты в Бога веришь?

- Нет, - бодро ответил Халиков.

- Да? - Шубин понял свою ошибку. - А в Аллаха?

- У нас все верят.

- Клянись Аллахом, что у вас никто никого не бил.

- Не биль, - выпучил глаза Халиков.

- Клянись.

- Не буду, - твердо сказал узбек. - Зачем буду Аллах клясться?

- Значит, врешь. Итак, четыре года.

- Что хотите?

- Поклянись Аллахом.

- Клянусь Аллахом,- еще сильнее вытаращив глаза, с трудом выдавил Халиков, - что у нас никто никого не биль.

"Ну, концерт,- подумал Шубин.- Святотатство какое".

Сам он святотатства не переносил. Однако это проверенный прием, а первого свидетеля нужно - кровь из носа, но раскрутить. Если первый свидетель заговорил, то круговой поруке конец - цепная реакция разнесет ее в пух и прах.

- Ну и прекрасно, - улыбнувшись, сказал Шубин. Узбек растерялся, не в силах понять, что же тут хорошего.- Вот теперь тебе плохо будет.

- Как? - обалдел Халиков.

- Я тебе поведаю, как тебя буду изничтожать. Первое - пишу твоему мулле и всем родственникам, что ты клялся Аллахом и при этом соврал. Насчет четырех лет ты уже знаешь. - Шубин повернулся к Цветову. - Вызови его родителей. Напиши им, что сынок их в тюрягу собрался. Дальше?

Он выдержал театральную паузу и продолжил:

-Потом я всему твоему селу сообщу, что ты предал земляка и он угодил в колонию. Дальше я напишу председателю твоего колхоза, что тебя в семье плохо воспитали. Напишу и секретарю райкома, - Шубин знал, что в Средней Азии секретарь райкома - это что-то вроде бая, и боятся его все страшно. - Что тогда с твоими родными будет? И что они с тобой сделают? Тебе этого хочется?

- Нет, - в глазах Халикова проступили слезы.

- Будешь говорить правду?

- Нет! Не буду! Не биль!

- Не биль? А я говорю - все скажешь! - Шубин перегнулся через стол. - Иначе лучше топись! Все, что ты слышал, я сделаю. Скажешь, еще как скажешь, щенок.

Халиков съежился. Теперь на его лице было не удивление, а какая-то потерянность. Он чувствовал, что его приперли к стенке и что теперь надобность представлять себя дураком отпала.

- Так когда ты в первый раз видел, как Доденко бьет Мирзахмедова?

- В апреле... - Халиков всхлипнул. - Бить будут. Стукачом называть будут.

- Не бойся, я тебя в другую часть переведу.

И Халиков заговорил. В целом он подтвердил то, что рассказывал Мирзахмедов, но выдал и кое-что новое. Как, к примеру, Доденко ставил Тихонова и отрабатывал на нем приемы карате. Шубин подробно все зафиксировал в протоколе, но, когда протянул бумаги Халикову, подписывать их тот наотрез отказался.

- Не хочу! Жить хочу! Бить будут. Не буду писать.

- Будешь. Иначе сегодня же все "деды" в части случайно узнают, что ты мне про них наговорил.

Халиков дрожащей рукой расписался. Все, дело сдвинулось! Теперь оно неумолимо пойдет вперед.

Сегодня предстояло допросить еще двоих. Шубин вцепился в следующего земляка Мирзахмедова, показал ему протокол допроса Халикова. После душевных терзаний и этот все рассказал. С каждым допросом будет все легче. Люди боятся заговорить первыми, чтобы не оказаться в одиночестве, не заслужить всеобщего проклятия и презрения.

К концу второго допроса голова у старшего следователя налилась чугуном. Когда свидетель молчит, за него говорит следователь, уламывает, уговаривает. И к концу дня челюсть его едва шевелится, а мозги ничего не соображают.

На третьего свидетеля сил не хватило. В восемь вечера, потушив в кабинете свет и закрыв дверь на два щелчка, Шубин отправился домой…