Волчья весна

Глава 1. Волчий Час

Снег валил третий месяц кряду. Не тот, что радует глаз белизной и весело хрустит под валенком, а тяжёлый и серый. Он засыпал Волчьи Ямы по самые крыши, словно хотел похоронить нас заживо.

Я сидел в углу, у самой двери, где дуло нещадно. Пальцы зябли, хоть я и прятал их в рукава драного зипуна. В животе урчало так громко, что казалось слышно на всю избу. Но никто не оборачивался. Люди жались к печи.

— Морана гневается, — проскрипел староста Глеб.

Он сидел на лавке, грузный и с густой бородой, в которой застряли крошки хлеба. Хлеба, которого у меня во рту не было уже два дня.

— Скотина падает, — поддакнул кто-то из мужиков. — Вчерась у Митрия корова сдохла. Кровью харкала.

— И колодец промёрз, — добавила баба с красным, заплаканным лицом. — Лёд рубим, а вода горькая, словно полынь.

Глеб обвёл всех тяжёлым взглядом. Глаза у него были маленькие, но цепкие. Как у хорька.

И этот взгляд упёрся в меня.

Я вжал голову в плечи. Знал я этот взгляд. Ничего хорошего он мне не сулил. Всю жизнь я был для них как бельмо на глазу. «Волчонок», — шипели вслед. «Выродок», — плевали под ноги. А всё из-за пряди этой проклятой.

Седая она у меня. С рождения. Как будто инеем прихвачена. И родился я, говорят, в волчий час, когда ночь уже отступает, а солнце ещё не встало. Самое гнилое время.

— Сор из избы вымести надо, — тихо сказал Глеб.

В избе повисла тишина. Только ветер за стенами выл, словно голодный пёс, да поленья в печи трещали.

— О чём ты, староста? — спросил Митрий.

— О том, — Глеб поднял узловатый палец. — Нечисть среди нас. Порченый. Оттого и зима не уходит. Оттого и мрём. Морана жертву требует.

Все повернулись ко мне.

Я не стал ждать. Вскочил и упёрся спиной в дверь.

— Не троньте, — буркнул я. Голос охрип, словно чужой. — Я-то тут при чём? Зима — она для всех зима.

— Ишь, голос подал! — рявкнул Глеб. — А ну, хватай его! В лес его! Пусть хозяйка ледяная сама разбирается!

Мужики поднялись неохотно. Но страх — он сильнее совести. Им нужно было кого-то винить. Им нужно было верить, что если они убьют меня, то завтра выглянет солнце и наступит весна.

— Не подходи! — я выхватил из-за пояса заточку — кусок ржавого железа, что нашёл по осени.

Митрий, здоровый детина, криво ухмыльнулся.

— Брось железку, Волчонок. Не греши перед смертью.

Он шагнул ко мне. Я махнул заточкой, но куда там. Слабый я был от голода. Митрий перехватил руку, вывернул так, что в плече хрустнуло. Железка звякнула об пол.

А потом меня ударили.

Кулак прилетел в скулу. В глазах вспыхнуло, словно молния ударила. Я повалился на пол, больно ударившись затылком.

— Бей порченого! — взвизгнула баба.

И началось.

Били молча и деловито. Сапогами под рёбра, по почкам, по ногам. Я свернулся клубком, закрыл голову руками. Во рту стало солоно и горячо.

Они вымещали на мне всё. Свой голод, свой холод, свой ужас перед бесконечной ночью. Каждый удар, как плата за их грехи.

— Хватит! — гаркнул Глеб. — Не убейте ненароком. Живым он нужен. Чтобы сам ушёл.

Меня схватили за шиворот и поволокли. Я не сопротивлялся. Тело не слушалось, боли почти не чувствовал, только тупой гул в голове.

Дверь распахнулась.

Холод ударил в лицо, как пощёчина. Морозный пар вырвался из избы, смешиваясь с дымом.

Меня протащили через сени, сбросили с крыльца в сугроб. Снег забился за шиворот, обжёг кожу.

— Вставай, — пнул меня Митрий. — Иди. И чтоб духу твоего здесь не было.

