Волчья глушь

Волчья глушь

Ужасно хотелось спать, но я не могла ни на секунду закрыть глаза — казалось, что Данечка тут же исчезнет, его снимут с поезда и тогда... Что тогда? Об этом не хотелось думать, особенно когда он снова говорил, что его никуда не выпустят. Я смеялась — провезу тебя в багажнике, как псину. На границе в поезд зашли люди в форме — то ли благодаря удаче, то ли благодаря намеренной ошибке в оформлении билета у нас ничего не спрашивали. Я выдохнула: границу мы пересекли, наши визы в Португалию уже готовились. Осталось где-то пересидеть. Прямо с вокзала, когда мы оформили новую сим-карту, я вызвала такси, и мы поехали к моей бабулечке, которая жила в селе неподалеку. В машине укачало, я уснула впервые за трое суток... Открыла глаза, когда за окнами уже не было ни вокзала, ни домов — только змейка грунтовой дороги и уже убранные поля. Таксист притормозил, чтобы пропустить огромную лохматую собаку, и сказал:

— Лесники говорят, в районе 20 волков убили.

— Зачем убили? — оживился всегда сочувствующий зверушкам Данечка.

— Зачем-зачем, к домам близко подходили. Ребята, извините, дальше не поеду — дорога плохая.

Мы расплатились российскими рублями, таксист их равнодушно принял и усмехнулся. Вышли на проселочную дорогу, которая оказалась темнее, чем я думала. Данечка взял меня за руку:

— Может обратно поедем? Мне страшно.

— Тут недалеко, — сказала я и сама испугалась от того, как неуверенно звучал мой голос. Зажгла фонарик на айфоне.

Бабулечка говорила, что людей в селе становилось всё меньше, скоро оно и вовсе вымрет. Но село еще боролось за жизнь среди молчаливых полей и лесов — вдалеке слышалось мычание коров, крики пастухов и даже кто-то играл группу “Кино” на гитаре. На секунду наступила тишина, а затем в воздухе сиреной раздался волчий вой. Мы ускорили шаг и вступили в свет первого фонаря — дорога со стороны границы была не освещена, видимо, потому что по ней редко ездили. Я потянула дверь хаты, где провела всё детство. Нас окатило духом печки, сушеных яблок и ладана. В красном углу я увидела синюю лампадку, которая еле теплилась перед иконами, и выдохнула:

— Всё будет хорошо, любимый. Если что, останемся здесь, будешь ведьмаком.

— Кончились все ведьмаки еще век назад, — бабушка подошла сзади и обняла меня, уткнувшись в шею.

Когда я высвободилась из ее объятий, показала на покрасневшего Данечку:

— Вот, с женихом приехала.

Данечка покраснел еще больше:

— Здрасьте!

Бабушка всплеснула руками и быстро-быстро заговорила:

— Ну наконец-то! Я уже и не надеялась. Дай на тебя погляжу. Сколько вы у меня пробудете?

Я посмотрела на синюю лампадку и ответила:

— Не знаю, у нас отпуск с открытой датой.

Бабушка, кажется, не поняла, а только пробормотала:

— Дай бог, дай бог.

Утром, когда прокукарекал петух и осеннее солнце пробилось сквозь занавески, я открыла глаза — бабушка уже затопила печку и свечой зажигала огонь в лампадке, встав на стул. Оставив Данечку досматривать сны, я пошла с бабушкой в церковь. Бабушка молилась, а я переживала за Данечку, хотела ему написать, но мы оформили только одну симку — на меня, его паспорт светить было опасно. И когда я уже разглядела все выцветшие фрески и иконы на стенах, то заметила ее — высокую и будто проглотившую палку старуху, еще старше моей бабушки, с короткими белыми волосами, прикрытыми сбившимся черным платком. Она только сделала вид, что хочет поставить свечку, а сама накрыла скрюченной кистью поставленные другими прихожанами свечи и забрала их. Она заметила, что я смотрю на нее — ее губы растянулись в ухмылке, а глаза сосредоточенно разглядывали меня, словно она целилась в меня из охотничьего ружья. Мне стало холодно. Когда мы вышли из церкви, я спросила у бабушки, кто это.

— Бабка Лидия, соседка наша, не помнишь разве? Постоянно молится, но говорят, дед ее ворожил, да и она этим балуется.

Когда я вернулась домой, то весело сказала Данечке:

— Мы встретили настоящую ведьму в церкви. Хочешь, она наведет порчу на весь военкомат? На понос!

Данечка не отрывал голову от ноутбука:

— Прекрати.

