Волчья ягода

Опавшие еловые ветки мягко потрескивали под лапами, едва ли нарушая покой леса. Птицы не пели здесь, зверей не водилось — природа словно замерла.

Косматый волк, окутанный сивым свечением, передвигался чуть слышно, не спеша — он был здесь хозяином и уже ни одну версту тащил свою добычу. Да не просто добычу, а красну девицу. Победное рычание рвалось из его пасти, когти сильнее зарывались в землю — вот и заветный лужок близок! Недолго осталось молодке, что перешла ему путь-дорогу.

Обойдя три раза сокрытую от людских очей поляну, волк задоволенно учуял, как дыхание добычи наконец замедляется, а тело тяжелеет. Злобный звериный оскал сверкнул в лучах тусклого света — дело свершилось! Раздавшийся гул людских голосов поманил своим зовом за далёкий хутор. Волк повалил девицу на жухлую траву и за пару прыжков растворился в ветвистой чаще.

Каждая деревня близ волчьего бора обращалась к лесному чародею за помощью — от голода, засухи, хвори. Не гнушался сивый их зову, а благодарный люд оставлял за околицей яства съестные аль скот убойный, не ведая злого рока. Только одна деревня — Клины — имела свою хранительницу, местную знахарку. Но негоже это — с лесом гуторить, как со «своим»! Да и не ценил её люд. Лежать теперь девице на землице сырой, не иметь угла своего, а волку быть единой отрадой роду людскому на этом богами забытом краю!

***

Веяна очнулась в лесу, не разумея как оказалась здесь. Острая боль разразила виски, точно серпом полоснула, девица прижала продрогшую руку ко лбу и окинула взглядом незнакомую чащу. Пустынное поле окружал густой еловый лес, что взирал зловеще и укрывал неприступным кольцом, будто силясь поглотить забредшую душу. Да только и девица не была проста. Не зря её кликали Веяной-веточкой — каждое деревце понимало её, ни один дикий зверь не обидел. В селении шептались, что девица не в ладу с собой, да была она потомственной лекаркой, потому и помалкивали.

Молодая знахарка могла войти в смутный лес и договориться с его обитателями, только её слушала матушка-земля, даруя добрый урожай. Однак, когда братец Веяны обжёг ноженьки свои, во всей деревне не сыскалось им даже капли барсучьего жира. Не гневалась знахарка на сельчан, деревня платила добром на добро — то бидон молока принесут, то свежанинки подкинут, а целебный жир — он же всякому пригодится!

Смутный лес принимал Веяну, как родную, и дозволял пользоваться своими дарами, потому решила она просить жира у волков, что обитали на самой окраине его. Мало кто совался туда, но Веяна не брезгала. Бродила она неведомыми тропами, так и сбилась с пути, а там повстречался ей волк необычный. Помнила она былицы о нём страшные, но узрела впервые. Не успела и слова вымолвить, как стало всё темнеть перед глазами, а затем очутилась она на опушке.

— Здравия тебе, батюшка-лес, как я тут оказалась? — обратилась Веяна к безмолвным ёлкам, но те молчали, даже их игольчатые лапы-ветви не колыхнулись в ответ.

Девица встала, окинула неясным взором опушку и побрела куда глаза глядят, да только где бы не сворачивала, через какие дебри не проходила — возвращалась всё на ту же поляну. Жгучая тревога закралась в душу, неспокойно стало веточке. Обратилась она к матушке-земле, однако та тоже не отвечала, не расступились колючие ветки перед ногами, являя тропку домой.

Вновь и вновь кликала Веяна лес, вот уже продрогла вся, ещё и барсучьего жира не достала, а братец дома мучается от боли. Совсем уже отчаялась девица, как вдруг узрела на пеньке худого старика — кожа да кости. И пенька-то там раньше не было...

«Леший», — мелькнуло опасливое в мыслях. Словно в ответ на зов, старичок повернулся.

