Волхв

α

Шел дождь — за двадцатью саженями все превращалось в мертвую мглу. Дремучий лес шумел и настороженно следил за одиноким путником, что плелся по стеге. Солнца не видно, но он знал — вечереет. Слипшиеся от грязи и крови темные волосы свисали под тяжестью влаги. Шлема не было, потерял он его в пылу схватки. Меч свой нес в левой руке, сжимая рукоять до побеления костяшек. Кисть разомкнуть не желал, слишком уж сковал его ужас, что увидел он своими глазами. Кольчуга рассечена от правого плеча до груди. Под нею рубаха, впитавшая кровь от свежей раны багровым пятном. Ноги, похрамывая, переставлял он кратко и шатко. Одна из них охватывалась острой болью в бедре, не позволяя как следует на нее опираться. Плелся он уже долго, и куда ведет сия тропа не мог вразуметь, лишь бы подальше от дома, коего уже нет.

Когда солнце почти доползло до зенита, они приняли бой под рекой Мера. Бились бесстрашно, хоть враг превосходил и числом, и мощью вооружения. Начали за здравие: переждали стену упавших с небосвода стрел, после перебили конницу, что пыталась нахлестом пробить занятую Мерчанами оборону у брега реки. Помогли в этом деле и засады, устроенные в ближайших полесьях. Увидев стойкость защитников града, кипчаки побоялись идти в ближний бой — выкатили в чистом поле возницы с арбалетами. И тут начался кошмар на яву, невиданный доселе людом местным. Остатки конницы ринулись в стороны, болты диаметром в полпяди с металлическими наконечниками полетели в вои[1]. Ополчение, состоявшее из огородников, древоделов, кожевников и других ремесленников тут же разбежалось: кто в лес, не надеясь вернуться, кто в город, уверовав, что стены родные его оградят от злых духов степных. Лишь княжьи мужи не сдвинулись с места. Щиты их ломались под натиском арбалетных снарядов, кому пробивая грудную клетку, кому отрывая ногу иль руку. В краткие отрывки времени, что тратились на перезарядку, они перебежками пытались подобраться к возницам. Но чем ближе дружинники были, тем меньше становилось тех, кто мог устоять на ногах. В какой-то момент болты перестали вонзаться в истоптанную конями и людом земь — под силу им теперь перевернуть ход сражения. Но остатки петляющей вокруг конницы вновь вступили в бой, не дав сделать ни шагу вперед. Спустя четверть часа пришлось им бежать в город и укрыться за древесными стенами, пережидая осаду.

Когда солнце успело пройти треть пути до заката, град горел ярким пламенем. Вежи[2] рушились, сминая под собой близлежащие хаты. Истошные крики зарезанных крестьян, шепот молящихся в погребах ремесленников и нахальный, раздольный свист кипчаков, рассекающих по взятой крепости на конях. Воевода погиб, не дойдя до ворот четверть версты, князь бежал аки подлый сын сукин, а от дружины остались лишь прах и зала. И ныне один он брел в темном лесу. Без друзей, без своего десятка, без надежд и мечтаний. Только он и приглядывающий за ним бог Перун.

***

Кузнец стоял на коленях посреди торга. Доски под его ногами топли в месиве, что стало после дневного ливня, ожесточенного боя и победоносно разъезжающей по граду конницы. Лáри[3], стоящие кру́гом вдоль частокола, обносили опьяненные победой тюрки — они выносили меха, сундуки полнящиеся драгоценностями и все, что могло пригодиться в степной жизни иль было сдобно в продажу. А те палаты, что в центре площади, горели, будто чучело соломенное в Комоедицу. Да так, что дым от них вздымался аж до небес, а тепло излучаемое бушующим огнем припекало щетину на лице кузнеца. Позолоченный крест повалился с церкви, которую возвели в прошлое Купала под напором южных княжеств и продвигаемой ими христианизацией славянского народа, и воткнулся он верхушкою в грязь. Неохотно принималась в залесье вера в иного бога, тем более единого. И не позволил народ снести идолов, коим поклонялся, но на уступки все же пришлось им пойти — построить церковь, пустить туда епископа иногороднего да дать ему нести слово о вере своей всем, кто пожелает. Насильно крестить, как было то на южных границах раздробленного государства, тут не стали — побоялись правители, что восстанет народ северный, а дружины свои отправлять по бескрайним лесам на его подавление не решились бы.

