Волчья ягода

– Будто у меня без этого мало проблем, – думал он, скармливая кости чёрной шуршащей пасти полиэтиленового пакета.

Сырой холод поздней осени вкупе с волнением заставляли пальцы дубеть даже сквозь перчатки. Ощущения от каждого тактильного контакта с собираемыми объектами создавали впечатление, будто его фаланги лишились плоти и кожного покрова; кисти дрожали. Он слишком легко оделся, полагая, что всё закончится быстро.

– Надо бы поскорей разобраться с этим дерьмом, – устало молвил человек.

Скромное серебряное обручальное кольцо, купленное им годами ранее в паре с таким же, но поменьше в диаметре, – ещё в те времена, когда он играл роль беспечного и безденежного романтика, – впитывало холод из окружения и жжением отражало его в эпидермис.

Кость гремела о кость, порождая глухой, деревянные стук, рикошетящий в скрип зубной эмали.

В воздухе повисла неясная тревога, и сам дух природы, казалось, замер в ожидании его следующего шага.

Замерзающего человека терзали противоречивые чувства: с одной стороны, он был рад тому факту, что успел относительно вовремя, с другой – его охватывал страх перед тем, что кто-то прознал о его тёмных деяниях. Параноик в нём назойливо нашёптывал, что тот некто, выведавший его непотребный секрет, глумился над ним и навязывал свою игру, правила которой пока что оставались загадкой.

Вполне возможно, что предполагаемый мерзавец задумал заняться шантажом его почтенной персоны. В мирской жизни замерзающему человеку было что терять: прикрытие – маска благопристойного члена общества, театральный костюм семьянина и белый воротничок клерка среднего звена с непризрачной перспективой повышения.

Поднимая с мерзлоты чернозёма очередной безжизненный фрагмент, мужчина замер: он заострил внимание на характере раскопок, которые осуществлялись явно не посредством лопаты. Выкопанное углубление обрамляли грубые борозды, с виду напоминающие следы от граблей.

– Что за херня такая? – пробурчал он под нос, осознав, что рваные раны на затвердевшей почве являлись в его представлении ничем иным, как следами от когтей крупного животного.

Отличать намёки присутствия дикой фауны от аналогичных следов антропогенного происхождения он невольно наловчился с детства: когда-то ему доводилось охотиться вместе с отцом. В те далёкие годы, будучи ранимым и искренне добрым ребёнком, он не испытывал удовольствия от процесса выслеживания добычи, триумфа безнаказанного лишения жизни другого существа и сопутствующих фетишистских деяний. Впоследствии всё перевернулось с ног на голову, а охотничий азарт в нём, словно доставшийся в качестве неизбежного наследственного заболевания, постепенно стал доминировать над здравым смыслом и инстинктом самосохранения, пусть и в несколько видоизменённом формате.

– Может, псины дикие, – размышлял он. – Но больно уж здоровенные лапищи.

Мрачный человек не располагал достаточным количеством времени, чтобы придаваться глубоким раздумьям. В приоритете пред ним стояло оперативное устранение улик, поскольку надвигающаяся ночь настойчиво задавала темп действиям, а некое обстоятельство, погружённое в душное и тесное царство Морфея багажника его внедорожника, вскоре могло вернуться в реальность. Необходимо закончить до того, как свет окончательно уступит место темноте.

Он ввёл щедрую дозу препарата, но порой случайность может побаловать различными непредсказуемыми поворотами, мешающими спокойно предаваться любимым увлечениям, в чём ему, будучи менее опытным, уже довелось убедиться. Тогда тайное хобби, что должно было сулить отраду, обернулось многими заботами и неприятностями.

Всё могло бы складываться значительно хуже, если на эти выходные семья приличного члена общества не уехала бы погостить загород к родственникам. В противном случае пришлось бы вплетать в хитроумную паутину новые затейливые геометрические фигуры недоговорок и лжи. Подобное никогда не идёт на пользу авторитету главы семейства, насколько бы тот не был искусен в сокрытии и подмене истинных эмоций и намерений.

– Не кабан… И уж точно не волк, – продолжал он развивать внутренний монолог, стараясь обрести иллюзию спокойствия, необходимую для концентрации на жизненно важной задаче.

– Не слышал, чтобы здесь видели волков…

Клерк среднего звена остановился в размышлениях на том, что (поскольку он, возможно, крупно влип) ему необходимо поспешно попрощаться с этим местом, где тонкой нитью сплеталось множество приятных воспоминаний. Этот лес он уже не мог считать безопасным и способным захоронить его нечестивую подноготную. Теперь каждый шорох деревьев и трепет листвы носил в себе предостережение, что истина вскоре выйдет на поверхность, обращая в прах все надежды на покой.

В распоряжении мрачного субъекта имелась всего одна ночь, предопределяющая всё его дальнейшее будущее, и она наползала грузным саваном, волочащим за собой дремавшую в свете дня Луну, ждущую минуту пробуждения.

– Походу, всё собрал, – утешал он себя, отложив пакет с опасными уликами в сторону.

Приличный человек взялся спешно закидывать яму подвернувшимися булыжниками и комками земли, чтобы та не резала глаз, пульсирующий от повысившегося в стрессе давления.

Рябые охапки пожухлой листвы латали рубцы лесной подстилки.

Несколько парных хлопков ладонями сгладили броскую фактуру поверхности.

Наполненный пакет он решил увезти куда подальше: накидать чего-нибудь тяжёлого в его утробу и утопить в водоёме, пока мороз ещё не до конца оплодотворил водную гладь, а немощный новорождённый лёд на поверхности не мог оказать должного сопротивления. Или, может, раздробить молотком вещественные доказательства в костную муку и смыть в унитаз. На данный момент он не мог определиться, что делать с этим всем в дальнейшем. К такому его жизнь не готовила.

Хаотичные мысли об остальных тайниках сплетались c настоящим в клубок трепыхающихся плотоядных червей, пожирающих замыкающие извилины внутри его черепной коробки. Холод сплотился в дуэт с нервным напряжением, зарождая стихийный тремор в конечностях и цикличный стук фарфоровых коронок.

Он было начал грызть ногти, но остановился на полпути, вспомнив о грязной перчатке и гигиене.

– Блять! БЛЯТЬ!!! – заклинал он взять себя в руки.