— Заблукала? — скрежечущим голосом усмехнулся он.

Недоброй была его улыбка, взгляд черненных глаз — цепким, на косматой голове едва ли можно было узреть черты лица. Всё его присутствие нагоняло страху, но деваться было некуда, ведала знахарка законы леса — коли явился тебе леший, гнать не торопись.

— Хозяин леса, не кружи — дорогу к дому покажи! — проговорила Веяна, как учила её бабка в детстве.

— Да где ж теперь твой дом? — лукаво отозвался леший и пуще прежнего сверкнули холодом глаза его.

Стало совсем не по себе Веяне, однако не ступила она шага назад, а продолжила свой сказ:

— Я шла за барсучьим жиром, как встретился мне волк диковинный и затем я очутилась здесь.

— Ясно дело, хозяин опушки тебя сюда приволок. Чужой он, с мира иного. Видать, прогневала его дуже вот и оставил тебя в живых, дурёху, а ведь пропадёшь здесь одна! Дружна ты с моим лесом, потому скажу кой-чего, — пенёк завертелся, приближая лешего к Веяне. — Лес принял тебя, даровал силы перед чарами волчьего бора. Если уйдешь, то нигде нужной не будешь: деревня не примет тебя, а пути назад уже не будет.

Страшным громом раздались слова его, на коль волку убивать её? Испуганная веточка попятилась, но толку не было с того, да и не ночевать же в лесу! Успокаивала девица себя, что только пугает леший её, как и всякого заблудшего путника.

— Отведи меня, леший, к дому, будь ласков. Брату барсучьего жира отдать — рана страшная у него, — как на духу выпалила Веяна, дивясь своей смелости.

— Добыла ль ты его? — усмехнулся старичок, протянул девице руку, а в ней — закрытая чарка.

Несмело взяла Веяна подарок. Чарка оказалась наполнена барсучьим жиром. Первый раз довелось увидеть такое чудо, обрадовалась знахарка и припрятала чарку за поясную сумку, лишь цепкие когти страха расползлись по коже, тревожа сердечко.

— Ступай за мной, но знай: не примут тебя в деревне, лес теперь твой дом.

«Да какое у меня здесь может быть житьё?» — в сердцах причитала веточка, но сказать того не смела — чего недоброго осерчает леший и бросит тут одну или куда глубже в лес уведёт.

Деревья расходились перед хозяином леса, птицы не перелетали ему пути, а встречные звери склоняли головы. На устах старика кривилась добродушная улыбка. До сумерек плутали путники неведомыми тропами, жутко было Веяне, душа уходила в пятки, к каждому шороху прислушивалась она, но верила, что не на погибель идёт.

Вскоре уж показались огни околицы, сердце девицы встрепенулось от радости! Целый день провела она в лесу и доселе не раз возвращалась затемно — люди не подумают дурного. Горько ошибалась Веяна, не ведала она, что днём увязалась за ней дочь мельника Лета. Семилетняя девчурка часто ходила за знахаркой хвостиком, вот и сегодня узрела, как волк утащил любимую Веяну в лес.

До обеда искали клиновцы знахарку да успокоились, ибо ходило поверье у них, что коли утащит кого животное, то заберёт вместе с ним невзгоды на десять вёсен вперёд. На том деревня и сошлась, глубоко уверившись, что коли лес забрал знахарку, значит всяка хворь будет обходить их стороной.

— Ступай в свою деревню, — прокаркал леший и испарился, не прощаясь с веточкой.

— Благодарствую тебе за доброту, — тихо прошептала она, поклонилась и побрела домой.

Первой повстречалась ей Лета, однако не улыбнулась девочка, испугалась, ибо русые волосы Веяны окрасились цветом молодой еловой коры. Испуганная Лета тотчас обернулась и побежала прямо к хате старосты, веточка лишь пожала плечами и спешилась домой, что был в самом конце селения. И какие только бесы попутали Бажана пробежаться по раскалённым углям костра?