Кузнец видел, как двое воинов в шапках окаймленных мехом высмеивающе пародировали защитников города, с трудом удерживая в руках привезенные из Суздаля мечи, что были вынесены из его лавки и весили куда больше, чем висящие у них на поясах сабли. Один худой и высокий, второй не вышел ростом, зато в отращивании растительности на лице преуспел — представление разыгрывали перед светловолосой девушкой, чьи запястья были связаны за спиной, а ворот рубахи был разорван почти до пупа. Третий, что был здоровее всех, держал ее за косу, периодически натягивая, от чего та взвывала. Дивчина поначалу брыкалась, пыталась вырваться, но потом все же сдалась, приняв уготованную ей судьбу.

Со всего города сюда сгоняли народ, что не успел сбежать, словно скот: где плетьми погоняли, где били-пихали да в глиномесину рылом валили. Застучали копыта, в небольшие ворота влетел караковый конь со статным всадником. Окинул он взглядом торг: глянул на уходящий столп дыма от сжигаемых палат, с ухмылкой посмотрел на тащимый силой семерых людей крест, а после опустил глаза на кузнеца, у коего остановил коня. Призрение сложилось в гримасу на его лице, а в ответ он получил безразличный взор простого ремесленника. Глаз он не опускал, сверлил взглядом то ли главного их, то ли обычного конника. Бес их разберет — все они на одно лицо, все были высокомерны, будто чем то лучше других, и все любили наживу. Выдавали положение в обществе мускулистый конь, что пыхтел после галопа, и надменность, с коей оглядывал он происходящее. Наездник долго не обращал внимания на кузнеца, но не вытерпел такой наглости от сидящего в грязи оборванца и развернул коня хвостом к нему. Слез, поправил кафтан и крикнул в сторону тех самых скоморохов на своем непонятном для русского люда языке.

— Каепа, Атрак, Таз, идите ко мне!

Троица оставила свое увлекательно занятие, побросав мечи на земь и отпустив девицу, та разревелась, упав от толчка в лужу лицом. Они подбежали, звеня украденными из дома купца драгоценностями, и встали смирно, внимая его речь.

— Хватит ерундой заниматься, берите коней и поезжайте в леса. Ищите убегших. Мужиков не жалеть, ежели будут сопротивляться — убейте. Баб забирайте с собой. Пригодятся.

Он хитро провел взглядом по девушке, с коей они игрались. Подчиненные пустили похотливые смешки.

— Что встали? По коням!

Он вдумчиво проследил за троицей, пока та не скрылась за вратами торга. После отточенным движением вынул саблю из ножен и решительно направился к кузнецу.

***

Ливень сменился на мерзкую изморось. Пройдясь дланью[4] по лбу, усам и бороде, он смахнул стекающую по ним дозжуху[5]. Невольно вновь оглянулся, пройдя очередной десяток шагов, но раны не позволяли делать этого так часто, как хотелось бы, потому повторял сие действо все реже. Они же не позволяли идти побыстрее, от чего чувствовал будто почти нагнали его кипчаки и, скрываясь, пристально следят. Будто прячутся в шуме леса, в его густой траве, кустарниках или вовсе сидят на ветвях, которые периодически потрескивали в глубине сосновых стволов.

Это гнетущее чувство не покидало его, пока не увидел он покосившуюся хижину, к которой отмыкалась еще меньшая тропа, устланная ельником. Древа вокруг склонялись над ней, словно кто-то их покосил. Крыша поросла кукушкиным льном. Стены, сложенные из крупных бревен сосны, посерели от старости и страдали от гнили.

