Волчий барин

Первое, что я услышал, было не «доброе утро» и не будильник.

Это был звук, который мозг не хотел узнавать. Мокрый, тяжелый. Как будто кто-то выбивает пыль из ковра, только вместо ковра… живое.

Я попытался открыть глаза, но перед ними плавали темные пятна. В нос ударил запах пота, сырой ткани и чего-то железного. Кровь?

Кто-то говорил рядом, громко, нараспев, будто читает привычный текст.

– Еще раз, барин? – спросил мужской голос, деловито, без эмоций. – Для науки, как вы изволили.

Барин.

Я моргнул. Пятна разошлись, и мир сложился в картину, настолько неправильную, что мозг на секунду решил: сон. Странный, жестокий, но сон.

Большая светлая комната. Высокие окна. Стены с какими-то портретами. Посередине – мужик в рубахе, согнутый, руки связаны. Спина у него уже не спина, а одна огромная красная карта боли. Рядом – двое крепких дворовых держат его под локти. Третий стоит с кнутом. Кнут в руке – как инструмент. Как молоток. Привычно.

И еще люди. Много. Кто-то в полутени у стены. Женщины, прижавшие руки к губам. Мужики с опущенными глазами. И один особенно заметный – худощавый, в приличном кафтане, с лицом, на котором одновременно и уважение, и удовольствие, и расчет. Он смотрел на меня так, будто я – его начальник, которому он приносит хорошие новости.

И вот тогда меня накрыло второй волной: я лежу? Нет. Я не лежу. Я сижу в кресле. В широком, мягком. Передо мной столик с графином. В руке… моя рука? Нет, не моя. Пальцы длиннее. Кожа ухоженная. На пальце – перстень.

Я хотел сказать: «Что за…», но горло выдало только сиплый вдох.

– Барин? – осторожно произнес тот, в кафтане. – Прикажете продолжать?

В этот момент у меня в голове вспыхнула картинка из моей прошлой жизни: офисный коридор, белые стены, кулер, и я, Илья Лебедев, тридцать с хвостиком, вечный «почти получилось», с зарплатой, которая не позволяет мечтать, и с привычкой проглатывать обиды, потому что спорить бесполезно.

Я помнил, как вчера вечером… или когда там это было… я шел домой, ругался с собой, что опять ничего не изменил, что опять промолчал, что опять выбрал «потерпеть». Помнил мокрый асфальт, фары, резкий свет… и пустоту.

А теперь мне предлагают приказать, чтобы человека били кнутом.

Сон? Галлюцинация? Но боль в висках была настоящей. И запах. И этот звук, мокрый, тяжелый.

Я вцепился в подлокотники, попытался подняться. Тело послушалось сразу, уверенно, будто привыкло вставать так, чтобы все видели: хозяин поднялся.

Комната замерла. Даже тот, с кнутом, чуть опустил руку.

И я сказал первое, что пришло в голову. Самое простое. Самое человеческое.

– Хватит.

Слово получилось тихим. Я ожидал, что меня не услышат. Но тишина стала еще плотнее. Словно я не «хватит» сказал, а «земля, остановись».

– Барин… – осторожно начал человек в кафтане, и в его голосе впервые прозвучала тревога. – Он же… как вы изволили… за дерзость… за недостачу…

– Хватит, я сказал, – повторил я и сам удивился, насколько твердо это прозвучало.

Мне стало страшно. Не за него – за себя. Потому что я не понимал, где я, кто я, и почему сейчас все эти люди смотрят так, будто я сломал закон природы.

Я подошел ближе. Дворовые, держащие связанного, напряглись. Один даже дернулся, словно ожидая удара не от кнута, а от меня. Они не на наказанного смотрели – они на меня смотрели.

Мужик поднял голову. На лице – грязь, слезы и упорство. И пустая обреченность. Он не просил. Он уже понял, что просьбы тут не работают.

Я наклонился к нему.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Слова повисли в воздухе.

Тот, в кафтане, моргнул. Кнутовщик нахмурился. Женщина у стены тихо ахнула и перекрестилась, будто я спросил что-то непристойное.