Девица торопилась, не замечая настороженных взглядов людей, что выходили из домов и молчаливо провожали её. В сенях она замешкалась, решив сначала натаскать воды, чтобы промыть раны брата. Подхватила Веяна коромысло да побежала к колодцу, а там и застыла, завидев, как собирается деревня позади старосты, который шёл прямо к её дому.

— Ведьма! — выкрикнула жена кузнеца.

Вмиг взвились промозглые ветра, испугалась девица, выронила коромысло. Отродясь не водилось у них ведьм, неужто её — родную знахарку, величают поганой ведьмою? Молчала Веяна, ждала, пока староста поравняется с ней.

— Кого забрал волк, нет тому пути назад! — крикнула баба из толпы, которой веточка не раз давала мазь от хвори в спине.

— Глядите, у неё и волосы другого цвета стали! — крикнула мать Леты, запамятовала она, как Веяна выхаживала её после разрешения.

Слова били хлеще берёзовых розг, жалобно сжималось сердце знахарки. Стояла она чуть дыша, как на паперти. Староста остановился подле неё, во взгляде его мелькали сомнения, но тут загудела толпа:

— А ежели уже нечестивая она?

— Ежели нежить ужо?

— Надобно серебряным колом испытать!

Совсем горько стало веточке, горячие слёзы обожгли лицо, ноги подкосились. Опустилась она на колени и с надеждой в сердце взглянула на старосту.

— Не серчай на нас, Веяна, ты же ведаешь, что никто живым не воротился из леса тёмного... — отведя взор, проговорил он.

— Совсем он не проклятый! — заупрямилась Веяна, взволнованно заламывая пальцы. Сколько раз лес выручал её, теперь и вовсе казался ближе родного села.

— Лес забрал свою жертву, надобно вернуть... — прожамкала старая повитуха, бросая косые взгляды на Веяну.

— Да ведьма она! — не унималась жена кузнеца.

— Ежели через две ночи нечистью не станет, то я сам серебряным колом испытаю, да на костёр коли что! — подхватил слова супруги кузнец, кого почитало всё селение.

Не верила веточка, что могут так люди совершить — без вины сородича осудить. Знойная рана запекла на груди, холодя душу, а мужики, кто был смелее, подскочили к обезволенной знахарке, схватили под руки да заволокли в пустующий хлев. Заколотили двери, точно от прокажённой, и каждый удар молотка оставлял глубокие вибрации на сердце.

Осталась веточка, людом презираемая, совсем одна в сыром, пропавшим плесенью, сарае. Жалела теперь, что не обзавелись они с Бажаном животинкой никакой, и всё ждала, что брат вызволит её. Глубокая печаль поселилась внутри да страх перед неведомым — куда могут завести страхи сородичей, неужто до костра позорного?

Ночь сменялась рассветом, день закатом, но ополчилась деревня — никто не приходил к Веяне на подмогу, она и не звала, словно в ступор впавши. Лишь детишки прибегали посмотреть на ведьму праз помутневшее окно. Лета тоже приходила, с любопытством выглядывая веточку. Девчушке то казалось забавой и было невдомёк, чем скоро обернётся всё для любимой знахарки.

За две ночи Веяна совсем отощала, давно поела она те ягоды, что успела закинуть в поясную сумку до встречи с волком, и лишь бережно поглаживала закрытую чарку с барсучьим жиром. Что-то неявное менялось в ней, только прознать того веточка не могла.

— Разумело, не мог Бажан ко мне прийти на больных ступнях, — приговаривала Веяна. — Вот был бы он здоров, ни за что не дозволил бы такому случиться!

И ночь опустилась на небо, деревня начала собираться вокруг сарая.

— Как тебе, нечестивая? Не надо было возвращаться! — ехидничала повитуха, которая уже давно переложила свои познания на веточку.

Сжалось сердце девицы, но смолчала она, уповая на благоразумие старосты.