Я кое-как поднялся на четвереньки и сплюнул красный сгусток на белый снег.

— Ворота отворите! — скомандовал староста.

Тяжёлые створки частокола со скрипом поползли в стороны. За ними начиналась тьма. Лес стоял стеной, чёрный и молчаливый.

— Иди, — повторил Глеб. — Иди к своим, выродок. Морана примет.

Я встал. Шатало меня, как пьяного. Ноги дрожали. Один валенок слетел, когда били, так что левая нога была в одной портянке.

Посмотрел на них. На их лица, перекошенные злобой, страхом и облегчением. Они думали, что спасаются. Дураки.

— Чтоб вы сдохли, — прошептал я.

И шагнул в темноту.

Ворота за спиной захлопнулись с грохотом, и лязгнул засов.

Я остался один.

Ветер тут был злее. Он пробирал до костей, выдувал остатки тепла из худого тела. Зипун мой был плохой защитой, а теперь, мокрый от снега, и вовсе стал ледяной коркой.

Надо идти. Остановишься и уснёшь. Уснёшь, так не проснёшься вовсе.

Я брёл, проваливаясь в снег по пояс. Лес гудел. Деревья скрипели, жалуясь друг другу на судьбу. Еловые лапы, тяжёлые от снега, нависали над тропой, словно когтистые лапы чудовищ.

Нога в одной портянке совсем онемела. Я её почти не чувствовал. Словно деревяшка привязана.

Вот и всё, Волчок, — подумал я. — Отбегался.

Обиды не было. Была только усталость. Такая огромная, что давила на плечи сильнее сугробов. Зачем жил? Кому нужен был? Никому. Сирота, подкидыш. Мать, говорят, померла родами, а отца и вовсе никто не знал. Может, и правда волк был.

Я споткнулся о корягу и упал лицом в снег.

Холодно. Как же холодно.

Вставать не хотелось. В снегу я чувствовал покой. Если лежать тихо, то боль уходит. Остаётся только звон в ушах. Тонкий такой, протяжный.

Дзинь… Дзинь…

Я перевернулся на спину.

Над головой чёрные верхушки сосен и небо. Неба почти не видно за тучами, но там, где они расходились, горели звёзды. Колючие и злые глаза вечности.

И тут стало тихо. Ветер стих. Деревья перестали скрипеть. Даже звон в ушах пропал.

На поляну вышла она.

Не вышла даже, а соткалась из метели.

Высокая и тонкая, как берёзка молодая. Одежд на ней не было, только кожа белая, как снег на вершинах, да волосы длинные и тёмные, распущенные, стелются по воздуху, словно дым.

Снежана. Ледяница.

Я слышал сказки. Старухи баяли у печи, пугали девок. Говорили, что ходит она по лесам, ищет тепло живое. Кого поцелует, тот ледяной статуей станет.

Она подошла ближе. Снег под её ногами не проминался.

Лицо у неё было красивое, но страшное. Без кровинки. Губы синие, как у утопленницы. А глаза…

Глаза, как две проруби в чёрную воду. Смотришь в них и падаешь, падаешь в бездну.

«Тепло…» — прошелестело в голове. Не голосом сказала, а мыслью.

Я лежал и смотрел на неё. Страха не было. Чего бояться мертвецу?

Она наклонилась надо мной. От неё веяло таким холодом, что мороз вокруг показался парным молоком.

«Дай…» — снова шелест.

Её рука, тонкая, с длинными пальцами, коснулась моей груди. Прямо там, где сердце бьётся.

Я ждал боли. Ждал, что сердце остановится, превратится в ледышку.

Но она замерла. Её ледяные глаза расширились. В них мелькнуло что-то… удивление? Она провела рукой по моему лицу, коснулась разбитой губы и седой пряди.

— Пусто… — прошептала она уже вслух. Голос был похож на хруст наста.

Она отдёрнула руку.

— Где твой огонь, человек? — спросила она. — Почему ты не греешь?

Я попытался усмехнуться, но губы треснули, и потекла кровь.

