Воин-Врач VIII

Переход от Керчи-Корчева через Перекопский перешеек и дальше чистым полем до самого Днепра ничем особенным не запомнился. Кроме, пожалуй, того, что Рысь выдвинул оригинальную версию по поводу названия византийского города, возле которого мы так удачно отстрелялись и отбомбились. В его варианте Боги нарочно повелели назвать Корчев Корчевым, чтоб заранее предупредить подлых и вероломных ромеев о том, что корчить и корёжить их державу начнёт именно отсюда.

Восточные ветра́, крепкие и лютые на льду, сохранили силу и на снежном покрове степи. Буераки «переобували» на кромке моря, чуть дальше от берега, где ближе была твёрдая вода, а не рыхлая. Дальше пришлось кое-где помогать саночкам вручную, выводя на степной участок. Проваливаясь выше колен в наметённый за зиму снег. В набиравшие скорость лодочки бойцы переваливались прямо на ходу через борта́, осторожно, там, где они были сильнее укреплены распорками и рёбрами. И дальше уж мчали с полным комфортом.

Первая половина рейда, та, что до Казани, погодой не баловала. Вернее, ветром — вполне, а вот морозец при нём да на таких скоростях, особенно когда мчать приходилось по са́мой стремнине, а не под берегом, чаще всего лютовал. Я ещё переживал было, что ближе к морям влажность будет выше и холод начнёт чувствоваться гораздо сильнее. Но ошибся, каюсь. Некоторые особо морозоустойчивые и вовсе едва ли не нараспашку ехали. Хотя по пути до Дона и скорость была значительно меньше.

К Олешью подходили считай наощупь, впотьмах. Можно было и в устье одной из впадавших в Днепр речушек заночевать, лагерем встать, но нам со Всеславом почему-то снова казалось, что следовало спешить. И буераки скрипели полозьями в ночи.

— Янко, цветную, — велел Всеслав, заметив кивок Рыси.

Нам с князем тоже померещились, вроде бы, искорки огоньков вдалеке. Но Гнатова вердикта решили дождаться для гарантии.

В заряде, правда, тоже уверенности не было никакой. Старый Абдулла уверял, что знал, что делает. Но по лицу его, обычно благообразному и чуть надменному, читалось обратное. Истории о том, как один из его далёких научных друзей по переписке из империи Сун под страхом смертной казни прислал ему зашифрованный тайнописью состав гремучего порошка, звучали сказочно и детективно. Но если всё и вправду было так — это делало профессору честь. Ну, или хотя бы подтверждало наши подозрения о его здравомыслии. Скажи он тому же балтавару про порох, не сидел бы в медресе, наверное. Под землёй бы жизнь закончил.

Деду поверили. Он убедительно что-то вещал про пыль разных металлов и камней, которая вспыхивает разными цветами. Да и не хотелось ни расстраивать заслуженного научного работника, ни обижать недоверием. Не дело с такого дружбу начинать, да тем более не промеж людьми, а между державами. Пусть мы даже и захватили их столицу силой и колдовством.

Абдулла был бы рад. Что там, рад — счастлив! А как смотрели, едва не плача, на ночное небо, что расцвело небывалыми красками под грозовые раскаты, его ученики! Нет, определённо, лучше мы ещё ни в один населённый пункт на маршруте не заходили. Ярче — так уж наверняка.

На невероятной высоте грохнуло — и распустился огромный цветок, ослепительно яркий, бело-жёлтый в центре, и красно-синий по краям. Интересно, чего туда подсы́пал профессор, марганцовки? Надо узнать, где раздобыл, нам такое тоже очень пригодится.

Вокруг, на береговой линии и ближе стали разгораться факелы. Неожиданно далеко отстоявшие от города. И слишком много.

— Сядь-ка, княже, — напряжённым голосом проговорил Рысь. Поднимая на мачте жёлтый треугольник «Внимание, сторожи́мся!» и наводя на него свет нашей глиняной фары-искателя.

Вар подтянул ручку стопора, и наши саночки замедлили ход. Их плавно обходили другие, занимая места вокруг на три-четыре корпуса. Прикрывая флагманский борт. В экипаже ближнего кольца я различил Ти́товых, что спокойно и деловито укладывали на борта́ тяжёлые самострелы.

Слева закричали сойки. Справа — дрозды. Сырчан в соседнем буераке крутил головой, как филин, сжимая саблю.

— Что, Гнат? — спросил Всеслав, стараясь говорить спокойно. Хотя тоже подмывало начать вертеть башкой на триста шестьдесят градусов, по-совиному.

