Волчья Царевна

Близ излучины Катуни, в предгорье, жила-была дева, и звали её Веданея. Не нужны были ей капища рукотворные, ибо храм её – лес густой, зелёным покрывалом Алтай накрывший. Не нужны были ей на деревенском общем алтаре высеченные идолы Богов, прародителей славянских, ибо в каждом древе видела она образы духов, оберегающих покой людской.

Ликом Веданея была подобна ясному весеннему утру. Очи — светлая вода горного озера, что скрыто от людских глаз среди каменных исполинов, а когда луч солнца коснётся его глади, загорается в воде изумрудное сияние. Волосы — как лён зрелый, струились по плечам, ложились мягкими волнами, будто пшеница в лёгкий ветер. Лицо её было полно той чистой, первозданной красоты, будто сама мать Сыра-Земля соткала её из утренних рос и вечерних теней.

Жила дева в избе приземистой, но ладной, сбитой прочно, с крышей из тесаных дощечек, что время успело прикрыть зелёным мхом. Окна малы, затянуты бычьим пузырём, сквозь который просачивался мягкий свет, окрашивая полати янтарным теплом. В углу, на очаге, шепталось пламя, лижущее круглые камни. Там, в глиняном горшке, томилась похлёбка, приправленная сушёными цветами пижмы и бузины. А на дубовом столе, гладко истёртом годами, покоились ржаные лепёшки, только что вынутые из глиняной печи. От них тянуло тёплым ароматом — запахом дымка, спелых злаков, солнечного лета и ветров, что несутся над широкими полями. С особой лаской и добрым сердцем пекла их Веданея, словно для гостя дорогого, да не ждал её дом чужих шагов — ни голосов весёлых, ни смеха. Привыкла она к тиши, где ближе всех ей были шёпот леса да неспешная молва реки.

Веданея завязала лепёшки в ткань холщовую, тонкую да лёгкую, собрала коренья земные, ещё теплом сырой земли дышащие, и ступила за порог избы родной. Воздух густ был от благовония хвои, от горьковатого духа коры сосновой, от крепкого запаха кедровых шишек да смолы еловой. Босые стопы её коснулись земли утренней, прохладной, росой умытой, свежестью лесной напитанной.

Обогнув дом свой, крытый соломой густой, что мхом мягким поросла, двинулась она на север, к горному склону, где камни седы да суровы, где туман стелется меж вершин да ветер вольный песнь свою вечную поёт. И поднималась выше дева лесная, вдыхая воздух живой, пока не раскинулась пред ней даль великая.

Внизу, меж холмов, извивалась Катунь — как змея сизая, меж берегов узловатых, в тумане раннем дремавшая. За рекою жалась к земле деревня — Сварожичи. Крыши соломой крыты, очаги дымом вьются, псы у порогов лают, а над всем тем солнце свет свой златой простирает.

В самом сердце села, меж хат добротных да хлевов тёплых, возвышалось капище древнее — помост дубовый, на коем истуканы Божьи стояли, узорами замысловатыми резаны, лик каждый мудр да грозен. Вокруг же жертвенный круг каменный, да очаг жгучий, в коем вился дым душистый, травами да ладаном пропитанный. Люд честной приходил сюда с мольбами и подношениями, прося защиты да благости, а в дни праздников древних огни тут полыхали высоко, ввысь устремляясь, да звенели песни, да скакали пляски в честь богов родных.

Но не туда вела дорога. Не к капищу, не к жрецам и людским голосам. Путь лежал дальше — в чащу тёмную, под ветви шепчущие, к корням узловатым, где дыхание леса тянется от земли, от веков, от самого Древня.

Достигла Веданея дуба старого, столь древнего, что и мудрейшие волхвы не ведали, в кои времена пустил он корни свои в землю сырую. Стоял он могуч, высок, да столь широк ствол его, что и трое мужей, рука об руку став, не обхватили бы. Кора морщинами глубокими испещрена, складками вековыми иссечена, будто сама Сыра-Земля писала на нём летопись времён давно минувших.

В изгибе древесном, там, где солнце и буря, дождь и ветер вырезали черты дивные, узрела дева лик древний — суров он был, исполнен тяжести вековой. Брови густы, извилисты, корням переплетённым подобны, да борода спускалась книзу, к узловатым корням, что в землю глубь уходили, ведая тайны сокровенные. А очи, в тени утопшие, таили бездну времён, глубже которой не было в лесах сих.

Молвить не стала, лишь склонилась с почтением, развернула холщовую ткань и бережно положила под дубом тёплые ржаные лепёшки, да корнеплоды со своей земли. Положила и на миг замерла, склонив голову, вслушиваясь в дыхание леса.