— Не, серьезно, прикинь, они так обрыстаются, что забудут о тебе.

Данечка нахмурился:

— Лучше визы наши посмотри.

Я проглотила слезы и открыла сайт консульства — ответа по визам еще не было. Чтобы не нервировать Данечку, который и так постоянно срывался, я взяла ноутбук с телефоном, надела резиновые сапоги и куртку и пошла работать в сарай. Там бабушка уже затопила печь, чтобы куры не мерзли, они свободно расхаживали и клевали зерно. Включила камеру на ноутбуке, присоединилась к конференции и начала рассказывать боссам про бизнес-показатели. Пока я вещала про конверсию, ощутила взмах крыльев и отшатнулась влево. В камеру ноутбука влетел бабушкин черный петух Гордей — так, что его увидели все мои коллеги. Он с кукареканьем промчался мимо меня и даже не вылетел, а будто выкатился в окно, оставив осыпающиеся черные перья. Коллеги молчали. Потом кто-то сказал:

— Плохой знак. Придется петуха зарезать, иначе бизнесовые метрики упадут.

Я открыла дверь и крикнула:

— Гордей, ты охерел?

Но Гордей уже мирно клевал зерно. Бабушка грелась на осеннем солнце у дома. Я молча села рядом. Она вздохнула и спросила, когда у нас с Данечкой свадьба. На этот вопрос я не хотела отвечать и перевела разговор на странную соседку. Бабушка сказала:

— Кошечка беременная к ее двору прибилась. Так та ее палкой чуть не забила — кошка вовремя убежать успела, смотрю — сегодня у ее двора снова крутится, козы ведь у Лидии.

Я нашла в своем рюкзаке шоколадку и пошла к бабке Лидии. Странно, что ее хата обнесена забором. Здесь высокие заборы не приняты, максимум — сетка, чтобы скот не вышел. А тут участок скрыт деревянными, некрашеными, кое-где сгнившими досками. И никакой калитки. Я услышала глухое:

— Проходи.

Доска на заборе скрипнула, я ее отодвинула и попала во двор, заваленный листьями и гнилыми грушами. Даже слегка морозный октябрьский воздух не мог скрыть сладковатый запах гниения. Бабка стояла у открытого колодца. Я вежливо поздоровалась, спросила о ее самочувствии, дала шоколадку, хоть этой ведьме и жевать ее было нечем. А потом начала издалека:

— Вы знаете, бабушка Лидия, что говорится в послании святого Иеремии?

Она эхом откликнулась:

— И что там говорится?

Я продолжала:

— Пророк говорит, что тот, кто бьет кошек и собак, в рай не попадет, сколько бы в церкви поклонов не бил.

— Так если кошка шкоду творит, молоко ворует?

— А не важно, это же в писании говорится. — Я понятия не имела, что там действительно в писании говорится.

Бабка Лидия глухо ответила:

— Вот же холера, прости господи. А приходи ко мне вечером, поможешь со счетами разобраться, а-то я уже ничего не вижу.

Я кивнула. Мне не хотелось к ней идти, но уже пообещала. Вечером бабушка снова затеплила лампадку, до получения виз оставалась максимум неделя, а значит скоро Данечка придет в норму и мы начнем новую жизнь уже далеко. Чтобы расслабиться, выпила немного крепленого бабушкиного портвейна.

Вышла на улицу, когда октябрьский сумрак укутал село, как оделом, и в лицо сыпал осенний дождь. Как говорила бабушка — краплет и краплет. Подошла к забору соседки, отодвинула доску и поняла, чем пахло на ее дворе — нет, не гнилью, а козлами, которые паслись в сумерках и страшно сверкали глазами. Ни во дворе, ни в доме света не было. Видимо, портвейн подействовал — я споткнулась о порог и растянулась в коридоре. Поднялась. Хата как хата, выстланная старыми коврами, печка стоит в углу — только холодно, как в могиле. Бабка Лидия стояла рядом:

— Заходи, внученька, посмотрим счета.

Я почти физически ощущала полумрак в хате. Спросила:

— Можете свет включить?

— Свет отключили, — она указала на стол, на котором лежали бумажки. Я хотела посветить айфоном, но поняла, что оставила его Данечке — чтобы у него был интернет.

Я считала на калькуляторе какие-то числа, которые указывала бабка Лидия, складывала и умножала на тарифы. Когда почти окончательно стемнело и я уже едва видела написанное, произнесла:

— Вроде, всё сходится.

Бабка развеселилась:

— Ну спасибо, возьми, — в ее черной руке с грязными когтями, под которыми была земля, зеленело яблоко.