— Пока не понял. Вроде, наши. Но больно много, и не на том месте, где условились, — воевода водил глазами по береговой линии, которая в темноте была неразличима. Но его жёлтым глазам это явно не мешало: дикий кот видел всё гораздо лучше других. Отблеск огня фонаря, отражавшийся в широких зрачках Рыси, напугал бы, наверное, любого.

Буераки выстроились по-новому. Распахнулись влево и вправо широкие крылья из трёх десятков саночек в два ряда, а в центре собрались остальные, формируя ядро или тело неведомой летучей громадины, что продолжала двигаться в сторону Олешья, но теперь со скоростью, чуть превышавшей пеший шаг.

Впереди раздались снова крики дроздов. Их повторили правое и левое крылья. И тут раздался крик сокола. Прозвучавший явно вразрез с Гнатовыми ожиданиями. Судя по голосу, хищной птице было лет триста, и последние сто она прожила молча, поэтому крик вышел сродни хрипу. А судя по направлению, откуда он донёсся, сокол сидел на льду. Или подо льдом?

— Да ну нахрен? — крайне неожиданно отреагировал на сигнал Рысь. Удивив и экипаж штабного буерака, и, кажется, себя самого́.

В свете фар, нацеленных вперёд, различались какие-то не то ледяные торосы, не то корявые куски льдин, что нагнал к берегу ветер прежде, чем лёд встал крепкий, капитальный. Когда до этой гряды оставалось метров с полсотни, здоровенная глыба в центре этого природного явления, явно аномального, раскололась надвое. И изо льда поднялась громадная тёмная фигура со странно знакомыми очертаниями, выглядевшая на белом фоне неожиданно и тревожно.

— Бегом! — раздался от неё хриплый голос. Голос Ставра Черниговского, старого безногого убийцы. И его ручной медведь Гарасим потруси́л к нам. А вокруг изо льда и из-под снега полезли, как черти из Преисподней, новые и новые фигуры. Со Всеславовым знаком на щитах.

Косматый древлянский великан осторожно пересадил старого нетопыря из нагрудного ко́роба на креслице второго пилота, куда указал Гнат, помогая деду устроиться, и лишь после этого поздоровался за руку с каждым из экипажа. Молча.

— Вас пока дождёшься — задубеешь вконец, — прохрипел инвалид. Снег и ледяное крошево на его бороде и меховой накидке не таяли.

— Знали бы, что ждёшь — быстрее бы шли, — ответил великий князь. Глядя на него очень пристально. Увидеть Ставра здесь мы ожидали в предпоследнюю очередь. В последнюю — Дарёну с детьми. Верхом на огнедышащих драконах.

— Не надо быстрее, княже. По уму надо, по делу, — нравоучительно заявил он. И повёл зябко плечами, — Ну и холодина, собачья прямо, даром, что южная сторона!

— Гнат, дай дедушке фляжку, видишь — изнамекался он, — ровно, не сводя со старика глаз, велел Чародей.

Ёмкость и развёрнутая тряпица с ломтём хлеба и брусочками подкопчённого сала появилась в руках ветерана прежде, чем фраза была произнесена до конца. Кому другому бы на колени положил угощение воевода. Но у Ставра некуда было класть.

Старый убийца глотнул, занюхал хлебом, счастливо прижмурился, глотнул ещё раз и с видимым сожалением вернул фляжку воеводе. Пристальный взгляд Всеслава в ком другом давно дыру бы прожёг, но матёрый диверсант, воевавший ещё в дружине Ярослава, как-то держался.

— Не хотелось, конечно, с такого встречу-то начинать, да, знать, судьба такая, — вздохнул он тяжко, покосившись на великого князя.

— Не заставляй меня... гневаться... Ставр, — в паузы во Всеславовой речи можно было подставить очень разные слова. Но ни одного приличного на ум никому не шло.

— Ну, к делу, так к делу, — ещё горше вздохнул ночной кошмар. И приступил к докладу.

Когда-то очень давно, в Кабуле, один из советников, чьего звания никто не знал, но с которым даже генералы здоровались очень почтительно, подарил мне интересную присказку.

— Интеллигентный человек, дорогой доктор, отличается выдержкой. Даже когда ситуация располагает исключительно к матерной ругани, он либо промолчит, либо подберёт эпитет более щадящий. Он не станет бегать по коридору с воем: «Всему шанде-е-ец!». Он поправит пенсне и призна́ет: «Господа, у нас ситуация».