Он прошел, приминая лапник ногами, мимо земляного выступа, на коем стояла открытая бочка, где скапливалась дождева вода. В ней было несколько отверстий на разной высоте, закупоренных пробками из липы. Ниже еще одна, не меньшим объемом. Рядом лежали гладко выточенные желоба и несколько пластин коры дуба, березы и липы.

У хаты имелось крыльцо, заставленное всяческими глиняными суднами. Малые, что стояли на полу, были наполнены стряпней, а в бóльших росли неведомые ему вьющиеся растения. Он встал у двери, не решаясь стучаться, но все же занес правую руку и ударил пару раз торцом кулака по влажному дереву.

— Що ты довбаешь…!

Дед вышел из-за угла хибары. Епанча[6] скрывала седые волосы. Старик держал морщинистое лицо опущенным, не поднимая глаз на незваного гостя. Пахло от него мхом, сыростью и еще чем-то странным, чего путник не знал. Он отодвинул тыльной стороной руки раненого и промокшего с головы до ног воина и вошел в дом.

— Входи, — вполоборота проворчал старик.

Гость был в голову выше старца, от чего пришлось пригнуться, переступая порог. Внутри запах усилился. В полумраке виднелись полки уставленные небольшими сосудами. В углу судная лавка с разложенными на ней травами, от которых вероятно и веяло. Печь в противоположном тихо потрескивала горящими дровами. Старик подошел к ней, зажег лучину и закрепил на светце[7] в небольшом камельке[8]. Теплый свет развеял мрак хижины, которая окутывалась духом березы. Теперь виднелись очертания развешанных вдоль стен под потолком сушеных трав, подобных тем, что на лавке были разделены на пучки. Посреди стоял массивный стол, грубо отесанный, из темного дуба.

— Сидай, — указал старец на скамью, приставленную к столу.

Он, с тяжестью сгибая ноги и превозмогая боль в бедре, опустился на лавку. Меч положил на колени. Старик взял лист лопуха размером с пядь, после взобрался на табурет и провел рукой по тем самым глиняным сосудам на полке, тщательно ощупывая каждый. Схватил тот, что был с узким горлышком и имел широкое дно, и вылил содержимое на растение.

— Приклади к ране, — сказал он, указывая на грудную рассечину.

Странник сделал, как велено, не в силах противиться. Прижал лист лопуха левой рукой. Грудь охватило жаром, воин скорчился, закряхтел, но не издал боле звука. Он чувствовал, как рана прижигается, и боль быстро спадает, образовывая корочки свернувшейся крови. Старец повторил ритуал, но с другой жидкостью, и положил на стол новый лист вместе с бечевкой.

— Хватит. Это наклади на бедро, — вновь указал на нужную часть тела жилистым пальцем. — И вытри меч. Не приемлю чужое крови в своему доме.

Он кинул на стол свернутый лоскут ткани, коим вытирал руки пред изготовлением лечебных повязок. Воин взял лист, приложил к ране и плотно привязал к ноге, пыхтя в процессе от боли. Ощущения оказались другими — мягкое тепло растеклось по бедру, притупляя ноющую боль. Старик уселся за стол, держа ступку в руках. Стал перемалывать травы, от коих вдарило в ноздри едкой вонью[9]. Голову держал опущенной, скрывая лицо в тени капюшона. «Ликарь, ушедший в леса…», — подумал воин.

— Благодарствую, старец. Як можу обращаться к тоби?

— Икшар, — прохрипел ему в ответ.

— Меня…

— Знаю я, — прервал его лекарь.

— Що ты знаешь?

— Як звуть тебя.

— Откуда ж?

— Я многое ведаю… Ярполк, — произнес Икшар его имя.