Дверь отколотили, выпустили Веяну, а та окинула всех незрячим взором и лишь сжимала в ладонях чарку с жиром. В воздухе витала дымка костра, но девица верила, что боги не допустят дурного, и решилась воззвать до разума односельчан:

— Люди добрые, чем же вам не угодила я? Лечила вас от хворобы, с лесом сговаривалась от беды!

Окинула она взглядом толпу, однако кузнец ступил к ней и больно сжал плечи. Сделалось Веяне тошно от его касаний, а ведь запрошлой весной кузнец всё захаживал за ней до женитьбы.

— Не будет боле никакой хвори, волк забрал тебя, теперича не будем мы ведать ни зла, ни боли, — точно сплюнул он.

Оглянулась девица назад, не было видать брата. Куда подевался он? А в горло словно землицы засыпали — ни звука не выдавить, ни на подмогу позвать. Толпа окружила веточку и кто-то даже толкнул её, отчего та едва не повалилась.

Понуро опустив голову, побрела Веяна вперёд. Щёки горели срамом, глаза застилали свинцовые слезы, а желудок сковал лютый спазм. Уже и жар от костра обжигал нежну кожу, спирая дыхания.

— Ты уж не серчай на нас, веточка, — начал староста, — ведаешь наши порядки. Цвет волос изменился у тебя, ты воротилась от волка и коли не стала нежитью, то всё равно не можем оставить в Клинах. Либо по добру ступай в лес, либо в очистительный огонь.

Воцарилась звонкая тишина, не колыхнулась у околицы трава и только вопль разлетелся над головами селян, а Веяна и не сразу вразумелв, что то её собственный голос был.

— Я не делала дурного!

— Ведьмы все так говорят! — выкрикнула мать Леты, точно хлыстом ударяя по щекам.

И зареветь бы Веяне навзрыд, да узрела она вдалеке хромающего брата и сердце радостно подпрыгнуло — вот оно, спасение близко!

— Что вы творите, люди? Сколько раз она выручала вас? — послышался его звучный глас.

— Не сестра она тебе боле!

— Нечисть!

— Утащил её волк в лес, околдовал. Волосы гляди какие!

— Воротилась на нашу погибель!

— Иль помоги на костре спалить, иль заставь в лес воротиться! — шумела разъярённая толпа.

Дрогнули плечи Бажана, подошёл он к сестре любимой и остановил внимательный взгляд. Три ночи его лихорадило, а как очнулся — Веяны всё нет, да и пошёл до людей потихоньку. Но як же так? Как позволил лес сгубить свою защитницу?

Побледнело лицо веточки за холодность в его очах, за его смятение, стало ещё больше на нечисть походить. Чарка лешего нагревалась руках, обжигая пальцы, а чёрные слёзы подкатывали к глазам. Люди что-то галдели, но девица их не слышала и только не сводила глаз со своего брата, который дёргался от каждого недоброго выкрика. Лица селян становились все злее, очи их наполнялись шальной решимостью.

Вышел Бажан вперёд и веточка бросилась к нему, никем не сдерживаемая.

— Возьми, я тебе барсучьего жира принесла залечить ожоги! — она попыталась вручить ему чарку, да только сжал братец руки её холодные, что ранее грели теплом, и опустил.

— Уходи, веточка, не будет тебе житья здесь.

Вся жизнь мелькнула пред очами: как осталась она одна после гибели родных — всех злая доля до себя прибрала, теперь и брата лишила.

— А где житьё будет? — Веяна проглотила болючий ком, не мигая взирая на Бажана.

— Почём знать мне, что не сидит в тебе дух поганый? Уходи, не то не ровен час на костёр тебя затолкают, — он отвернулся от сестры и пошёл прочь, не разбирая пути и не желая видеть расправы над той, кто была роднее всех.

Корил себя Бажан, но ведал как нечисть притворна. Пустишь домой — сведёт с разуму, ещё и всё селение погубит.