Взволнованный человек не смог придумать ничего лучше, кроме как направиться к автомобилю, чтобы немного побыть в тепле и уюте. Возможно, что вместе с кровью в жилах оттают и мысли, а их привычная текучесть позволит размышлять практично.

Сухие ветки хрустели под подошвами, словно обличая грехи приличного человека. Любой шелест казался ему подозрительным и враждебным: до этого ещё никогда его слух не обострялся настолько внушительно; уши улавливали всё вплоть до самых незначительных мелочей. Адреналин делал своё дело.

Нужно было спуститься с каменистого холма, а затем пройти ещё немного до того места, где он не так давно припарковался.

– Точно, сука, не мой день, – проворчал он, поднимаясь с щебня, метр слоя которого пропахал задницей пару секунд назад.

В напрасных попытках отчиститься приличный человек машинально стряхивал грязной перчаткой известняковую пыль со штанов, пачкаясь ещё сильней. Небольшие облака удушливой взвеси вырывались при каждом шлепке, будто из выбиваемого ковра, спровоцировав громкий и болезненный чих, от которого стрельнуло в висок.

– И нервишки уже не те. Башка щас треснет.

Казалось, что обзор от его лица сузился, а дорога вытянулась, словно резиновый жгут, делая уже знакомый путь в восприятии в разы длиннее и утомительнее.

Замёрзшему мужчине удалось преодолеть мнимо растянувшуюся дистанцию и уронить ягодицы на разогревающееся сиденье, а злосчастный пакет он усадил на соседнее.

– Блядь… Блядь, – на сей раз универсальная мантра звучала чуть спокойнее, пока он снимал загрязнённые перчатки.

Растерев ладони и растопив их теплом дыхания, он потянулся к бардачку, чтобы закурить: это была ещё одна небольшая геометрическая фигура паутины лжи, сплетённой приличным семьянином. Он пообещал супруге бросить курить, когда начались проблемы со здоровьем, но раз за разом возвращался к пагубной привычке, – ведь курильщик обязательно закурит, если плохи дела. А дела его были плохи.

– Куда поедем, милая? – говорил он с безмолвной чернотой пакета, удобно откинувшись на сиденье с прикуренной сигаретой в зубах.

В процессе раздумий приличный человек прикрыл веки, наслаждаясь токсичным дымом. Поразмышлять ему имелось о чём.

Он будто погрузился в транс: на несколько минут перестал слышать бесконечное разнообразие шумов, превратившихся в наваждение, – оказался в вакууме; пока не запахло прожжённой тканью на груди. За время, проведённое в дрёме, за запотевшим стеклом тьма окончательно восторжествовала над светом.

СТУК!

Звуки вернулись, но уже другие – ритмичные, тупые удары изнутри кузова автомобиля. По всей видимости, щекотливое обстоятельство, спрятанное в багажнике, вырвалось из препаратных уз Морфея.

– Бля – кхх – ть!.. – трансформировалась недавняя мантра в нервный возглас, смешанный с гибридом простудного кашля и застрявшего клуба табачного дыма.

Он выскочил наружу.

Очутившись у багажника и готовясь его открыть, он перестал слышать толчки, которые раньше были так явны. Правое ухо уловило быстро удаляющиеся шаги – нечто резво скрылось в тени кустов.

Шрапнель предположений обстреливала нейроны. Тем временем он открыл заднюю дверь автомобиля и схватил бейсбольную биту, припасённую для экстренного случая.

– Эй! – крикнул он в сторону колыхавшихся зарослей, где ещё цеплялась увядающая листва и виднелись подмёрзшие белые ягоды.

В ответ он получил лишь тишину.

Медленными и предельно тихими шагами он приближался к цели, держа оружие наготове.

– Вылезай!

Капризная Луна не желала иллюминировать сцену, спрятавшись за кулисами туч. Неразбавленная тьма, густая, как нефть, заливала собой глаза.

На некоторое время озадаченный человек попытался стать настолько бесшумным, насколько это вообще возможно. Он замер, забыв о дыхании. В тишине слышался только учащённый стук его собственного сердца:

Систола предсердий – систола желудочков – диастола…

ШОРОХ!

СистолаСистолаСистолаСИСТОЛА…

Охотник в нём чувствовал чьё-то жизненное тепло посреди окружающего холода. Интуиция подтолкнула его широко шагнуть вперёд и с силой замахнуться спортивным снарядом.

БАМ!

Звук, который издался бы, ударив он битой по переспелому арбузу.

Отдача деревянной рукояти пронзающей болью, словно электрошоком, прокатилась по сухожилиям, вибрацией остановившись в металле обручального кольца.

Оружие вырвалось из рук.

Клерк среднего звена замер в ступоре.

– Что, блять?! – воскликнул он, взирая на то, что, хрустя ветками, рухнуло на землю, только что приняв на себя удар.

Скудный свет маломощного фонарика, встроенного в зажигалку, выхватывал из тьмы ужасные детали: на земле лежало тело чумазого мальчика лет двенадцати – тринадцати, одетого в лохмотья.

Удар биты пришёлся точно промеж глаз бедолаги: веки взъерошенного рыжеволосого паренька окрашивались фиолетовым и раздувались с каждым мгновением, а из сплющенных ноздрей красным густым водопадом изливалась кровь вперемешку с соплями.

– А ты тут какого хуя забыл?! – обращался ошарашенный мужчина к парню, лежавшему в примявшемся кустарнике.

Атака оглушила юного незнакомца, но тот частично находился в сознании. Паренёк, к его несчастью, видел слишком много. Нельзя было оставлять свидетелей.

– Худший день… – прошептал примерный семьянин, зажав зажигалку зубами.

Руки мужчины потянулись к шее истекающего кровью ребёнка. От полученного сотрясения тот циклично мотал головой из стороны в стороны, словно та стала маятником, – как оно бывает при приступах алкогольной тошноты, в простонародье именуемых "вертолётами". Под разбитым носом периодически надувался и лопался пузырь из красных соплей.

Предполагаемый возраст несчастного напомнил приличному человеку о его собственном чаде. Это не значило ровным счётом ничего, кроме самой промелькнувшей мимолётом мыслишки, незаметно растворившейся в слепой жажде крови.

Ладони сжимались на шее хрипящего парня, который нашёл в себе силы самоотверженно брыкаться. Руки жертвы, как грабли, шкрябали по одежде бессердечного душителя. Нечеловечески длинные и острые ногти задыхающегося царапали плотную ткань.