Тот застыл, тщательно разглядывая старца. «Икшар…», — протяжно повторил про себя. — «Не слыхал имя такого. Думалось ликарь, отшельник, но нет… Ясновидец?». Иссохшие руки казались слабыми, но они уверенно держали пестик со ступкой и методично мололи травы в ней. Плащ не снимал он, от чего не ясна его стать, но казался тощим под ним. Ярполк глаз не спускал с ясновидца, а тот поднять свой взгляд не желал.

— Вытри меч свий, воин, наконец. Не потрибно мне крови людской в своему доме, — недовольно прервал тишину Икшар.

Ярполк уложил меч на колени, схватил тряпь и прошелся ею по лезвию меча, смазывая остатки вражеской крови, что не смыл дождь. Рубец на груди неприятно тянулся, но позволял свободно двигать правой рукой. Целебные повязки, что дал старец, действовали дуже борзо.

— И знаешь звидки я родом? — продолжал натирать он клинок.

— Да.

— Звидки ж знанья таки?

— Я многое ведаю. Возвращаться надобно тоби в свий град. Ты йому потрибен.

— Ты поди не знаешь, що там… — с тяжестью и на выдохе произнес Ярполк. — Не можу вернуться. Програли мы битву, город сожжен, люди вбиты.

— Не все. Возвращайся, — стоял на своем Икшар, не отвлекаясь от перемолки. Он добавил новых трав, что лежали пред ним, и начал заново.

— Но зачем? Там пепелище и только…

Старик остановился. Молчал. Руки его чуть подрагивали. Ярполк слыхал дыхание. Размеренное и глубокое. А потом ясновидец произнес:

— Знатным властителем тутошних земель суждено тоби быть. Якщо воротишься…

— Як Владимир? Олег? Аль может и Рюрик? — заинтересовался Ярполк. — Но десятник я, старец, не княжьей породы.

— Каждому своя доля уготована. Ты же можешь град свий возродить и возвысить его вривень з Киевом иль Новградом, — потом протяжно добавил. — Град славных воинов, не подвластный ни тюркам, ни жадибным русским князьям…

«Не просто отшельник, отрекшийся от градной жизни, и не ясновидец, за коего принял его… Волхв истый», — подумал Ярполк. Об оных ходят легенды, что скрываются они в темных лесах, где их никому не подвластно найти. И только бродя по неизвестным стегам, можно случайно набрести на их хижину. Встреча с волхвом является знамением благим, если вести себя как подобается. Могут предсказать будуще, могут недуг залечить, жизненный путь твой направить или исправить. И поговаривают, будто молвят на едином языке с животиной и могут их помощи просить в трудный час. Волхв — по иному его Лешим зовут.

С улицы донесся топот копыт. В дверь постучались бесцеремонно.

— Аткривяй, аль кта йисть, — протянул гнусавый голосок.

— Они? — тихо спросил Ярполк.

— Да, — Икшар встал, потушил лучину и взял трость, что стояла сбоку печи, — скройся з виду.

Скрип отворяемой двери. Вечерняя прохлада ворвалась в хату, отдавая сырым валежником.

— Що вам надо? — недовольно сказал Икшар.

Дверь косно закрылась, но не до конца, оставляя тонкую полоску света, падающую на стол. Ярполк вжался в стену, где оказались меха развешаны. Меч держал при себе на готове. Раны на удивление успели стянуться и позволяли хоть и с болью перемещаться, но не так уж она была нестерпима. Нагрянувшие тюрки задавали волхву много вопросов, а тот отвечал отрешенно, поглаживая большим пальцем изголовье трости и скрывая лицо в глубине капюшона. Гости вели себя бесцеремонно и хамили на ломаном русском. Ярполк услышал звук разлетающихся в дребезги глиняных горшков, потом заливающийся хохот. А после и старца рык, коего повалили издевательски на земь.

Глянул в отражение клинка и решительно, не скрывая тяжелых шагов, подошел к двери. С ходу выбил ногой, выставляя меч вперед острием, полетел на стоящего ближе худого, которого звали Атраком, но тот успел увернуться. Бугай по имени Каепа, что держал за плечо старца, вытащил меч, но тут же получил удар по клинку наотмашь от Ярполка, который вложил всю инерцию в поворот корпуса.