Тихий шепот листьев скользил меж ветвей, яко духи древние меж собой беседу вели. В чаще лесной хрустнула ветвь сухая – зверь ли осторожный стопу на мох мягкий положил, али сам лес глубоко вздохнул, пробудившись от дремы вековой. Высоко над главой, в поднебесье, каркнула ворона протяжно, да ей в ответ с кроны дальней отозвался глас иной – звонок, яко капли росы с листов скатились, серебром звеня.

В траве, меж стеблей гибких, прошелестело – змий ли скользнул в извивах своих, али ветерок легкокрылый коснулся быльем да, не найдя приюта, утих. В тишине звенящей, чистой, яко утренний мороз на воде, слышимо было и дыхание девичье – легкое, ровное, да с дыханием земли сей сплетено, будто одна кровь в жилах течёт.

Веданея приклонилась перед древом, коснулась ладонью его узловатой коры и молвила тихо, но ясно:

— Здрав будь, дедушка Древень! Почтен ты и могуч, дубом крепок, корнями глубоко в землю врос, веками стоишь, землю да леса бережёшь. Принесла я тебе гостинцы, дедушка, да не только тебе, но и всем духам лесным, что под ветвями твоими живут. Прими мои дары да даруй нам милость свою, чтоб не держал лес нас в обиде, чтоб тропы к дому мягко стелил, да солнце сквозь ветви светило нам с добром.

И аки токмо коснулась длань девичья земли сырой, с высоты пал дар малый, да не простой – жёлудь тяжёлый, гладкий. Ударился мягко о персты девы лесной, будто знак неведомый, благословение самого Древня. И в тот же миг, аки вестница хозяина леса, на низкую ветвь сучковатую снизошла птица – сойка.

Перья её в свете сквозном заиграли: спина теплом осени согрета, коричнева, а грудка светла, яко туман над рекой в зори утренней. На крылах же полосы лазоревы, небесным всполохам подобны, да чёрными чертами пересечены, а очи – как угли горящие, хитростью да живостью полны. Гребень лёгок, пушист, воздвигнулся, аки шапка меховая.

Веданея дыхание затаила, не смея нарушить миг сей таинственный. Сойка же каркнула коротко, да головку склонила на бок, в душу ей заглядывая, разум лесной открывая. А после – сорвалась с ветви, да в чащу сгинула, а с нею ветерок лёгкий пронёсся, лика девичьего касаясь, листами шепча.

Лес принял дары. Духи благосклонны, да путь её отныне будет лёгок. Веданея, улыбнувшись, ладонью провела по коре шершавой, шёпотом благодарность вознеся Древню, аки отцу самому, и, неспешно, тропой веданой отправилась к обители своей. И ведала: лес памяти долог, да не забудет он дара её.

Спускаясь по тропе, что вела к её дому, Веданея вдруг замерла, настороживши слух. Ветер, что был ей другом и вестником, принёс шёпот чужой, грубый, словно рёв потревоженного осиного гнезда. Сердце её дрогнуло, будто струна, натянутая слишком туго, а кровь в висках застучала частым барабанным боем. Чужаки.

Она скользнула вперёд, легко, неслышно, укрывшись за стволом могучей сосны. Отсюда, сквозь редеющие ветви, открылась ей поляна перед её домом. Шестеро. Мужи чужеземные, в одежах запылённых, с ликами незнакомыми, тёмными, с глазами, что бегали, как у хищников, почуявших лёгкую добычу.

Один, широк в плечах, с бородою всклокоченной, вынес из её избы котёл медный, тот самый, что служил ей верой многие лета, в котором варились зелья целебные да похлёбки питательные. Второй, долговязый, в свите серой, поношенной, рылся жадно в деревянном ларе, вытаскивая холщовые рубахи да шерстяные накидки, точно ворона, крадущая блестящую вещь.

Третий — коренастый, с носом приплюснутым да очами узкими, — опрокидывал кувшины глиняные, вытряхивая их, будто ожидал найти там злато или самоцветы. Не найдя ничего, что бы могло удовлетворить его жадность, он раздражённо ударил кувшин о землю, и разлетелись осколки, как лёд по весне.

Двое других рвали связки трав сушёных, что Веданея заготавливала с любовью, срывали плети чеснока, копались в мешках с зерном, рассыпая его по земле, будто не ведали цены труда.

А шестой — молод ещё, безбородый, но с глазами хитрыми, лисьими, — держал её нож с рукоятью костяной, сжимая его в руках так, будто то была добыча великая, что теперь принадлежит ему.

Стояла в тени Веданея, сжав ладонь в кулак, чувствуя, как гнев, холодный, как зимний ветер, разливается по жилам. То был её дом, её кров, её труд. И не было на то воли ни богов, ни леса, чтобы безродные воры хозяйничали здесь, словно это их земля.

Скользнула дева меж деревьев, легка, аки тень, стопой мягкой ступая, не нарушая молчания лесного. Сердце её билось ровно, как река в русле своём, но очи пылали, точно жар под золой. Приближалась она к чужакам, не спеша, но с твердостью, что жила в речах её да взоре несгибаемом.