Того советника я потом видел один-единственный раз. По телевизору, в девяносто третьм. Когда через два года после дрожащих рук и бровей Янаева, после «Лебединого озера», показывали Белый дом, уже не совсем белый. Тогда-то и мазнула вскользь камера оператора по одному из людей в камуфляже. Я узнал его. И по лицу интеллигентного человека понял, что время щадящих эпитетов прошло́.

Мы со Всеславом слушали хрипевшего деда, понимая очень остро: у нас ситуация. И от того, чтобы превратиться в шандец, её отделяли считанные дни.

Про делегацию сельджуков прознали ромеи и папские церковники. Первые трижды пытались уничтожить посольство по пути на Русь. Погибли две группы тюрков и персов, работавшие по отвлекающему варианту. Вторые кинулись договариваться с Генрихом и фризами, справедливо полагая, что после уничтожения Византии дикие русы и ещё более дикие сельджуки пойдут дальше. Поэтому их нужно срочно остановить, и сделать это лучше всего тогда, когда Русь увязнет в войне с ромеями.

Персидские посланники были встречены и чудом отбиты у нападавших Байгаровыми и нашими пограничниками. Потери были и у нас. Из важного Ставр выделил два основных момента. Возглавлял посольство Малик-шах Абуль-Фатх Джалал ад-Дин Мелик-шах ибн Алп-Арслан. Старший сын и наследник Смелого Льва. А после того, как по нападавшим отработали стрелки́ зарядами громовика, среди трофеев и дымившейся бойни на снегу Байгаровы добыли три пары железных клыков. Тех самых лихозубовых брекетов.

— Где моя жена и дети, Ставр?

Скажи кто-то нам со Всеславом раньше, что мы увидим когда-нибудь старого нетопыря испуганным — не поверили бы ни за что на свете. Сейчас же смотрели на деда, что явно ожидал смерти. Но боялся не её, виденной слишком близко не единожды. Он боялся того, что принятое им и Ставкой решение оказалось неверным.

Тоскливо вздохнул Гарасим, явно прощаясь со скандальным, но уже ставшим родным пассажиром. Клацнули клыки Рыси, у которого друг вопрос снял прямо с языка.

Голос, каким был задан вопрос, не оставлял сомнений: смерть стояла не за спиной, не витала где-то рядом. Она смотрела прямо в глаза. В самую душу заглядывала. И её пустые провалы глазниц сейчас скрывались вот за этими, серо-зелёными, с ярким жёлтым солнечным ободком вокруг зрачка.

Безногий смотрел в них. Мы смотрели на него. И прямо физически чувствовали его напряжение и боль.

— На Аркону напали. Тишком, малым числом, тайно. Яробой зарубил лихозуба на дворе у Крута. Сам погиб.

— Что?!

На этот раз голосов было больше. Кроме Всеслава и меня от вскрика не удержались Рысь, Янко и даже Вар.

— Они отбились. Волхвы как-то подсобили, там, говорят, тоже чего-то горело и грохало у них. Совет Семерых затворился в белых скалах. Крут подхватился и рванул к нам. С дороги, с Юрьева-Русского, северянам вести подал, чтоб сторожились-береглись. Полоцк, как они пришли, закрыл ворота, как при осаде.

Шерсть под шапкой и одеждой поднималась дыбом и, кажется, начинала искрить, как бывает, когда впотьмах снимаешь один за другим шерстяные свитера с термобелья. Когда потом проскакивают между пальцами и железом яркие синие искры, чего ни коснись. Всеслав глубоко вздохнул, разведя плечи, в надежде, что холодный воздух остудит голову. Но ткнулся правым плечом в жёсткую броню Вара, что стоял спина к спине. Металлический звук, с каким соприкоснулись кольчуги, напомнил щелчок затвора. В том, чтобы слышать такие за спиной, не было ни удовольствия, ни успокоения.

— Роман с Глебом остановили производства. Всех мастеров с семьями под охраной привезли за городские стены. Торговый народец на выселки, за Поло́ту пришлось переселить, — продолжал рубить по живому безногий. — Добро хоть, горожане, люд Полоцкий, к сердцу близко беду приняли. Руян-гостей да мастеров всех разобрали по домам. Наладились обходить улицы по ночам с фонарями, со стражей городской спелись. Троих чертей с клеймами на пятках, кто отказался в порту да на воротах сапоги снимать, сами раздели-разули. Сами и страже сдали. Ну, что осталось там...

Да, вольный Полоцк, как дед и отец учили Всеслава, был мирным и терпеливым до поры. Когда угроза касалась родных, пропадало всё долготерпение. Разные люди на Руси жили, кто поспокойнее, кто наоборот шумный, бестолковый даже, вроде бы. Но случись беда — плечом к плечу становились и ломали хребты кому угодно, от княжьих дружин до степных орд, северных ватаг и западных полчищ. Что в этом времени, что в любом другом.