— Окружайте его, ребята, — прохрипел коротышка с бородой по имени Таз.

Ярполк попятился в сторону леса. Старец за спинами вражин встал, опираясь на трость, и заковылял к крыльцу. «Бежать тоби надо, дед. Убьют ведь, як и меня…», — подумал он, кинув мимолетный взор на волхва. Легко одеты, без доспехов и шлемов, но троих их, а он один. Встали полукругом, медленно вышагивая за ним. Ярполк меч держал пред собой и ждал первого выпада.

— Ну давайте, хто первый?! — заорал русский дружинник, заводя сам себя и начиная прерывисто дышать от злости, что накопилась внутри за те годы, которые кипчаки набегали на его град, друзей и семью.

Им стался тощий Атрак, что оказался справа и сделал выпад, взмахивая саблей от левого плеча. Отбил, оттолкнул ногой его, засадив пяткою в брюхо. Таз, что в центре, поспешил отмстить, но ответный удар Ярполка получился мощнее. Каепа сделал два размашистых шага и занес свой меч над головой, намереваясь всей мощью рук и клинка рассечь русу грудину, но Ярполк успел заблокировать и этот удар, врывшись ногами в землю. Мечи вошли в клинч — каждый пытался сдвинуть другого. Икшар вдарил тростью по полу крыльца и, склонившись над нею, бегло начал шептать. Дружинник успел увести мечи сторону и с размаху садануть по идущей на него сабле Атрака, от чего та отлетела в сторону. Добить его не дал малорослик, быстро махая саблей и выискивая момент, дабы нанести колкий тычок. Ярполк перестал поспевать за ним и снова попятился. Старец вдарил по деревянному полу вновь — в этот раз чуть сильнее. Дружинник вложил оставшиеся силы в рывок и повалил ударом локтя юркого половца. Но тот, что с мечом подбежал и вошел снова в клинч, навалившись всей массой. Был он больше русского воина, от чего пошел в зад спиной Ярполк, пытаясь на ногах удержаться.

Вдруг он почувствовал хладный ствол, в коий уперся. Захрапел от усилий, зарычал. Он видел, как поднимал свою саблю Атрак и бежал в его сторону. Видел, как встает, вытирая лицо от грязи, поваленный им кипчак. Видел, как он скалит зубы и готовится нанести последний удар. Но не мог уйти, сдерживая натиск бугая. Он боролся, пытался, но осознал неизбежное: «Такова она, доля моя…?».

Третий удар старца разошелся эхом по лесу. Где-то в глуши с треском начал ломаться валежник. Земь задрожала от тяжелой поступи. На поляну пред домом ворвался бурый медведь, сбивая с ног массивной тушей Атрака и Таза. С размаху саданул лапищей кипчака, что сдерживал Ярполка. Тот улетел в сторону, оголив разодранный до костей бок. Напрыгнул на мелкого, что не успел опомниться, вдавил его в землю ударом двух лап и прокусил на отрыв его череп. Атрак бросился к коням, но услышал звериный рык позади, секунда и удар по ногам, от которого потемнело в глазах, а тело его совершило кульбит. Он мычал еще что-то невнятно, но не долго. Каепа распластанно валялся там, куда его и отбросило.

Медведь шаткой поступью отошел, повернул морду к старцу и задрал влажный нос. Тот кивнул и тихо сказал:

— Благодарствуем.

Медведь издал горловой звук и убежал прочь трусцой. Ярполк встал, хватаясь за ствол дуба. Поднял меч и вложил его в ножны. Подошел к хате, осмотрев мимоходом Таза, от которого осталось страшное зрелище. Старец его смиренно ждал, откинув капюшон с седой головы. Теперь он смог в полной мере узреть его морщинистое лицо и… Мутные, затянутые туманом глаза, в которых не нашлось места зрачкам. Ярполк замедлил шаг, боязливо рассматривая диковинного человека.