Шестеро ворогов всё ещё рысились меж её скарба, руки их хватали чужое, очи горели жадностью, а не слышали они ни дыхания леса, ни шагов её лёгких.

Но вот встала она перед ними, лицом к лицу, и ветер, что играл в кронах, вдруг замер, словно внимал он тому, что должно свершиться. Только шелест листьев да далекий глас вороний нарушали молчание. Стояла она, как дуб неколебимый, взирала очами — словно звёзды, что светят в ночи. Полилась речь — тихая, но полная силы, древней, как сама земля.

— Чужие люди, что пришли в обитель мою, — молвила она, голосом, в коем звучала сила веков. — Что ищете вы на земле сей, где вас не ждут? Вся она под ногами моими, да лес, что стоит меж небом да землею, — не тропа вам. Ступайте прочь, да краденное оставьте, покуда солнце вам ещё светит.

Речь её легла в воздухе, словно древние заклятия, а сени древ враз дрогнули, будто сам лес внимал словам её.

Чужаки ж, услышав, лишь переглянулись да усмехнулись, лики их потемнели, а в очах сверкнула злая насмешка. Один, с ухмылкою звериной, выступил вперёд да прохрипел:

— Что, лесная ведьма, вздумала прогнать нас? Думаешь, дрогнем мы пред речами твоими? Лес не укроет тебя, духи не защитят. Мы не боимся ни слов твоих, ни угроз!

Сквозь зубы сказал, да шагнул ближе, нож за поясом поправляя, а вслед за ним двое подались, руки к оружию тянущие.

Другой, с топором в деснице, нахмурил чело, хмур и грозен, как туча перед бурею. Крепче сжал он древко да молвил, голосом, тяжелым, точно удар молота о камень:

— Не за дарами твоими пришли мы, а за всем, что под кровом твоим обретается. И аще не отступишь с пути, падешь тут, и земля сию ночь напьётся крови твоей.

Трое из шестерых шагнули вперёд, лики их почернели, очи вспыхнули алчным злом, а в руках сверкнули клинки, будто ледяные иглы под солнцем. Тени их удлинились, грозные, как хищники, что затаились перед прыжком.

Но не страх в сердце Веданеи зародился, а тишина гулкая, предвестие силы неведомой. И враз, как гром в летнюю ночь, раздалось рычание — тяжкое, зловещее, исполненное ярости. Стоны леса затихли, воровские речи замерли на устах, а в тот миг из тени деревьев вышли они.

Соткались из мглы лесной — волки, великие да могучие, со взорами, что горели, словно угли под ветром, с пастями, полными клыков острых, что лезвие булатное. Тихи были их шаги, но сила, в них скрытая, сокрушала всё пред собою.

И вот, без замедления, бросились звери, как молнии, что рвут тьму. Первый из ворогов, стоявший ближе, и вскрикнуть не успел — повергли его на землю, окружив мгновенно, как вихрь, что с корнем древо вырывает. Крик его пронзил воздух, да никто не пришёл ему на подмогу.

Двое иных, от страха глаза выпучив, в отчаянии замахнулись ножами, да где уж там! Волки, ловкие да грозные, увернулись от удара, а следом рванулись вперёд, когти и зубы вонзая в плоть ворогов. Воздух разорвался рёвом, болью да смертным хрипом, и кровь впитала земля под ними.

Оставшиеся трое, души в пятки уронив, метались, точно зайцы под охотничьим псом, да лес не принял их бегство. Кинулись прочь, вопя, что есть мочи, глотая страх свой, словно горькую отраву. И в том бегстве проклятия сыпали, шипели в злобе да ужасе:

— Окаянная Ведьма! Ишь ты, Волчья Царевна нашлась!

Но лес уж не держал их — и кинулись они в бег без оглядки, страх и разум теряя, точно листья осенние, гонимые буйным ветром. Тёмные чащобы скрыли их, вобрав, как море камень, и не слышно стало ни воплей их, ни проклятий. Лишь волки, покончив с ворогами, вернулись в лес, как и пришли — бесшумно, тенью растворяясь меж древ.

Веданея стояла недвижно, токмо ветер шевелил пряди её, да очи её были твёрды, как камень подножный. В груди же разлилось тёплым мёдом благодарение — Дедушке Древню, да духам его лесным, что пришли на помощь, что встали стеною.

Так и разнеслась молва о ней по деревням да сёлам, так и стали звать её люди Волчьей Царевной. Слух шёл от уст к устам, от огнища к огнищу, обрастая сказами да дивными речами. И с той поры всяк, чья стезя вела в её края, ведал: не просто дева живёт средь леса, но хозяйка древняя, ведунья лесная, чьи очи зорки, а волки — верны, и никто, ступивший на землю её, не сокроется от их взора.