— Нету огня, — прохрипел я. — Выбили весь. Выморозили.

Она склонила голову набок, разглядывая меня, как диковинную зверушку.

— Ты как я, — сказала она. — Холод внутри. Пустота.

— Я не как ты, — возразил я, с трудом ворочая языком. — Я живой. Пока ещё.

— Живой… — повторила она. — Но мёртвый. Ты — Волчий час. Ни свет, ни тьма.

Она села рядом, прямо на снег. Её волосы упали мне на лицо, и они не были холодными. Они были никакими. Как воздух.

— Они выгнали тебя, — утвердительно сказала она.

— Выгнали.

— В жертву мне.

— Тебе? — я скосил глаза. — Ты Морана?

Она рассмеялась. Смех этот был жутким, похожим на треск ломающегося льда на реке, когда ты делаешь всего лишь один неверный шаг.

— Морана великая. Я лишь её дыхание. Я Снежана, дочь вьюги.

Она снова потянулась ко мне. Но теперь не жадно, а осторожно. Положила ладонь мне на лоб.

Холод перестал жечь. Он стал… родным. Он втекал в меня, успокаивал боль, замораживал раны.

— Ты не умрёшь сегодня, Волчонок, — сказала она. — Стужа своих не берет.

— Я не твой, — упрямо прошептал я.

— Мой, — её глаза сверкнули синим огнём. — Теперь мой. Ты пуст, и я пуста. Мы наполним друг друга тишиной.

Мне захотелось спать. Веки отяжелели.

— Спи, — приказала она. — Утром пойдёшь назад.

— Зачем? — вяло подумал я. — Они убьют.

— Не убьют. Теперь они будут бояться по-настоящему.

Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в чёрный сон — это её бледное лицо, склонившееся надо мной, и снежинки, которые не таяли на её ресницах.

***

Проснулся я от того, что солнце светило в глаза. Холодное, зимнее солнце. Но яркое.

Я сел, и снег осыпался с плеч.

Живой.

Ощупал себя. Рёбра болели, но терпимо. Нога, та, что была без валенка, посинела, но пальцы шевелились. Кровь на лице запеклась коркой.

Вокруг никого не было. Только примятый снег рядом, словно кто-то сидел и караулил мой сон.

Я встал. Голова кружилась, но я стоял твёрдо. Странная сила была внутри. Не тепло, нет. Холодный стержень. Словно сосульку проглотил, и она теперь держит хребет.

Надо возвращаться.

Я побрёл по своим же следам обратно. Удивительно, что их не замело, будто кто-то специально оставил.

Лес молчал. Теперь он не казался враждебным. Ветви деревьев словно расступались, пропуская меня.

Вот и частокол. Тёмные брёвна на фоне белого снега. На вышке маячил дозорный — рыжий Сенька. Он кутался в тулуп и клевал носом.

Я вышел на опушку.

Сенька поднял голову, прищурился. И вдруг замер. Рот его открылся, а глаза полезли на лоб.

— Эй! — крикнул я. Голос был сиплым, но громким. — Отворяй!

Сенька попятился, чуть не свалился с вышки.

— Чур меня! — заорал он дурным голосом. — Чур! Мертвец! Упырь!

— Отворяй, говорю! — я подошёл к воротам и ударил кулаком по дереву.

Удар вышел тяжёлым. Слишком тяжёлым для избитого, полумёртвого парня. Бревно гулко отозвалось, и с него посыпался иней.

За воротами поднялся переполох. Слышались крики, топот ног.

— Кто там?

— Волчок вернулся!

— Да брешешь! Сдох он, поди! Ночь-то какая была!

— Сам гляди! Стоит, окаянный!

Засов загремел. Ворота медленно и неохотно приоткрылись.

В щели показалось лицо Глеба. Бледное, с трясущейся бородой. Он смотрел на меня, как на выходца с того света.

А я стоял и смотрел на него. И мне было смешно. Я видел их страх и он пах кислятиной.

— Живой… — прошептал староста. — Как есть живой…

— Не принял лес жертву, — сказал я, шагая через порог. — Видать, невкусный я.