Мне стало дурно от того, что руки она, наверное, никогда не моет:

— Спасибо, но у меня без яблочная диета.

— Такая бывает?

— Конечно, бывает, американцы придумали.

— Вся чертовщина от америкосов, запомни, — крикнула бабка Лидия. Мой отказ съесть яблоко, кажется, сильно ее обидел.

Я встала и пошла к двери.

И тут ее скрюченная рука легла на мое плечо:

— Твой жених уедет без тебя.

Я обернулась:

— С чего вы взяли?

— Да ведаю. А хочешь, сделаю так, чтобы он остался?

Я обернулась и посмотрела в слезящиеся красные глаза старухи:

— Ничего я не хочу, до свидания.

Вылетела из хаты, сквозь козлиное стадо направилась к забору и стала ощупывать доски. Где же та, которая открывается, образуя проход на нейтральную землю с бабушкиным двором? Доски казались намертво прибитыми, сквозь них даже не попадал свет с бабушкиного участка. Кажется, я простояла у забора целую вечность. А когда стадо коз вволю наблеялось, нагулялось и ушло с сарай, я услышала у забора голос Данечки — он говорил по-английски. Бронировал номер и билет на самолет — на одного человека. И не в Португалию, куда мы ждали визу, а на Бали. Туда можно вылететь хоть сегодня. Я закричала:

— Даня! — от крика козы снова выбежали во двор, и откуда-то появилась бабка Лидия.

— Дурная что ли так орать? Хочешь, останется он?

Не знаю, зачем, я кивнула. Она взяла меня за руку, отвела в хату и налила что-то крепкое, пахнущее спиртом и яблоками. Я выпила, закружилась голова.

— Не любит тебя суженый твой, пользуется. Но могу приворожить его по-настоящему. Только и мне помощь твоя нужна.

Она рассказала историю, которую я помню отрывками — а может, мне всё приснилось. Век назад заподозрили, что дед Лидии — Кастусь — с волоколаками знается, ворота им ночью открывает, да и сам оборачиваться умеет. Ну и погиб дед на сенокосе, при непонятных обстоятельствах. А местные ему в грудь кол осиновый вбили, да и на могилу трижды плюнули. Дед Кастусь обиделся и раз в 13 лет, несколько месяцев не дает житья никому до сих пор — то волки появляются, то урожай гибнет. Несколько недель приходит дед Кастусь в свою хату, там, где теперь живет Лидия, и ложится на свою кровать. Говорят, если одну ночь его не пускать, то успокоится он навеки. Только вот не может Лидия, жалко ей деда. Говорит мне:

— Ты переночуй, не пускай деда в хату, а я суженого приворожу.

К концу рассказа я выпила половину бутылки и не стояла на ногах, только кивнула и легла на то ли кровать, то ли лавку, которая стояла рядом.

Коромысло рта Лидии растянулось в улыбке:

— Вот и славно. Только думать нельзя, иначе дед с помощью мысли будет управлять тобой.

Ночью я проснулась от протяжного волчьего завывания. Слышно, что кто-то заходил в хату, но это не бабка Лидия — та храпела на печи. Шаги раздавались уже в коридоре, какая-то сила подхватила меня и подбросила к двери — ее кто-то открывал. Я потянула дверь на себя, и ее резко отпустили так, что я упала. Очнулась — лежу в высокой траве, рядом — кресты. Встала — чувствую, что-то подходит ко мне со спины, я бегу не оборачиваясь, а кладбище все не заканчивается. Волчий вой, кто-то дотрагивается до плеча — меня охватывает озноб, растекается по моему телу. Бабка Лидия говорила, нельзя думать. Я начинаю громко говорить:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя — продолжаю бежать, но не вижу конца и края, только кресты и лес. В нем загораются огоньками звериные глаза, от взгляда которых никуда не скрыться. Плачу:

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение,

Останавливаюсь, не могу дышать, из горла рвется кашель. В голову всё-таки проникает мысль о Данечке. Сознание отключается, и я готова сделать всё, что прикажет мне тот, кто бежит сзади. Он мысленно приказывает:

— Обернись. — я послушно оборачиваюсь, но вижу, что на земле мигает синяя бабушкина лампадка. Я проговариваю:

— Но избави нас от лукаваго.

Синяя лампадка перед иконами, бабушка зажигает огонь, я лежу в нашей хате, голова у меня раскалывается. Бабушка подходит к моей кровати и обнимает меня. Кажется, она долго плакала:

— Ты только не переживай, ночью твой жених пошел через лес к вокзалу и… ты же слышала, волки у нас.