Невидящими глазами окинула толпу Веяна, не замечая в руках людей сияющие в огне камни. Несмело ступала она к лесу, которой отпугивал своей тьмой. На душе стало пусто и зябко и будто ускользала та из тела вовсе, а на сердце кровоточила глубокая рана.

— Иди-иди, нечестивая, — выкрикнула одна из баб и замахнулась в её камнем. Тот прилетел с лёгким свистом мимо, обдавая струйкой ночной прохлады.

Тут и другие камни полетели на веточку, больно ударяя, царапая и рассекая кожу. Безжалостен был люд. Силилась Веяна побежать, да ноги словно одервенели, как вдруг тёмные тени тонкими змейками потянулись из леса, укрывая девицу от глаз недобрых, одичалых.

— Ведьма! Нежить! — завыли люди, но никто не смел ступить во тьму морока.

Веточка только сжимала чарку с барсучьим жиром, горькая усмешка кривилась на её устах, кровь стекала со свежих ран и в тех местах, где окропило алым, прорастала трава неведомая.

Чуяла Веяна души людей, дивилась их черни и страху. Некому теперь будет оборонять от хвороб и договариваться со смутным лесом, разве что волку, который её утащил. Только что ей нынче до людей — как самой-то выжить?

Девица побрела вглубь чернеющего леса, что казался непривычно живым. Сколько раз забредала она сюда на ночь глядя, но ни единого звука не раздавалось в нём за всё время. Теперь же каждый шорох, каждый взмах крыльев птиц — всё казалось точно осязаемым! Внутри же разрасталась пустота.

Брела Веяна куда глаза глядят и вышла на проклятую поляну, в глубине которой вдруг появилась избушка без двери и окон. Обошла её Веточка — передом к дремучему лесу стояла дверь, горел и огонёк в окне, а вокруг, по девичьим следам, всё так же вырастали невиданные кусты, укрывая ветвистой оградкою новый дом.

Коснулась Веяна листьев диковинных, лёгким жжением отдалось оно, да не обожгло. Не встречалось ранее таких растений, но не дивилась знахарка — сердце оплело ледяной лозой, всё чуждо стало.

— Есть кто в избушке? — покликала девица, ответом была ей тишина.

Уразумела Веяна, что это либо леший сжалился над ней, либо сам волк, и начала обживаться...

Дни пролетали как птицы, вот уж и лето кончалось, хворь из деревни так и не уходила, а у кромки леса разрослись страшенные сорняки, что обжигали точно языки пламени. А меж деревьями всё чаще видали сивого волка.

— Вот бы веточка здесь была, она бы гуторила, что робить, — молвили одни люди, иные же сетовали, что не иначе как это проклятие веточка и наслала на них.

Только Бажан всякий раз выкорчёвывал поганую траву возле дома, чтоб не прозвали колдуном. Ноги его давно зажили, остались лишь страшные рубцы и хромота. Сорамно было ему за ошибку свою, за трусость, тосковало сердце по сестринушке. Просил он богов, кабы лес, что и прежде благоволил веточке, приютил её у себя, не сгубил. Со счёта сбился, сколько раз шукал Бажан по лесу сестру, да тот молчал на вопросы, заботился о том, каб нерадивый братец не нашёл к Веяне пути-дороженьки.

В эту пору воротился в селение знатный молодец Велимир. Три луны пробыл он в дальнем лесу, где проверяли мужики храбрость духа и свою отвагу, кабы вступить в братство волка. Ступали туда только самые крепкие волей. Не раз Велимиру случалось заглянуть в глаза Моране, не раз находил он ночлег под шапками косых деревьев. Лишь одна думка грела его ночами — по душе была ему Веяна ещё с мальства, только смелости не хватало сказать о том, обходил стороной. Теперича будет иначе — Велемир уже нет тот юнец в широких штанах, а смелый молодец из волчьего братства!