Люди расступались передо мной, вжимаясь в стены изб. Бабы охали, пряча детей за юбки. Мужики сжимали вилы, но подойти боялись.

Они всё видели и понимали.

Они видели, что я провёл ночь в лесу, в лютую стужу, раздетый и избитый. И вернулся.

Они видели мою ногу, босую, синюю, ступающую по снегу, как по ковру.

И они видели мои глаза.

Я не знал, что в них. Но догадывался. Там отражалась пустота. И ледяные проруби той, что приходила ночью.

— Колдун… — прошипела какая-то старуха. — Истинно колдун! Накликал он беду! Снюхался с нечистью!

Глеб попятился, споткнулся, чуть не упал.

— Ты… Ты зачем пришёл?

Я улыбнулся. Губы снова треснули, и по подбородку потекла свежая струйка крови.

— Жить пришёл, староста. Где мой угол?

Я шёл по деревне, и стужа шла со мной. Она больше не кусала меня. Она ластилась к ногам, как верная собака.

Волчий час закончился. Наступал долгий, бесконечный день. И я знал, что теперь в этой деревне бояться буду не я.

Бояться будут они.

Глава 2. Охота с огнём

Я нёс ей калину. Ягоды были мёрзлые и твёрдые, как камушки. Набрал их у оврага, где ветер снег сдул. Руки околели, пока рвал, но я этого не чувствовал. Внутри меня теперь сидел другой холод — не тот, что убивает, а тот, что держит.

Снежана ждала у старого капища.

Место это дурное. Старики сказывали, раньше тут Велесу требы клали, скотьему богу. А теперь идолы погнили, мхом поросли, да снегом их завалило так, что только макушки деревянные торчат. Страшные макушки, щербатые.

Она сидела на поваленном идоле. Белая вся, прозрачная почти. Сливалась с сугробами. Только волосы чернели, как проталины, да глаза сияли той самой жутью, от которой кровь стынет.

— Принёс? — спросила она. Губы не шевелились, голос прямо в голове звучал. Как звон льдинки об льдинку.

Я высыпал ягоды ей в ладонь. На её белой коже калина смотрелась как капли крови.

— И вот ещё, — я порылся за пазухой, вытащил ленту.

Алую и шёлковую. Украл я её у дочки мельника, когда та бельё на морозе развешивала. Грех, конечно. Да какой уж теперь грех, когда вся деревня меня в покойники записала.

Снежана взяла ленту. Повертела длинными пальцами.

— Зачем это? — спросила. — Не греет. Не еда.

— Красиво, — буркнул я. — Девки в косы вплетают.

Она посмотрела на меня странно. В прорубях её глаз что-то шевельнулось. Непонимание?

— Я не девка, Волчок. Я — стужа.

— А мне всё одно, — я сел рядом, прямо в снег. — Ты меня не убила. Значит, живая где-то внутри.

Она поднесла ягоду к рту и раскусила. Красный сок брызнул на белый подбородок. Она не поморщилась, хоть калина и горькая.

— Холодно мне, — вдруг сказала она.

Я удивился.

— Тебе? Ты ж сама лёд.

— Пустота холодит, — ответила она и протянула ко мне руки. — Дай дыхание.

Я знал, что это опасно. Первый раз, когда я так сделал, у меня губы потрескались до мяса, заживали долго. Но отказать не мог. Тянуло меня к ней. Как пьяницу к штофу, как мотылька на свечу, только наоборот — на холод.

Я наклонился к её ладоням. Сложил их лодочкой. И начал дышать.

Тёплый пар вырывался изо рта, касался её кожи. И тут же оседал инеем. Но она улыбнулась. Жутко так, уголками губ, но улыбнулась.

— Тёплый ты… — прошептала. — Живой.

Мои губы обожгло морозом. Больно, спасу нет. Но я дышал. Грел её ледяные пальцы, пока голова не закружилась.

Вдруг Снежана дёрнулась. Глаза её вспыхнули синим огнём.

— Уходи, — сказала она резко. — Чужие рядом.

Я огляделся. Лес стоял тихий и мёртвый. Ели лапы опустили под тяжестью снега.