– Сдохни ты уже, мелкий ублюдок!

Паренёк оказался на редкость крепким орешком. Несмотря на полученную травму, чем ближе старуха с косой надвигалась на него, ступая костлявыми ногами, тем яростнее отвечало его тело: детские конечности наливались стальной мощью, а лицо искажалось, обретая жестокие и дикие черты. Эта пугающая метаморфоза вселяла леденящий ужас в чёрное подобие души злобного человека. Заплывшие кровью глаза мальчишки, не проронившие в этой отчаянной схватке ни единой слезы, словно снедали сами фибры внутренней сущности негодяя.

– Сдохнешь ты, – исступлённо кричал кровожадный человек, поднимая за шею ребёнка, раз за разом ударяя затылком оземь, – Или нет?!– брызгала слюна на детское веснушчатое лицо.

Неторопливая Луна решила почтить присутствием лесную сцену, стеснительно выглядывая из-за облаков. Свет небесного тела отражался в зрачках удушаемого. Его лицо вытягивалось, а сферы глазных яблок желтели, будто впитывая лунное сияние, и с каждой миллисекундой всё больше виднелись из-под недавно заплывших кровью век.

Звериное в окровавленном лике неумирающего мальчика стремительно преумножалось, а шея утолщалась и крепла. Он впился острыми ногтями в руки душащего его негодяя, который чувствовал, как под его уставшими ладонями встают дыбом жёсткие волосы, а сухожилия и мышечные волокна становятся сродни канатам в своей прочности и упругости.

Нюх детоубийцы улавливал запах горелой шерсти, а скромное серебряное кольцо на пальце источало сильный жар при контакте с плотью того, во что перед ним превращался парнишка.

Повеяло жареным мясом: его недавней жертвы и его собственным, скворчащим на безымянном пальце.

Жестокосердный человек не смог найти слов, чтобы выплеснуть недоумение. Он только истошно вопил, испуганно и удивлённо вытаращив глаза на трансформирующееся лицо мальчишки, оказавшегося запредельно живучим, словно росомаха. Это было новое для него ощущение страха и слабости перед немыслимым.

Хищная пасть с громким клацаньем острых зубов сомкнулась у уха рефлекторно увернувшегося человека, захватив вместо него ветвь растения с мёрзлыми ягодами. Зверя, очевидно, отвращал этот вкус, и тот поморщился в силу возможностей анималистической мимики.

– Что ты такое?! – вырвалось изо рта перепуганного человека.

Ответом на вопрос стал удар: ноги огромного существа, что недавно было лишь умирающим оборванцем, резким толчком отправили взрослого человека в полёт. Тот отчётливо услышал хруст грудной клетки, а затем почувствовал, как воздух вылетел из лёгких, когда тело встретилось лопатками с твёрдой поверхностью земли.

Солоновато-железистый вкус заполнял ротовую полость. Вязкое тепло стекало по подбородку.

Чёрный силуэт монстра, освещённый со спины лунным светом, на задних лапах направился к недавнему душителю, бессильно кашляющему кровью. Из пасти машины для убийств валил пар. Мускулистый антропоморфный волк старался обильной слюной смыть с длинного языка едкий сок недавно проглоченных ягод – их вкус явно пришёлся ему не по нраву.

За то малое время, пока двухметровый оборотень подступал, жалкий человечишка успел лишь символически заслонить руками лицо и зарыдать. Покалывание пробежалось по паховой области, и под зажмурившимся лежащим, ожидающим неминуемой кончины, начала образовываться пахучая жёлтая лужа.

Рычание молниеносно приблизилось, а на физиономию кричащего мужчины пролился багряный дождь из его же горячей крови.

Обречённый в шоке выпучил зенки, а изо рта вырвалось лишь одно громкое слово:

– СУКА! – истошно взвыл он, увидев, что рука лишилась значительной части запястья и трёх пальцев: мизинца, безымянного, на котором раньше было кольцо, и среднего.

Монструозное создание смачно чавкнуло человечиной, а затем, словно подавившись, начало трепыхаться и пытаться отхаркнуть проглоченное мясо.

Волки не жуют добычу. Они жадно поглощают внушительные ломти мяса, не думая о последствиях.

Залитый багрянцем человек схватился за огрызок кисти, чтобы остановить фонтан крови и продержаться ещё пару секунд.

Рыжий вервольф принялся отступать от своего беспомощного ужина, а все его последующие действия никоим образом не могли сопоставиться с логикой в голове издыхающего: чудище схватилось передними лапами за шею, а из пасти начал валить дым. Оно сперва завыло по-волчьи, а затем жалобно заскулило по-щенячьи, когда вспыхнувшее в нём пламя начало проглядываться сквозь толстую шкуру, словно горло стало керосиновой лампой.

Страдания некогда могучего существа вырвались наружу ужасающей помесью звериного рёва и детского плача: чем ярче разгорался внутренний огонь, тем отчётливее звучал ребёнок, а звериные ноты в нём угасали.

Свет разгорающегося костра освятил окружение…

Инстинкты умирающего заставляли его ползти в безопасное место.

Израненный человек потерял сознание…

*** *** ***

Руки в чём-то тёплом и влажном.

Мягкая субстанция просачивалась сквозь пальцы.

Рассудок аморфен.

Рассветное солнце, будто нарочно выглянувшее из-за облаков, сверкающим мечом ударило по глазам и ослепило некогда приличного человека. Свежий снежный покров, излучавший безупречную белизну, не позволял едкой пелене слепоты развеяться.

– Где я? – думал он, начав осматривать себя и заснеженное окружение через болезненный прищур.

Его руки были по локоть погружены в растерзанное тело крупного животного: частично съеденная туша оленя ещё хранила остатки тепла и не успела закоченеть. Грудная клетка, разорванная с невероятной жестокостью, распахнулась в стороны, открывая внутренности, беспорядочно разбросанные вокруг.

Слой мягкого снега близ убиенного парнокопытного растопился. Проталина питала землю багряной влагой. Ошарашенный человек изумлялся тому, насколько внимательно его восприятие стало акцентироваться на мелких деталях, вроде пара, еле различимого на фоне иной кипенной бели, что исходил от трупа вместе с последками жизненной энергии.