Охватила его ярость, от того как поступили с возлюбленной, не послушал он отца и мать, не слухал и старосту деревни, который это дозволил совершить. Пустился Велимир до хаты Бажана да хватил того за грудки:

— На что отпустил веточку?

Опустил глаза Бажан на свои ступни и промолвил всё как на духу: как не мог он стать на ноги, как отправилась сестрица в лес за барсучьим жиром, как утащил её волк колдовской и как потемнели русы волосы после встречи с ним. Гуторил и о том, как отпустил на погибель, когда деревня велела Веяну сжечь, как наливались мольбою глаза её и как потемнели после его отречения — ни в чьи иные очи после не смог он взглянуть!

Встряхнул Велимир его да швырнул к топке, а сам опустился на табурет, понуро прибоченился.

— Где шукать нашу веточку, ведаешь?

— Просил я у леса, но не сыскал, проклял он нас, наслал хвори на детей и стариков, а за околицей полно пекучей травы, — только сказал это Бажан, как ступни его точно разом обожгло!

Махнул рукой Велемир, бросился из дома — очень уж хотелось ему на травушку поглядеть, о которой все говорят. А трава та — что маленький кустик, но стоило его коснуться, как кожу точно огнём стрекало! Обошел молодец смутный лес явными тропками да и заметил, что дикие кустики вились рваною дорожкой, и скрывалась та в самом смутном краю. Уразумел Велемир, что то неспроста, и двинулся прямо вдоль тропы. Не ведал он только, что вслед за ним шёл Бажан...

Вот уже смеркалось, когда бравый молодец добрался до еловой стены леса. Туманы трепали его одежды в пути, ветки деревьев норовили запутать, увести с дорожки, однако не сбился Велемир.

— Батюшка-лес, пропусти меня к веточке! Люба сердцу она, согревала ночами думка по ней... Одиноко ей там, пусти меня лес, что хочешь забирай!

Коснулся он ствола у самой косматой ели, и раздался треск, расступилися деревья, являя тонкую тропку из жгучей травы — не ступить в сторону. Пошёл молодец по траве, не жалея ног. Мягко касалась та, но не жалила. Следом за ним шёл и Бажан, только трава его жгла и словно пробиралась сквозь кожаные башмаки, но не воротился он, сквозь боль ступал вперёд.

Вскоре показалась впереди поляна с пожухлой травой, точно мёртвою, и лишь на окраине стоял дом, а вокруг него колосились ввысь здоровые стебли всё тех же пекучих кустов. Ноги Бажана саднили, присел он невольно, стыдясь себя и не смея окликнуть сестру, однако сделал то Велимир, что уже дошёл до избушки:

— Веточка, очи ясные, свет мой, жива ль ты? Выйдешь ли ко мне?

Двери распахнулись, и вышла девица. Не узнать в ней было веточку из воспоминаний: волосы стали темны, небесные очи затянула чёрная поволока, на устах сгибалась грустная усмешка. Всё так же была Веяна хороша, но будто чужая.

Не верила веточка в увиденное — за столько месяцев в лесу совсем одичала, не позволяя себе и думать, что кто-то может прийти с добром. Стало быть, либо пришли добить, либо опять хворь снимать. Но растеряла девица свои способности, правильно молвил леший — не примет её людской род и в лесу будет чужой: не нежить и не дух. Так и жила Веяна пленницей волчьей поляны — пути отсюда не было.

— Веточка, аль не помнишь меня? — смутился Велимир, неужель понапрасну пришёл.

— Чего ж не помнить, Велимир? Коли с миром пришёл — проходи, — величала она, а сама ждала беды. Негоже девице пускать в хату молодца, да кому здесь было её винить?

Обжёг холодом взгляд её, но с лёгким поклоном ступил Велимир в дом.

Лишь только скрылся он, как Бажан подбежал что есть сил следом, но жгучие кусты словно гуще разрослися у дома, не дали изменнику пройти. Обожгли сильнее руки, тянулись к лицу. Воздух обдал жаром, как из печи, перехватило у Бажана горло — не закричать и вперёд не пройти, так и осел он вновь на колючую траву.

