Воин Рода

Сирия. Провинция Хасака. Координаты: 36°52′ с.ш., 40°44′ в.д.

Тель Хазна. Заброшенный раскопочный комплекс. 03:47 местного времени.

Я услышал взрыв раньше, чем его почувствовал.

Хлопок у северного периметра — слишком чистый, слишком профессиональный. Не самодельщики. Это означало плохие новости для всех нас.

— Контакт, северный сектор! — в наушнике защёлкало. — Не менее двенадцати единиц, движутся к главному раскопу!

Я оторвался от бинокля и бросил взгляд на свою группу. Четверо. Плюс шестеро «учёных», которых нужно было вытащить живыми — условие контракта. Четверо учёных уже стояли у грузовика, остальные двое торчали в подземном лабиринте, снимали что-то на камеру. Понятное дело — находка, которую они назвали «жертвенным залом VI тысячелетия», не отпускала никого из археологов.

— Воля! Маркиш! Вытаскивайте гражданских с нижнего уровня! Гончаров — к машинам! Я прикрываю!

Никто не возражал. Хорошая команда. Привычная.

Перестрелка разгоралась быстро — они шли тремя группами, грамотно, с подавлением. Явно не местные банды. Слишком слаженно, слишком чисто. Кто-то хотел, чтобы раскоп не вернулся в Москву с новостями.

Я вёл огонь, уходил, менял позицию. Стандартные процедуры. Тело работало само — тридцать два года, из которых пятнадцать были вот так, в ночи с автоматом. Думать не нужно, тело знает.

Рация ожила.

— Командир, «птенцы» на борту! Но... Воля ранен. Выдвигаемся!

— Давайте! Я догоню!

Последнее, что я услышал — звук удаляющегося мотора. Хорошо. Ушли.

А потом что-то ударило меня в бок — резко, горячо, как будто кто-то воткнул раскалённый прут под рёбра справа. Я упал на одно колено. Пули всегда удивляют: в кино падают красиво, в жизни — просто садятся на землю с дурацким видом.

Сквозное. Лёгкое. Хреново, но жить можно.

Минут двадцать.

Я встал. Не из героизма — просто лёжа умирать скучнее. Прижав руку к ране, двинулся к входу в подземелье. Группа ушла — значит моя работа здесь закончена. Но выход через северный периметр отрезан, а на востоке ещё стреляли. Значит — вниз. Там были другие тоннели, старая карта говорила о трёх выходах на поверхность.

Подземный комплекс был огромным. Учёные провели здесь три недели и успели исследовать едва ли треть. Ходы уходили вглубь холма, разветвлялись, петляли в темноте, пахнущей тысячелетиями.

Фонарик. Кровь на пальцах. Шаги за спиной — или это эхо?

Я шёл, считал повороты. Боль стала привычной — просто фон, не более. Дыхание. Ровное. Чуть глубже на выдохе. Техника, которую я освоил ещё в монастыре в Таиланде — управляешь болью через дыхание, не борешься с ней, просто наблюдаешь.

Зал возник неожиданно.

Луч фонаря уткнулся в огромное пространство — метров двадцать в диаметре, своды уходили вверх и терялись в темноте. Посередине стоял алтарь.

Даже я, человек, которого не удивлял ни один труп, не удивляла ни одна война — остановился.

Камень алтаря был покрыт знаками, которые... светились. Не ярко. Едва заметно — как угли под пеплом. Но светились. Синим.

Это не должно светиться. Это камень. Камню шесть тысяч лет.

Я сделал шаг вперёд. Нога подогнулась — кровопотеря брала своё. Упал на колено прямо перед алтарём, оперся рукой...

...и коснулся центральной руны.

Вспышка.

Не внешняя — изнутри. Как будто что-то, спавшее в крови с рождения, разом проснулось и зашлось криком. Я не успел удивиться. Алтарь взял меня за руку — именно так это ощущалось — и потянул.

Вниз. Внутрь. Сквозь.

Я успел подумать только одно:

Надо было в монахи идти. Спокойнее.

Темнота.

Голоса. Незнакомый язык. Нет — знакомый. Русский. Но старый, певучий, не такой, как сейчас.

Падение.

А потом — боль. Другая. Везде.

✦ ✦ ✦

Первая мысль была предсказуемо банальной:

«Больно».

Вторая — более конструктивной:

«Я всё ещё жив».

Третья — уже тревожной:

«Это не мои руки».

Я открыл глаза. Потолок — деревянный, брёвна, проконопаченные чем-то белым. Запах: хвоя, воск, кисловатая сырость. Кровать жёсткая, постельное бельё грубое на ощупь. За окном — серое рассветное небо в деревянном переплёте.

Окно с деревянным переплётом. Не стекло — слюда. Или всё-таки стекло, просто толстое?

Тело было не моим. Моё тело весило килограммов девяносто, было жёстким, тренированным, рубленым. Это — лёгкое, хрупкое, как у подростка. Руки тонкие, пальцы длинные. Голова — нещадно кружится. Бок — ноет иначе, чем моя пуля. Старая боль, застарелая.

Я попытался сесть. Получилось медленно, с усилием, которое требоваться не должно было.

Добро пожаловать. Новое тело. Б/у. Явно не в лучшем состоянии.

В памяти начали всплывать... не мои воспоминания. Обрывками. Как чужой сон. Парень по имени Руслан — это совпадение меня немного успокоило. Шестнадцать лет. Сын боярина. Поместье. Академия. Провал на отборе. Слова «пустышка», «неспособный», «обуза».

Понятно. Попаданец в теле лузера. Классика.

Дверь отворилась без стука.

На пороге стоял высокий парень лет восемнадцати — с плечами борца и лицом человека, привыкшего получать всё, что захочет. Тёмно-синий кафтан с серебряными пуговицами, сапоги начищены. За спиной двое помладше. Ждут.

Парень смотрел на меня с таким выражением, словно обнаружил в своём доме протухшую рыбу.

— Пустышка очнулся, — сообщил он, обращаясь скорее к своим, чем ко мне. — Жаль.

Добро пожаловать в новый мир, Руслан. Начинается самое интересное.