Одежда на нём превратилась в лохмотья, а подошвы ботинок почти что отсоединились от остального, грозя оторваться в любой момент. Стужа взялась проникать сквозь бреши в неподходящем одеянии, а сухая метель хлестала кожу лица микроскопическими хрустальными лезвиями снежинок, которые обращались в воду при столкновении с нервическим телесным жаром.

Человек пытался упорядочить в голове обозримые эпизоды минувшего, которые с трудом поддавались восстановлению, чтобы понять, как он оказался в данной нестандартной ситуации. Кадры из прошлого молниеносно сменяли друг друга, но он отчётливо ощущал, что изрядной их части просто-напросто недоставало, словно некто умышленно вырезал их из документального фильма, что был заснят им воочию, и смонтировал всё как-то по-своему. Недавно пробудившиеся намёки рассудка пока ещё не были готовы к усердной работе.

Голова раскалывалась, но как-то иначе, чем это должно было быть. Будто эта странная головная боль не имела корней в физиологии, а являлась лишь результатом соития шока и самовнушения.

На данный момент ему никак не удавалось логически сопоставить детали пазла недавней картины событий таким образом, чтобы тот собрался в карту, которая привела бы его в это место и погрузила руки в разодранные останки оленя.

Окровавленного мужчину посещали жуткие мысли касательного того, что теперь он окончательно съехал с катушек, превратившись из расчётливого и хладнокровного охотника в неистового берсеркера, движимого одной лишь жаждой насилия. Он начал глубоко сомневаться в том, что те кошмарные вещи происходили в реальности, а не в его воспалённом воображении, когда взглянул на трясущиеся запястья: пальцы, когда-то проглоченные монструозным существом из его воспоминаний, остались на месте, в отличие от утраченного кольца.

– Бред… – дрогнули липкие губы, измазанные в подмёрзшей крови.

Тело человека в отрепьях не испытывало холода в той мере, в которой это, казалось бы, следовало в столь суровых условиях. Первое время он приписывал эту заслугу притоку стрессовых гормонов, не без тени мысли о последней агонии, возможно, надвигающейся в приступе всепоглощающего безумия. Тем не менее его общее физическое состояние приятно удивляло с каждой секундой.

К нему пришло осознание, что настолько хорошо, как сейчас, он не чувствовал себя уже очень давно: мужчина словно помолодел на пару десятков лет, а все его прежде рыхленькие мышечные ткани стали упругими мускулами профессионального гимнаста на пике формы. В подтверждение вышеупомянутому феномену он, ощутив прилив сил, резким движением, точно в его ноги имплантировали пружинные механизмы, вскочил на ноги. Вечно ноющая поясница совсем не болела, будто все грыжи меж позвонков вмиг рассосались. Покоя не давала только усилившаяся чувствительность к ультрафиолету, к которому зрачки привыкали довольно долго, но всё же смогли адаптироваться с определённой долей перенесённых страданий.

Вертикальное положение, присущее прямоходящему существу, побудило мозг работать более привычным образом и отчасти позволило ему воспроизвести в памяти то, что произошло до…

– Мать твою...

… в тусклом и пульсирующем туннеле диафильма из обрывистых воспоминаний, снятом от первого лица, он видел свой автомобиль, к которому, находясь в предсмертном состоянии, он жалко подползал …

… он вспомнил тот самый запах горелой плоти, шерсти и детский рёв чудовища, от которого готовы были лопнуть барабанные перепонки …

– Быть не может…

… тогда он, пресмыкаясь, всё же добрался до машины, чтобы испустить дух на заднем сиденье. Веки сомкнулись. Пульсирующая червоточина засосала его сознание и растворила во тьме …

Теперь же он каким-то непонятным образом очутился здесь – наедине с новоявленной зимой, наступившей для него в мгновение ока. Вглядываясь в зверски изуродованную тушу оленя, он не испытывал ни доли отвращения; напротив, в ней он находил нечто привлекательное. Раньше подобное зрелище наверняка смутило бы его и, вероятно, вызвало бы рвотный позыв, невзирая на то, чем доселе промышляло его порочное альтер эго. Сырое мясо вызывало в нём неподдельное гастрономическое влечение, но он чувствовал себя сытым, поскольку его желудок уже был переполнен, создавая ощущение блаженной тяжести.

– Интересно, – мысленно вопрошал он несуществующего собеседника, – сколько времени прошло?

Его угнетали мрачные размышления о том, что он потерял всё, что ранее позволяло ему симулировать жизнь приличного человека: маску благопристойного члена общества, театральный костюм семьянина, белый воротничок клерка среднего звена с непризрачной перспективой повышения. Каждый из этих атрибутов, столь надёжно прикрывавший его истинное "я", мог быть тотчас заменён на стальные решётки и унизительную тюремную робу. Невозможность возвратиться к прежней жизни, с её иллюзиями счастья и благополучия, нависала над ним, как тёмная туча, готовая разразиться грозой. Он осознавал, что мгновения, когда он ещё мог притворяться, ускользают, оставляя лишь пустоту и безысходность, а настоящее и будущее уже не принадлежат ему. Оставался только страх, сжимавший сердце, и тревога, настойчиво напоминающая о скором падении в бездну.

Осмысление масштабов утраты поначалу вызвало в нём ярость, а затем блицкригом атаковало всю нервную систему, спровоцировав истерический смех, резко сменившийся пронзительным плачем, заставившим душегуба пасть ниц, несмотря на новые ощущения физического совершенства.

Даже если ему и удастся вернуться домой живым, избежать вопросов и подозрений на этот раз будет едва ли возможно. Любые потенциальные оправдания из числа тех, что шли ему на ум, включая преисполненные изощрённой лжи, непременно приведут к этому лесу, способному с лёгкостью раскрыть все его зловещие секреты. Он даже не знал, сколько прошло дней, не говоря уже о часах и минутах, словно утонувших в вязкой и чёрной смоле.

Убийца, чьё тело хоть и пульсировало энергией жизни, в один миг обратился в безвестно сгинувшего мертвеца. Неведомые силы коренным образом изменили его судьбу, преградив путь обратно в знакомый мир людей и извращённых наслаждений.

Исступление брало верх, но трусливая и самовлюблённая натура отчаянно цеплялась за жизнь, трепеща перед боязнью попасть в тот самый Ад, лицемерно отвергаемый прежде, и понести неминуемое и мучительное наказание за совершённые им грехи. Атеизм, как известно, часто мутирует под давлением обстоятельств, изящно подстраиваясь под переменчивые реалии.