— Дома ладно всё, княже. Матушке-княгине и сынам урона нет. Почитай, на всей Руси нынче нет места спокойнее, чем Полоцк, — ветеран был твёрдо уверен в том, о чём говорил. Но, присмотревшись к Чародею, аж седую голову в плечи вжал, словно удара или раската громового ожидая.

Великий князь держал руки, заложив большие пальцы за богатый пояс. Потому что был твёрдо уверен, что первому, попавшемуся под руку, поднесёт так, что потом будет стыдно, но бесполезно. Ноздри плясали. Верхняя губа ползла вверх, кривясь в хищном волчьем оскале. Вид был у Всеслава не просто тревожный. Чародей был страшен.

— А тебя каким ветром сюда занесло, друг старинный, Ставр Черниговский?

Спокойный голос князя заставил вздрогнуть каждого. Безногий убийца опасливо приоткрыл один глаз, цепко вглядываясь в собеседника. И, видимо, понял, кому обязан спасением.

Мне удалось редким чудом словно плечом отодвинуть Всеслава себе за спину, шагнув вперёд. Почти убедив себя в том, что это не моя жена и не мои дети оставались чёрт знает где в осаждённом городе, в окружении недобитых тварей, так ловко подгадавших момент для нападения. Получалось, откровенно говоря, слабо. Но явно лучше, чем у княжьей души, что бесновалась позади, рыча, топая ногами и вопя непотребства.

— С Иваном и Буривоем так решили, Вра... врать не стану, сам я вызвался, — еле-еле выкрутился Ставр, только что по губам себе не шлёпнув. — Крутовы дело знают, старшим у него вместо Яробоя-покойника Мирослав теперь. Я деда и отца его знавал, справные вои были, толковые. Он в ту же породу пошёл. Энгель твой такой городьбы на стенах наворотил — издали не сразу и признать Полоцка. Но ворогам строем ни с берега, ни с воды не подойти. Там ладно всё, честь по чести, княже.

Последняя фраза прозвучала едва ли не с мольбой, дескать, поверь, что правду говорю, небылиц не сочиняю! Старый убийца был не из тех, кто плохо знал великого князя и рискнул бы шутить с ним такими вещами. Но легче от этого не становилось.

— Про Олешье говори, — Всеслав будто по плечу меня похлопал, давая понять, что прямо сейчас никого убивать-казнить не станет. И я «отшагнул назад».

— Улей, а не город, — едва не вздрогнул снова старик. Отметивший не по возрасту, а по должности и профессии острыми глазами «обратный переход». — Народу, вроде, не так много, как дома, а снуют во все стороны днём и ночью мурашами, поди уследи толком... Но Байгар и его ребятки дело знают, дворец и округу держат как надо!

— Кто во дворце? — говорить развёрнутыми фразами Чародей от греха подальше не спешил.

— Шарукан вчерась прибыл, под вечер уж. Спешил, коней едва не погробил. Алеська-то твой едва не в драку с ними полез за небрежение скотиной, — инвалид позволил правому усу чуть дрогнуть, обозначив улыбку и проверяя, не рано ли. Решил, что не рано, но развивать шуток не стал. — Малик-Шах третий день гостит. От болгар и Югославии трое, важные, ты знаешь всех. С ними трое от венециан прибыли. Один из них — тот самый Никола, с кем давеча в Полоцке сговаривались. Остальные, мыслю, нам с Гнатом будут эти... как его, чёрта? Забыл слово-то твоё, — едва ли не жалобно прохрипел дед.

— Коллеги, — помог Всеслав, думая вовсе не о лексике и словарном запасе старого нетопыря. Оригинально выходило. Неожиданно. Если ещё окажется...

— Николу того из дому-то больше народу сопровождало. Первый раз ещё чуть ли не на причале убить хотели, потом дважды морем налетали, — добавил Ставр. Ну, вот и вышло так, как и предполагал великий князь.

— Самый быстрый ко дворцу путь. Гнат, на дюжину отряд дели. Три десятка буераков с нашими вместе — прямо под стену, дальше бегом. Половина пусть кружит вдоль берега, светит фонарями во все стороны, пока знак не пришлём, что добрались ладно. Вторая половина из оставшихся — окружить город тихо. Любого без нашего знака — под лёд. Дорого время, ох, как дорого, давно так дорого не было. Но, глядишь, и успеем ещё, — Всеслав смотрел на восток.

До зари было ещё далеко.