Мужик хрипло выдохнул:

– Федька… барин.

Федька. Просто Федька. Не Федор Иванович. Не гражданин. Федька. И я понял: я попал туда, где человек – не человек. Где он – функция. Инструмент. Пыль под ногами.

Я проглотил ком в горле.

– Развяжите его, – сказал я.

Это прозвучало как еще один удар, только по всем сразу. Дворовые переглянулись. Они не знали, что делать. Они привыкли к приказам, которые укладываются в привычную схему: бей, тащи, молчи. А развяжи после кнута – это что?

– Барин… – человек в кафтане шагнул ко мне, улыбнулся натянуто, словно пытаясь вернуть меня в норму. – Может, сперва… добить, как положено… а потом…

Я повернулся к нему. Вблизи он был еще неприятнее: глаза внимательные, рот чуть кривой, на лице та уверенность, которую дают власть и чужой страх.

– Ты кто? – спросил я.

Он замер, но быстро нашелся.

– Приказчик ваш, барин. Фаддей Семеныч, – произнес он с поклоном, и в этом поклоне было больше права, чем уважения. – Я за порядком смотрю, чтоб хозяйство не расползлось.

Приказчик. Отлично. Значит, тот, кто на деле держит все в руках. И сейчас он пытается понять: барин шутит или барин сломался.

– Развяжите, – повторил я, глядя на дворовых. – Сейчас же.

Они не двинулись. Они смотрели на Фаддея, не на меня. Вот как.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Знакомая, офисная злость, когда начальник говорит одно, а серый кардинал намекает другое, и все делают по намеку. И ты стоишь, как дурак, и думаешь: ну конечно, кто я такой.

Только сейчас я был барин. И если я сейчас позволю, чтобы мой приказ игнорировали, меня сожрут. Быстро. Здесь не терпят слабых. Здесь слабых бьют. Или списывают.

Я сделал шаг к кнутовщику.

– Кнут на пол, – сказал я.

Тот дернулся, будто хотел возразить, но посмотрел на мое лицо и медленно положил кнут на пол. Аккуратно. Как кладут нож.

Я поднял кнут двумя пальцами. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Я подержал его секунду и понял, что сейчас могу сделать выбор: стать тем, кем меня считают, или… хотя бы попробовать стать собой.

Я бросил кнут на пол.

Не красиво. Не эффектно. Просто бросил, как мусор.

– Развязывайте, – сказал я уже холодно. – Или я вас обоих прикажу связать вместо него. Для науки.

На словах «вместо него» дворовые наконец зашевелились. Руки у них дрожали. Они быстро развязали узлы. Федька, не веря, попытался выпрямиться, но ноги у него подломились. Он бы упал, но я подхватил его под плечо.

И тут комедия, конечно, решила, что ей тоже надо участвовать.

Федька дернулся от моего прикосновения так, будто я его ударил. Он попытался вырваться, попятился, зашипел сквозь зубы:

– Не надо, барин… не надо… я сам… не тронь…

Он боялся прикосновения. Прикосновение означало только одно: сейчас будет хуже.

И я понял, что я только что напугал всех еще сильнее. Потому что зверь понятен: зверь кусает. А вот барин, который спрашивает имя и поднимает человека с пола – это что? Это новая пытка? Это игра? Это подготовка к чему-то ужасному?

Фаддей кашлянул, собрался с духом и сделал шаг вперед.

– Барин, вы уж простите… но порядок… – он говорил мягко, как с ребенком, который внезапно решил, что не хочет есть кашу. – Если их не держать, они на шею сядут. Они ведь только силу понимают. А этот… он же беглым связь держит, не иначе. Недостача у него по амбару, и дерзил. Вы сами вчера изволили…

Я замер. «Вчера изволили». Значит, у этого тела есть вчера. Есть привычки. Есть прошлое. И судя по тому, как на меня смотрят, прошлое у этого барина такое, что живые позавидовали бы мертвецам.

Я медленно повернул голову, оглядел людей у стен. Женщина с серым платком смотрела на меня широко раскрытыми глазами, будто ждала, что я сейчас рассмеюсь и прикажу бить всех подряд. Молодой парень в углу кусал губу, чтоб не заплакать. Дворовые стояли, как статуи. И в воздухе висело одно: страх.