В таком крайне неустойчивом состоянии психики голосом разума можно было считать лишь примитивные инстинкты, среди которых наиболее ярко выделялся инстинкт самосохранения, ставший для него путеводным маяком. Тот взывал к своему владельцу, умоляя его продвигаться вперёд, делать шаги, дабы избежать участи заблудшей в безбрежной глуши бродячей псины, лишённой нюха и зрения. К его сомнительному благу, в нём всё же сохранилась искорка моральных сил, и он пустился на поиски следов цивилизации: искал дороги, тропинки, дома – всё, что могло бы помочь.

Рваные ботинки зачерпывали снег, пока изменившийся человек шёл туда, куда смотрели его глаза. Взгляд его стремился к месту, где кроны деревьев редели, открывая больше пространства. Издалека ему казалось, что именно этот участок леса немного напоминал ту точку, где он когда-то оставил автомобиль, способный, если он его найдёт, пролить свет на волнующие его вопросы.

Некое скрытое чутьё самостоятельно указывало направление движению. Лютующий ветер, свистевший в ушах, не мог отвлечь от тягостных дум, которые не покидали его, и лишь усиливал их гнетущее присутствие. Они не желали стихать, и, верно, уже никогда не стихнут, покуда Земля продолжает вращаться под его ногами.

В пути ноздри уловили отвратительный запах. Будучи ведомым носом, а также разыгравшимся любопытством, он отклонился от прямого курса, чтобы выяснить, что вызвало нестерпимое раздражение его обонятельных рецепторов. Гадкое зловоние исходило от заснеженного кустарника, с ветвей которого гроздьями свисали сочные белые ягоды. Один только взгляд на эти плоды вызывал в нём отталкивающее чувство опасности. В ветвях аналогичного растения он душил рыжеволосого мальчишку, который позже обратился в плотоядного монстра. Этот смрад подсознательно вынуждал детоубийцу держаться подальше от скоплений подобных кустов, несмотря на то что такое решение существенно меняло и удлиняло маршрут.

Человек в окровавленных лохмотьях не сомневался, что его грядущая доля напрямую зависит от того, успеет ли он найти утерянную машину до наступления темноты. Интуиция шептала ему, что если он не выполнит эту миссию, его ждёт нечто ужасное, неотвратимое в своей природе.

Хоть рассвет только и начал расправлять лучистые плечи, проклёвываясь сквозь пепельную скорлупу туч, шаг следовало ускорить, чтобы успеть с запасом.

*** *** ***

– Эй! – слышал изнурённый мыслями человек. – Ты тут откуда такой?

Тот не отзывался, погрязнув по шею в выгребной яме личных терзаний о фатуме кармических наказаний: богомерзких деяний уже не скрыть, и от тюрьмы, где его, согласно зазорной уголовной статье, будут ежедневно опускать морально и физически, пока он не испустит дух, уже не отвертеться. Не исключал преступник и вероятности того, что длань правосудия настигнет его в виде линчевания руками родителей тех невинных созданий, над которыми он жестоко надругался. Тех несчастных, что он с лёгкостью лишил жизни ради удовлетворения своих извращённых потребностей. Самосуд, свершённый в подобном контексте, порицать дерзнёт далеко не каждый.

– Что с тобой? Садись в машину, а то задубеешь к хренам, – звал басом кто-то в стороне сквозь гулкий ветер.

Глубокая прострация детоубийцы блокировала оклики громогласного незнакомца, пока весьма габаритный автомобиль не перекрыл дорогу.

– Ну давай, залазь уже, – настойчиво приглашал его участливый некто внутрь транспорта. – Как так тебя угораздило? Ладно, потом расскажешь. Походу, щас не до болтовни тебе.

– Кто ты?.. – не нашёл иных слов заиндевевший маньяк.

– Я местный лесник, – улыбнулся небритый мужчина конца средних лет.

Неизвестный, представившийся лесником, являлся крайне крепким дяденькой, в наружности которого отражались прожитые годы, в течение коих он, очевидно, не чурался физического труда. Тёмные волосы на голове и окладистую бороду тронула проседь, придающая его облику весомость и значимость, наполненную богатством житейской мудрости. Совокупный образ как будто излучал незримую ауру, что невольно внушала доверие и обволакивала тонким облаком теплоты и спокойствия. Его присутствие вызывало противоестественное ощущение близости само по себе.

– Это ж моя работа, – продолжал сурового вида добряк, не переставая радушно сиять улыбкой, – помогать тем, у кого проблемы в здешних лесах.

Одет он был в камуфляжный костюм, поверх которого небрежно распахнулся подзасалившийся с годами, видавший виды пуховик тёмно-серого цвета; грязноватая белизна наполнителя местами выглядывала из изношенных швов, словно нароком дублируя седину владельца.

– А у тебя явно какие-то проблемы, дружище, – говорил лесник, смотря в завывающую метель за стеклом. – Сперва пускай хоть сопли оттают, а то вон – уж сосульки под носом висят.

Комфорт вместительного салона напомнил потерявшемуся человеку о его уютном автомобиле, а впоследствии – и о тепле домашнего очага, которое никогда прежде не представляло истинной ценности для его многогрешной персоны.

Здоровенный армейский ботинок решительно вдавливал педаль газа. Медвежья пятерня работяги крепко сжимала руль.

Волосатая лапища, бугрящаяся венами, развитыми связками и сухожилиями, выглядела нечеловечески огромной, особенно в сравнении с тонкими конечностями изнеженных городских жителей – обыденным зрелищем для глаз такого же холёного белоручки.

Та самая светлая энергия, исходящая от водителя, теперь вызывала у пассажира необъяснимую тревогу. Смутный душевный хаос, туманом заволокший его ум, не позволял различить источник этого опасения. Непонимание состава коктейля собственных эмоций приводило к чувству страха перед неведомым, который мог показаться постороннему наблюдателю простой застенчивостью.

Лесник, несмотря на внешнюю грозность, казался жизнерадостным и дружелюбным человеком. Он априори к себе располагал. Как чуткий отец или дедушка. Как лидер или вожак. Первые впечатления были именно такими. Они имели какое-то необъяснимое, пожалуй, что инстинктивное происхождение. Именно это и настораживало.

Уставший преступник подумал: может, я слишком очерствел, столько прожив в городе? Не разучился ли я видеть в людях простую доброту, привыкнув к сухим формальностям делового общения?