— Знову преклоняю главу пред тобою, Леший, — сказал он, — иль волхв, один из тех, о коих слагают легенды? — Ярполк встал на колено.

— Встань. Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я обычный старик, — он взирал куда-то в глубину дремучего леса.

— Ты слеп?

— Да.

— Но все бачишь?

— Я многое ведаю…

— А ведмидь? Твоих рук ведь дело?

— Нет, бог Велес на помощь прийшов.

— Угу… — хмыкнул Ярполк, осмысливая отстраненные недосказанья волхва.

Глянул в сторону тропы, где разбойники оставили коней, привязанными к стволам деревьев. Глянул на того, что не успел до них добежать, да и даже если бы успел, шансов у него было немного.

— Воротиться мне надобно говоришь? — все еще поглядывая туда, сказал Ярполк.

— Если желаешь прославить себя и отчизну…

— А со мною не хочешь? — резко повернулся он. — При дворе будешь! Жить не тужить, а не шо в лесу, да советом яким помогать…

— Ни, — отмахнулся дед, — мне нечего робыты в граде. Мое мисце здесь — ближче до бога и того, що створено им…

— Жаль, мне було б честью оказать тебе допомогу, ону ты совершил для меня, — качнул головою Ярполк. — Коней двух визьмешь?

— Оставь, тоби нужней воны…

— Тоды прощай, истый волхв. Рад, що судьба нас звела, — склонил голову Ярполк, выказывая уважение.

Икшар обратил на него свой пепельный и не имеющий четких образов взор. Старец был слеп, но Ярполк знал — он видит его. И знал, что зрит волхв намного глубже в людях, чем внешность. Дружинник постоял напротив старца аки околдованный и, не дождавшись ответа, направился к стоянке коней. Уже пройдя полпути до животины, он услышал тихий голос Икшара, что вымолвил на прощанье лишь слово.

— Свидимся.

Сел на коня, взял поводья других. Повернул голову к хижине — волхв безмолвно следил за ним. Тронул коней шагом, те поддались. Не собирался стремглав лететь на пепелище, день другой было б хорошо переждать, чтоб не встретить в одиночку кипчаковы отряды. Задумал наведаться в соседние города: Владимир, Суздаль, Ростов, да друзей своих навестить, дабы просить у них помощи и предложить отстроить град заново. Там гляди, кто согласиться — всяко лучше будет.

Пройдя с конями десяток саженей, Ярполк обернулся — волхва не было, как и его хижины. Вместо них опушка соснового леса, над коей, освещая залитую кровью половцев земь, из-за туч вышло закатное солнце. Дружинник протер дланью лицо, но картина не изменилась. Он ускорил коней. Добраться до ближайшего селенья хотелось до сумерек, а уже вечерело. И кто скажет теперь, морок то был иль волхв на яву?

«А град его был не велик, но горд породой людской — боевой и отважной. Располагался он в местах, что звали залесьем, где дубравы, боры и березняк плотной усадкой скрывали горожан от нападков вражин. Но и до сюдава они добрались, протянули свои лапища, взыская легкой наживы. Не мог он этого позволить, посему отправился в путь, чтоб возродить славный град воинов и прославить его пуще прежнего. Да в путь отправился он не один. И нет, не со стариком-слепцем, коего Лешим могут крестьяне прозвать, а с богом своим — Перуном.»

ω

[1] Вои — при первых русских князьях войска, собираемые сверх дружины на случай войны, под начальством воеводы.

[2] Вежа — в Древней Руси: башня, дозорная вышка.

[3] Ларь — ларек, торговая палатка.

[4] Длань — ладонь.

[5] Дозжуха — дождевая вода.

[6] Епанча — старинная верхняя одежда в виде широкого плаща с капюшоном.

[7] Светец — приспособление для укрепления горящей лучины.

[8] Камелёк — прообраз камина, который служил для освещения помещения.

[9] В древнерусском корень «вонь» обозначал любой запах.