Не обида. Не злость. Не уважение. Страх.

– Где мы? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Фаддей моргнул.

– В вашей усадьбе, барин. В господском доме. В зале.

– Какой сейчас год? – вырвалось у меня.

И тут в комнате впервые кто-то не просто испугался, а реально дернулся, будто увидел привидение.

Фаддей побледнел.

– Барин… – он понизил голос, с осторожной тревогой, как перед больным. – Вы не изволите шутить?

Плохой знак. Очень плохой.

Я быстро поправился, делая вид, что это не вопрос человека, который не знает, где он.

– Я… – я кашлянул. – Голова что-то… Скажи, Фаддей Семеныч, что за недостача? И кто такие беглые?

Фаддей облегченно выдохнул. Он тут же ухватился за привычное.

– Так это… – заговорил он охотно. – Беглые с прошлого года по лесам шастают. От вашей строгости-то, барин, – он улыбнулся криво, словно комплимент сказал. – Сбежали, да не одни, а гуртом. Мужиков пять-шесть, да еще дворовые. А потом к ним и вовсе разный люд потянулся. По ночам подворовывают. Пугают. Говорят, в шайку сбились. Разбойники, одним словом.

Слова падали в голову тяжелыми камнями.

Сбежали. Разбойники. Строгость. И по тому, как он сказал «строгость», было ясно: строгость там была не про дисциплину. Строгость там была про кровь.

Я посмотрел на Федьку. Тот стоял, шатаясь, с глазами, в которых не было благодарности. Там была только осторожность зверька, которого сегодня не добили, но он не верит, что завтра не добьют.

– Ты свободен, – сказал я ему.

Федька не понял.

– Иди, – добавил я. – Лечись. Авдотья… – я не знал, кто такая Авдотья, но слово само всплыло откуда-то из памяти тела, как заноза. – Авдотью позовите. Пусть даст ему… что надо.

Фаддей снова дернулся.

– Барин, так нельзя… вы их распустите…

– Я сказал, – перебил я. И добавил, с тем спокойствием, которое неожиданно нашлось внутри: – И чтоб больше без моего приказа никого не пороть. Понял?

Секунда.

Фаддей улыбнулся. Только улыбка не дошла до глаз.

– Как прикажете, барин, – сказал он. – Ваше слово закон.

По лицам людей было видно: они не поверили ни одному слову. И одновременно испугались еще сильнее. Потому что если «волчий барин» вдруг стал таким, значит, либо его подменили, либо он задумал что-то такое, что хуже кнута.

«Волчий барин». Прозвище внезапно всплыло, не как метафора, а как ярлык, которым тут меня называли. И я понял, что мне теперь жить внутри этого ярлыка. И что жить мне будут мешать все: приказчик, соседи, чиновники… и те самые беглые, которые уже решили, что справедливость может прийти только с ножом.

Я хотел задать еще сотню вопросов. Про год. Про имя. Про то, как я вообще здесь оказался. Про то, что мне теперь делать.

Но дверь в зал распахнулась так, будто ее пнули.

Вбежал человек в дорожной пыли, запыхавшийся, с красным лицом. Он не остановился у порога, как положено, не поклонился, не спросил дозволения. Просто влетел и почти крикнул:

– Барин! Беда!

Фаддей метнул на него взгляд, полный ярости: мол, как смеешь при людях. Но тот не видел ничего, кроме паники.

– Управляющий? – вырвалось у меня, и опять слово нашлось само, словно тело знало роли этой пьесы.

– Я, барин, – выдохнул тот. – С обоза… с вашего… на уездную дорогу шли, мука да железо… Налетели! Лесные! Разбойники!

Комната снова замерла, только теперь в тишине было не ожидание, а холодная обреченность.

Управляющий сглотнул и добавил, уже тише, будто боялся произнести:

– Говорят… это ваши беглые. И имя ихнего… Сыч. Они сказали: «Передай волчьему барину. Мы идем за своим».

И вот тогда я по-настоящему понял, что проснулся не вовремя.