Остальную часть размышлений, касающуюся отношений с покойным отцом, он постарался отбросить, ибо эта тема всегда будоражила в нём бесконтрольную ярость.

… на охоте он делал с ним всякое. О чём мать никогда не узнает. Или всё знала, но смиренно молчала …

Улыбка водителя, отражение которой детоубийца видел в зеркале, не переставала сопровождать поездку. Зубы лесника имели на зависть ухоженный и здоровый вид. По поводу внешности данного человека однозначно можно было сказать одно: природа щедрой дланью наделила его прекрасной генетикой, как нельзя подходящей для нелёгкой жизни вдали от благ цивилизации.

– Скоро уж приедем.

– Куда?.. – поинтересовался потерянный.

– Ко мне домой, – ответил лесник. – Там переведёшь дух и всё расскажешь.

После слов "всё расскажешь" радостная мимика на миг пропала с его лица, но быстро вернулась, расцветая ярче прежнего, будто какая-то приятная мысль промелькнула у него в голове.

– Держи, сынок, – вручил пассажиру походную флягу лесник, – бахни. Скорей согреешься.

Губитель, мучимый жаждой забвения, не смог противостоять искушению и, отринув настороженность, припал к металлическому сосуду. Жадный глоток, сделанный вслепую, опалил горло обжигающей волной.

– Блять! – успел ругнуться от тошнотворной горечи некогда приличный человек, тщетно пытаясь выплюнуть выпитое, но уста его немели вместе со всем остальным телом.

Зубастый оскал в зеркале растянулся и стал извергать восторженный смех.

– Ха! Это ты! – радовался отравитель. – Отлично! Мой старый нюх ещё на что-то годится.

Великан приостановил движение, чтобы сместиться и закрыть ручищей отпившему рот.

– Не блюй, мальчик мой, – говорил он воодушевлённо, пока зелье насыщало кровь пойманного субъекта. – Я б тебе ещё влил этого пойла в твою поганую пасть, но у меня на твою шкуру другие планы. Тебе понравится. Скучать не придётся, я обещаю.

… тогда, в охотничьем домике, отец дал попробовать водку. Мёртвый волк со стены пронзал его душу своим немигающим взглядом …

Физические возможности, ещё недавно казавшиеся поразительными, увядали с каждой секундой. Тело пассажира обмякло, но сознание его не покидало. Даже способность кашлять отключилась. Он мог только дышать, смотреть и чувствовать рост ужаса внутри.

… тогда он и стал другим человеком. Застреленный зверь всё это видел ...

Обоняние, слух с осязанием – всё оказалось практически нетронутым. Вкус снадобья откликнулся воспоминанием об отвратительном запахе того самого кустарника, внушившего ему безотчётное отторжение по пути к проезжей части. Мальчик-волк в пылу проглотил гроздь таких же ягод, когда пытался разорвать душителя в клочья. Обездвиженный, он лишь теперь уяснил, что те дикие плоды, вопреки всему, подарили ему драгоценные секунды жизни, позволив среагировать и прикрыться руками в попытке спастись.

… на охоте он делал с ним всякое. О чём мать никогда не узнает. Или всё знала, но смиренно молчала …

– Хорошая тачка, – заявил лесник, когда выжимал максимум скорости.

Эти слова послужили спусковым крючком, сорвавшим с места выстрел в голове парализованного – озарение, что он сидит в салоне собственной машины. Он сразу не понял этого. Будто некая гипнотическая власть таинственного похитителя исказила восприятие. В роковой момент посадки ему даже померещилось, что облечённый вьюгой кузов внедорожника имел какой-то другой цвет. Тогда его внимание всецело вобрал в себя процесс анализа внешности водителя и думы о сложившейся ситуации, а все детали, связывающие его личность с автомобилем, куда-то подевались.

Попутно лесник переключал песни плейлиста прежнего хозяина. Найдя то, что ему понравилось, он заговорил:

– А у тебя неплохой вкус для мрази, – издевательски, но искренне отметил он.

Отыскав знакомую мелодию, пританцовывая в сидячем положении, он покачивал головой и приправленным акцентом басом начал подпевать магнитоле:

– And the rain fell down…

Это была любимая песня парализованного преступника, под которую он впервые наслаждался добычей.

– On the cold grey town…

…по онемевшей щеке скатилась слеза.

– And the phone kept ringing…

Поющий гигант резко крутнул руль, а старый обладатель машины, как мешок с дерьмом, боком рухнул на дверное стекло. Несмотря на отсутствие двигательных функций, боль от удара виском ощущалась в полной мере.

– And we made sweet love…

Здоровенный ботинок вжал тормоз.

– Вот мы и приехали.

Тело рухнуло вперёд от резкого торможения и впечаталось лицом в панель. Нос размозжился в кровь.

– Печально. Видимо, пристёгиваться тебя не учили. Но у тебя быстро заживёт. Я-то уж знаю. Я ж твой дед, можно сказать.

Парализованный отчасти понял, что тот имел ввиду. Бородатый исполин откуда-то знал, какие метаморфозы произошли с его организмом за последнее время. Но фраза "я ж твой дед" отказывалась обрести форму в его уме, словно осколок чужой, пугающей реальности.

– Добро пожаловать, внучек, – произнёс новоиспечённый предок, выключая любимую песню. – Чувствуй себя как дома.

Пронзительный крик, словно застрявшая в горле кость, терзал границы его воображения. Знакомое ощущение кошмара, когда хочешь вопить, но рот намертво запечатан. Та самая липкая беспомощность, от которой просыпаешься в холодном поту. Только этот сон, чудовищный и безжалостный, не обрывался спасительным пробуждением. Он продолжал взращивать панику в нутре загнанной жертвы, что ещё недавно с самодовольной уверенностью мнила себя превосходным охотником.

Теперь, сам оказавшись в шкуре беззащитной дичи, он кожей ощутил тот леденящий ужас, что пронизывал детей в те секунды, когда его рука зажимала их рты, а препарат проникал в кровь. Но, в отличие от них, он не проваливался в блаженное забытьё. Он застрял в зыбком пограничье их первого, исполненного страха, мгновения – и срок этого заточения был ему неведом.

… тогда он и стал другим человеком. Застреленный зверь всё это видел ...

*** *** ***

Ноги волочились по снежной массе, чертя за собой линии, ведущие к двери лесного жилища. Крепкие, точно вырубленные из дуба, ручищи тащили ватное тело, а кровь из носа алым крапом небрежно размечала проделанную колею.