— Кто чужие? Волки?

— Хуже, — она встала. Лента выпала из её рук и змеёй легла на снег. — Огонь несут. Злость несут.

Я принюхался. Ветер переменился. Потянуло гарью. Смолой, дёгтем и палёной тряпкой.

А потом я услышал хруст. Много ног топтало наст. Шли тяжело, не таясь.

— Нашли, — выдохнул я. — Староста.

Я вскочил. Бежать? Куда бежать по пояс в снегу? Догонят. У них лыжи, у них собаки.

Из-за деревьев показались огни.

Сначала один факел, рыжий и коптящий. Потом второй, третий. Они выплывали из сумерек, как глаза чудовищ. Огонь рвал ночную синеву, шипел и плевался искрами.

— Вон он! — заорал кто-то голосом Митрия. — У капища!

— И девка с ним! Белая!

— Ведьма! — взвизгнул Глеб. — Окружай! Жги нечисть!

Они высыпали на поляну. Человек десять. Все с вилами и топорами. Лица красные от мороза и от огня, перекошенные от злости. Страх гнал их, но злоба была сильнее. Они пришли убивать то, чего не понимали.

Снежана зашипела.

Она попятилась от огня. Я видел, как ей больно. Жар факелов, пусть даже столь далёких, касался её, как кнут. Её кожа начала темнеть, словно тающий снег, покрывающийся грязной коркой.

— Больно… — прошелестело у меня в голове. — Жжётся…

— Не подходите! — крикнул я, заслоняя её собой. — Уйдите! Не трогала она вас!

— Отойди, Волчонок! — рявкнул староста. Он держал факел высоко, и смола капала на снег, прожигая чёрные дыры. — Снюхался с ней? Продал душу за жизнь свою никчёмную?

— Нет у меня души! — огрызнулся я. — И у вас нет! Раз пришли толпой на одного!

— Не на одного! — Митрий шагнул вперёд, выставив вилы. — На мор пришли! Из-за неё скот дохнет! Из-за неё дети в лихорадке горят! Жги её!

Они двинулись разом. Кольцо сжималось. Жар от факелов ударил в лицо.

Снежана за моей спиной изменилась.

Она перестала дрожать и выпрямилась. Стала выше. Казалось, она растёт, вбирая в себя ночной мрак. Её волосы взметнулись вверх, хотя ветра не было.

Воздух вокруг нас зазвенел. Стало так холодно, что у меня перехватило дыхание. Факелы в руках мужиков пригасли, затрещали, словно испугались.

— Смерть… — голос Снежаны стал грохотом лавины. — Вы принесли огонь… Я дам вам лёд.

Она подняла руки.

Вокруг неё, прямо из воздуха, соткались иглы. Длинные и острые, прозрачные копья льда. Их были десятки. Они висели в воздухе, нацеленные в грудь каждому из пришедших.

Я видел глаза Глеба. В них плеснулся животный ужас. Он понял, что разбудил.

— Снежана, нет! — я развернулся к ней и схватил за руки.

Они были твёрдые, как камень. Холод прожёг мой зипун насквозь.

— Они хотят боли, — сказала она, глядя поверх моей головы на толпу. — Я дам им вечный покой.

— Не надо! — закричал я. — Не убивай!

— Почему? — она опустила взгляд на меня. В её глазах не было жалости. Только ледяная буря. — Они убьют нас.

— Если ты их убьёшь, ты станешь как они! — я тряс её, пытаясь достучаться. — Ты станешь чудовищем! Зверем! Ты же не зверь, Снежана! Ты — стихия! Не марайся об их кровь!

— Они жгут… — прошептала она, но ледяные копья в воздухе дрогнули.

— Пусть жгут! Мы уйдём! Не становись убийцей, слышишь? Не будь как Глеб! Не будь как люди!

Я видел, как она колеблется. Её природа требовала защиты. Требовала заморозить, уничтожить источник жара. Но моё тепло, моё дыхание на её руках — оно сбивало её.

— Волчонок… — она моргнула. Синий огонь в глазах померк.

Толпа, видя её замешательство, осмелела.