А над опушкою сгустились сумерки, заволокли искристый воздух гарью. В сивом свечении явился волк. Превозмогая боль, отполз Бажан подальше и принялся взывать богам родимым, в которых веру утратил уж давно...

Всегда Велимир восхищался Веяной — что леса не страшилась и зверя дикого, но услышав протяжный вой, девица так и сжалась вся — самому молодцу стало жутко. Выскочил он за двери и прокричал:

— Отпусти мою душеньку, неведом мне страх пред волком, три луны я прошёл рядом с вами и готов отдать всё, лишь оставь мою милую!

Из ниоткуда прогремел звучный глас:

— Оставил ты свою душу, когда зашёл сюда. Эта поляна открыта лишь тем, кому нет пути назад. Ты согласен отречься от рода людского, глупый человек? Неужто защищаешь ту, в которой сородичи глядели лишь пользу и легко отказались?

Вслед за Велимиром вышла и веточка. Бледно было её лицо — пуще прежнего, неверящими глазами она взирала на того, кто выручить её желал. Уж давно отчаялась она познать счастье, стал ей чужой дом родным, куда она теперь пойдёт, иль останется с ней Велимир? Видный он был хлопец, но на знахарку испокон не смотрел, аль слепа она была? Супротив сомнений, на душе вдруг загорелся дрожащий огонёк надежды.

— Решения своего не отступлюсь! — твёрже камня звучали слова Велимира, распуская цветы на поросших кустах у дома.

— Так тому и быть! — прогремел голос волка, тело его затянулось всполохами и растворилось сивым облаком. Бессилен был чародей супротив крепкой воли сердец.

Неверящие слезы побежали по щекам веточки, смывая чернь, и с каждой оброненной каплей на кустах спели алые ягоды. Игривый ветер запутался в девичьих волосах, трепал их, очищая от тьмы. Выглянуло солнце средь ночи, освещая опушку и лик Велимира.

Залюбовалась Веяна дивом вокруг, улыбнулась своему спасителю, кротко краснея, и вдруг завидела свернувшегося калачиком брата. Лежал он весь в агонии, волдыри окрасили его лицо и руки. Дрогнуло сердце, сжалилась Веяна, принесла из избы чарку с жиром, что берегла.

— Зла на тебя не держу, но не ходи до меня. Возвращайся в село, когда заживёт, — велела она брату.

Выжгло за месяцы всё, опустели чувства. Не человек она боле, забрал душу волк. Прохрипел Бажан, да мочи не было что-то сказать, лишь черпал торопливо барсучий жир да растирал по коже.

Усмехнулся Велимир на потуги былого приятеля, да с нежностью глядел за плавными движениями Веяны, на её мягкую улыбку и лёгкий румянец, что окрасил лицо, и никого милее ему не было!

— Люб ли я тебе, веточка? Коли нет, тревожить не стану.

Сладостный трепет охватил её сердечко, глаза заискрились радостью.

— А коли да? — подошла она к нему, коснулась в тихой ласке бровных дуг.

Не стерпел молодец, прижал горячо к себе, и даже коли не было у них душ, то были сейчас они живее живых!

Так и стояли они, пока ясное солнце не закатилось и вновь не расцвело искристым утром, а после веточка сплела себе венок из веток с алой ягодой — не обжигали её те, окрасили голову в багряную корону.

Взявшись под руки, пошли молодые в чащу леса, расступалися пред ними деревья, все тропы были обозримы. Больше никто никогда их не видывал, а Бажан так и остался в волчьем бору, не отыскав пути обратно.

Покинутая деревня обратилась к волку, да всё ненасытней становился сивый, пока скоро деревня не сгинула вовсе...

Кто чист душой, пред тем слабы преграды,

Кто духом мал, тому и жить в опале.