– Приляг, малыш, – довольно молвил лесник, свалив желанного гостя на диван. – Нас ждёт прекрасный вечер.

Вялый (или периферический) паралич – состояние, при котором нарушается работа мышц из-за повреждения нервов, соединяющих мозг и спинной мозг с мышцами. Импульс, призванный оживить конечность, замирает на полпути, словно нить, связующая волю и плоть, нещадно оборвана. Однако ощущения прикосновения, тепла и, самое главное, боли остаются неизменными, подобно якорям, что удерживают беднягу в пасмурной гавани яви.

Обретению столь тонких познаний в этой области поспособствовали его изощрённые интересы. Когда-то давно, изучая чем лучше усыплять жертв, ему приходилось натыкаться на данную информацию. Удивительно, что она ещё сохранилась в лабиринтах памяти.

– Ступай-ка сюда, – кого-то звал похититель, – ты только глянь, кто к нам пожаловал!

Из соседней комнаты возникла белокурая фея. Ангельское создание лет двенадцати, облачённое в непомерно огромный светло-бежевый вязаный свитер, закрывавший колени, как просторное платье. Её черты, смутно знакомые пленнику, ускользали от чёткого опознания. В голове онемевшего человека роились похожие образы, тщетно перебираемые в мучительном поиске.

– Багажник! – вскрикнул внутренний голос, заточённый в тюрьме застывшего тела.

Свирепый взгляд девочки выжигал мерзавца дотла. В каждом его изгибе таилась обоснованная ненависть. Казалось, ещё секунда – и она вцепится зубами в горло своего истязателя, оставившего её погибать в духоте, темноте и холоде. Сквозь этот барьер праведного гнева и собственный трепет перед грядущим роком узник смог разглядеть предвкушение чего-то особенного – того, от чего стыла кровь в жилах. Звериное в глазах юного херувима отчаянно рвалось наружу.

– Мило, – продемонстрировал ему лесник его же бумажник. – Это было в бардачке.

Мясистые пальцы перебирали фотографии: светловолосая дочурка её уважаемого отца – красивый ангел лет двенадцати, которая вся была в мать; и его безумно счастливая жена с запудренными мозгами, удерживающая годовалого сына с пустышкой во рту. И он сам – гордый глава семейства – сидел на диване в дурацком праздничном колпаке и корчил радостный, лицемерный оскал, скрывая в тихом омуте белизны безупречных зубов ораву гнуснейших чертей.

– Семейная идиллия.

Не прекращая разглядывать семейные фото, хозяин дома говорил:

– Парень, хоть и был не шибко умён, имел доброе сердце. Говорил он мало и только со мной. Я нашёл его при смерти, валяющимся на обочине. Какая-то сволочь сбила его и уехала, даже не пытаясь ему помочь.

Не без доли презрения заключил он после паузы:

– Люди всегда так делают, когда поблизости нет очевидцев. Своя жопа всегда на первом месте.

Жизнерадостность, которую негодяю довелось наблюдать во время недавней поездки, стёрлась с лица его надзирателя, когда тот завёл разговор о парне. Интуиция, когда он услышал первое слово "парень", сразу же дала понять, что речь пойдёт о том самом рыжем мальчишке, которого он душил и раз за разом ударял затылком оземь, чтобы устранить случайного свидетеля. Теперь лицо лесника превратилось в камень, скрывающий за собой готовность вот-вот выдавить скупую слезу.

Огорчённый мужчина вновь начал рассказывать:

– Не знаю, что именно привело его в эти края, но бежал он явно не от хорошей жизни и возвращаться обратно никак не хотел. Люди обычно называют таких, как он, слабоумными, но напрасно. Он просто был другим. Не таким, как все. Особенным. Думаю, он был чище и лучше большинства из них. Он ценил священность жизни: не убивал даже мух с комарами. Каждый раз осторожно ловил их и отпускал на волю. Я не могу похвастаться подобным милосердием

Ангел молчал, не смея нарушать монолог.

Девочка лишь терпеливо слушала, периодически презрительно посматривая на окоченевшего.

– Как-то он рассказал мне, что иногда бродит по ночам, сам не понимая, что делает. Лунатизм. После того как я обратил его, чтобы он выжил, мы прожили вместе несколько лет, и за это время он стал мне почти что родным сыном. Хотя я обратил его ещё ребёнком, он приносил немало пользы по хозяйству. Мальчик уважал меня и старался брать на себя всю грязную работу, чтобы я мог сберечь время и силы для его обучения. Ему нравилось учиться, а у меня, видимо, неплохо получалось учить.

Виновный понимал, что в этот день его ждёт самое суровое наказание из всех возможных. На этот раз никакие хитросплетённые паутины лжи, никакие затейливые геометрические фигуры обмана не спасут его от неминуемой расплаты.

Печальный исполин продолжал повествование:

– За всё долгое время он бродил ночью всего раз пять-шесть, да и то не уходил далеко, оставаясь близ дома. Честно говоря, я бы и не узнал, если бы он сам мне не признался.

Лицо его дрогнуло, на миг сжавшись в подобие человеческой скорби, но тут же застыло, вновь обретя прежнюю каменную маску. Лишь непокорные, нахмуренные брови выдавали мимолётное смятение, словно сопротивляясь полному возвращению к бесстрастию.

– Он напоминал мне меня самого. В те времена...

Помрачневший лесник сделал небольшую передышку, отложив в сторону стопку фотографий, которую до этого машинально теребил, и возобновил речь:

– …когда мой наставник нашёл меня – такого же жалкого и умирающего, но куда более озлобленного на весь мир. Гнев тогда пожирал меня изнутри, и, когда Зверь поселился во мне, я решил, что безнадёжен. Я был уверен, что однажды лунной ночью сойду с ума, вырвусь на свободу и стану рвать на куски людей, уничтожая всё живое на своём пути.

При этих словах его глаза будто вспыхнули тем давним гневом.

– Мой наставник до последнего не терял веры в меня. Он учил контролировать Зверя, как делал это сам, и как когда-то научился у того, кто обратил его. В первые дни, перед появлением Луны, он заковывал меня в цепи и поил особым отваром из ягод, чтобы я мог находиться на грани между звериным и человеческим. Это помогало постепенно адаптироваться к тому, что поселилось во мне, и в конце концов совладать со Зверем. Отвар облегчал ночную борьбу, подавляя звериное начало, а днём, в свободное от работы время, он учил меня всему, что мне нужно было знать, чтобы однажды занять его место.