— Бей! — заорал Митрий. — Пока ведьма думает!

Кто-то швырнул факел.

Он пролетел над моей головой и ударил Снежану в плечо. Огонь лизнул её белое платье, которое было частью её самой. Она вскрикнула. Звук был тонкий и пронзительный, как свист вьюги в печной трубе.

— Бежим! — крикнул я.

Снежана взмахнула рукой. Не для удара, а для защиты.

Ледяные копья, что висели в воздухе, рухнули вниз. Не в людей, а в землю перед ними. С грохотом они вонзились в мёрзлый грунт, образуя частокол. Стену. Прозрачную, мутную и высокую стену льда, которая тут же выросла между нами и факелами за одно мгновение.

Я услышал глухие удары с той стороны. Крики. Кто-то рубил лёд топором, но тот звенел, как сталь.

— Уходим, — сказала Снежана. Она держалась за обожжённое плечо. Там, где коснулся огонь, была чёрная язва, из которой сочилась вода.

И мы побежали.

В лес, в чащу, куда глаза глядят. Подальше от огня, людей, и их правды.

Снег был глубоким, но Снежана не проваливалась. Она скользила поверху. А я вяз, падал, вставал и снова бежал. Лёгкие горели, во рту был вкус железа.

Мы остановились только у Чёрного оврага, когда крики и свет факелов остались далеко позади.

Я упал в снег, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.

Снежана стояла рядом, прислонившись к стволу сосны. Она смотрела на свою рану. Чёрное пятно на белом плече не затягивалось.

— Болит? — спросил я, отдышавшись.

— Странно, — ответила она. — Раньше я не знала боли. Я была ветром. А теперь… теперь я чувствую.

Она посмотрела на меня.

— Это ты сделал, Волчок. Твоё тепло. Ты сделал меня слабой.

— Я сделал тебя живой, — возразил я хрипло. — Хоть немного.

— Живые умирают, — сказала она. — Огонь убивает живых. Если я останусь такой… они сожгут меня. И тебя сожгут.

Я поднялся, отряхивая колени.

— Не сожгут. Мы уйдём.

— Куда? — она обвела рукой лес. — Зима везде. Но люди тоже везде. Они найдут. Огонь найдёт.

Я посмотрел на север. Там, за верхушками елей, в ночном небе угадывался силуэт Северного Пика. Горы, о которой говорили только шёпотом.

— Слыхала про Алатырь-камень? — спросил я.

Снежана замерла.

— Камень Отца, — кивнула она. — Там начало всех начал. Белбог положил его, когда мир творил.

— Говорят, кто дойдёт до него и руку положит — тот может судьбу свою переписать, — сказал я. — Любую суть изменить.

— Это далеко, — сказала она. — И высоко. Там ветра такие, что камни в песок стирают. Ты не дойдёшь. Замёрзнешь.

— А я не один пойду, — я посмотрел ей в глаза. — Ты меня проведёшь. Ты же дочь вьюги. Ветра тебя не тронут.

— А зачем мне это? — спросила она. — Я могу уйти в Навь. Растаять и вернуться в следующем году.

— Можешь, — согласился я. — Но тогда ты снова будешь просто холодом. Пустотой. Забудешь меня. Забудешь, как калина на вкус. Забудешь тепло. Ты этого желаешь?

Она молчала долго. Смотрела на свою руку, которой недавно касалось моё дыхание. Потом перевела взгляд на меня. На мою разбитую губу, на драный зипун, на дрожащие от усталости ноги.

— Нет, — тихо сказала она. — Не хочу. Пустота… она страшная, Волчок. Я не знала этого раньше.

Она протянула мне здоровую руку.

— Идём к Алатырю. Я укрою тебя от ветра. А ты…

— А я буду греть тебе руки, — закончил я.

Мы двинулись на север. Две маленькие точки в бесконечном белом океане. Изгой и чудовище. Человек и стихия.

За спиной, далеко в деревне, всё ещё метались огни и лаяли собаки. Но мы уже не слышали. Впереди был только вой ветра и долгая дорога к вершине мира.