Вождь Иерихона

«Не верь мудрецам, говорящим, что время — река. Река течёт лишь в одну сторону. Время же — ледник. Он неумолим и тяжел, он крошит горы и погребает под собой целые народы. Но в толще его вечного льда случаются разломы — трещины между эпохами. И сквозь них можно шагнуть из вчера в завтра. Наш долг, народ Единого, — бодрствовать у этих трещин. Ибо однажды из грядущего к нам может явиться тот, кто укажет путь назад — к Нему».

— Из Книги Стези, первой священной книги народа Единого.

Алтай был не местом отдыха. Он был исповедью, написанной ветром на скрижалях скал. Холод здесь был не просто отсутствием тепла, а активной, почти враждебной силой, вымораживающей душу до самого дна. Марк сидел у костра, вглядываясь в дрожащие языки пламени, пытавшиеся согреть его, но безуспешно. Холод шел изнутри.

«Свобода, — мысленно выдохнул он. — Анатомический препарат. Вскрыл, посмотрел на содержимое — а там пустота».

Он сбежал. От отца, желавшего выковать из него свою копию у мартеновской печи. От науки, давшей ответы на все вопросы, кроме одного — зачем. От самого себя. Тридцать лет в бетонной клетке цивилизации, и итог — звонкая пустота под грудной клеткой.

Багровый шрам заката медленно расползался по небу. Пора. Нужно было собрать зверобой, пока не стемнело. «Съезди на Алтай, — говорил дядя Миша, тот самый безумец, променявший состояние на пыль библейских городов. — Травы там особенные... сильные. Может, и тебя исцелят».

«Исцелят...» — Марк горько усмехнулся. Что может исцелить душу, которая сама себя съела заживо?

Он встал, отряхивая с колен прах своей прошлой жизни. И вдруг — его пронзило.

Не мысль. Воспоминание. Яркое, как сноп искр из горна.

Палящий зной. Палестина. Усадьба дяди. И сам он, уже смертельно больной, но с горящими, как у древнего пророка, глазами. Он ведет его, молодого Марка, не к парадным раскопам, а в глухую часть телля, к старому, забытому колодцу.

«Помни это место, Марк, — его голос был хриплым шепотом, но слова врезались в память, как резцом по камню. — Наши не здесь начали. Они... пришли. Спустились. И оставили... дверь. Я... я лишь нашел трещину в ней. А ты... посмотри внимательнее. Может, ты сумеешь ее открыть.»

Марк тогда отмахнулся. Бред умирающего. Но сейчас, на пронизывающем ветру, эти слова обожгли его с новой, леденящей силой. Это было не воспоминание. Это было предчувствие.

На его лице не было улыбки. Был ужас. Холодный, тошный ужас от осознания, что его побег, его одиночество, его отчаяние — все это не случайность. Это вехи пути, ведущего сюда.

Он рванулся к пучку зверобоя у самого края обрыва, у того самого камня, испещренного странными, слишком правильными насечками.

И оступился.

Но это не было падением. Это было проваливанием. Земля ушла из-под ног не с грохотом, а с тихим вздохом. Камни не падали — они расступались. Он не летел вниз — его втягивало вглубь. В глазах потемнело не от потери сознания, а от смены декораций реальности. Холодная вода, ударившая в лицо, была не водой горной реки. Она была первоматерией, самой тканью времени, принявшей жидкую форму.

«Река... Времени...»

Последней мыслью, пронесшейся в распадающемся сознании, была не мысль об отце. Это была строчка из дядиной рукописи, которую он всегда считал бредом сумасшедшего:

«...и низвел Он путников в долину, дабы приготовили путь...»

Тьма.

Словно Вселенная выключила свет.

Холод.

Абсолютный нуль,точка отсчета.

Тишина.

Звенящая,как струна, натянутая перед первым актом творения.

«Я... Умер? Или... только теперь начал жить?»