Неподвижный маньяк понял, что находился под действием как раз того специального ягодного отвара, сдерживающего Зверя, о котором рассказывал лесник. Эффект зелья постепенно ослабевал, и к нему вернулась способность моргать. Когда веко живительной влагой впервые скользнуло по иссохшей глазной оболочке, возникло ощущение, будто то омывает не нежную ткань, а запылённое и помутневшее стекло.

Пока он не знал, что именно его ждёт, но крайне сомневался в том, что частичное восстановление моторных функций сможет как-то изменить ситуацию к лучшему.

– Когда я искал пропавшего парня, который был мне почти что сыном, я, ведомый звериным чутьём, дошёл до лесного кладбища, которое ты сотворил. Оборотень чувствует своего отпрыска на расстоянии нескольких километров. Эта связь необычайно сильна.

В его зрачках ещё раз вспыхнул отблеск былой ярости, словно уголёк, раздутый ветром воспоминаний. Огромный кулак невольно сжался с такой силой, что костяшки хрустнули, отчётливо нарушая траур тишины.

На сей раз названый родитель не смог сдержать слёз. Сначала из одного глаза, а затем из другого медленно покатились горькие капли. Стараясь сохранять самообладание, он продолжил:

– Рёв моего умирающего сына чуть не убил меня самого: паника и тот давний гнев… В тот момент я полностью оказался в их власти. С трудом, но мне удалось взять себя в руки. Я нашёл место, где покоилось его мёртвое тело – без головы и шеи, лишь кучка золы вместо них. Контакт с серебром заставляет кровь оборотней воспламеняться, а он, как я понял, проглотил кольцо, которое лежало в центре пепелища.

Поток новой информации, ещё недавно показавшейся бы нелепой и страшной сказкой, не укладывался в разуме детоубийцы. Девочка-ангел, будто телепатически разделяя страдания нового опекуна, тоже не сдержалась: из её больших светлых глаз хлынули слёзы, а зубы стиснулись в злобе. Было видно, что она готова была растерзать прежнего мучителя сию же секунду, но незримая связь с лесником, которую мистическим образом ощущал даже парализованный, невидимыми цепями удерживала её на месте.

– После того как мой разум осознал, что мальчика больше нет в живых, и я, наконец, пришёл в себя, обуздав Зверя, я стал чувствовать, что земля под моими ногами – это кладбище, где зарыты детские останки. Это снова разожгло пламя гнева, которое я давно считал потухшим настолько, что мог почти полностью его контролировать.

Ублюдок уже заждался, когда смерть настигнет его, но постоянное оттягивание давало ему ясное понимание, что быстрой она не будет. Мстители чего-то ждали.

– Теперь ты один из нас, если можно так тебя называть. Я дам тебе ещё отвара, чтобы подавить Зверя. Я решил, что будет слишком просто, если ты умрёшь быстро. Мы подготовили для тебя феерический финал, засранец.

*** *** ***

Смеркалось.

Лесник запрокинул голову ослабленного подонка и влил тому в глотку горькую, вяжущую жидкость. В этот раз доза оказалась куда более значительной. Эффект наступил практически мгновенно. Беспомощный и напуганный человечек мог лишь смиренно ожидать дальнейшего развития событий. Того самого феерического финала.

– Этого хватит, чтобы ты подольше не мог шевелиться, но всё чувствовал и не смог превратиться, – пояснил лесной гигант, небрежно закидывая на плечо обездвиженное тело. – Да и ей ничего не будет, когда как надо всосётся.

Парализованный не имел ни малейшего понятия, что его ждёт дальше и куда могучий мужчина намеревается его отнести. Тем не менее кое-что было очевидно: отделаться одной только поучительной алхимической дегустацией у него не выйдет; и даже новообретённые сверхъестественные способности не дадут ему никаких преимуществ, пока он находился под воздействием волчьей ягоды.

– Надеюсь, тебе понравится, что я подготовил. Я ведь тебе обещал.

Глаза некогда приличного человека уставились в снег, а уши ловили сухой хруст корочки наста. Вскоре снежная тропа сменилась холодным бетонным полом. Его тело бросили на стол, стоящий в центре мрачного помещения, и заковали в кандалы. Через окно виднелось вечернее небо.

– Она бы умерла, если бы я не успел, – произнёс ликантроп оправдательным тоном, будто пытаясь уверить самого себя, что дело было не в его прихоти и не в желании заполнить разверзшуюся в сердце дыру. – Ещё бы час или два – и точно. Холод, теснота и те раны, которые ты ей нанёс, привели к гангренам и заражению крови. Я сделал то, что должен был.

Девочка-ангел, возникшая из ниоткуда, молча наблюдала за тем, как её спаситель приковывает её недавнего палача. Она явно чего-то ждала. Нетерпение читалось в каждом движении.

Сверху хлынула густая, жирная жижа. В пространстве повис дух варёного мяса.

– Говяжий бульон. Наваристый, с травками всякими, – уточнил лесник. – Для аппетитности. А то ты, наверняка, на вкус хуже любого дерьма. Или, не дай Зверь, примет тебя за своего.

После этих слов он направился к выходу.

– Доброй ночи, – изрекла плечистая тень на прощание и исчезла за тяжёлой дверью.

Раздался металлический лязг массивного запорного механизма.

Воцарилось беззвучие. Неизвестно на сколько.

Некоторое время в напряжённой и самой продолжительной в его жизни тишине прошло, и он начал различать те самые звуки ломающихся, вытягивающихся и срастающихся вновь костей, рвущихся сухожилий и трансформирующейся мышечной массы. Такие же, какие ему доводилось слышать в ту самую ночь, с которой всё началось.

Ангел, озаряемый лунным светом, обратился в белого демона. Монстр принялся вгрызаться в прикованного душегуба. Теперь тот слышал треск собственных рёбер.

Он понимал, что его хватит надолго.

В процессе его раны будут регенерировать. Он будет чувствовать всё. Каждый укус станет агонией, каждый выдранный кусок мяса – персональным адом.

Брызги крови и ошмётки плоти долетали до потолка, затем с шлепками падали на пол. В его голове непроизвольно заиграла любимая песня:

– And the rain fell down…