Волк и ворон

Бежать тебе вечно по земле волком, лететь ей вечно по небу вороном, сойтись вам вместе рядом со смертью, сводить в могилы тех, кто поверит, ни даром силы, ни правдой крови не разорвать вам свои оковы. Душа и тело друг друга ранят, покоя вам не найти за гранью. Кто смерть презрели и долго жили, тем быть отныне навек чужими.

Проклятие тёмной богини

***

Шаги гулким эхом отзывались в пустом коридоре. И в этом эхе царевичу мерещились голоса. Тихие, осуждающие:

«Против воли отца пошёл! Не быть тебе его наследником!»

Но он лишь усмехался — и так и так не быть, младшему из пятерых сыновей-то. Если не сделать ничего — уж точно никогда не быть. Но план у него уже есть. А что отец и братья? Ну позлятся, посидят в темнице, а потом и простить их можно будет своей милостью — тогда-то уже царской. А если злобу затаят... да что они смогут против того, кто силу трёх тёмных богов собственной воле подчинил?

Так думал царевич Елизар, идя по коридорам тайного отцовского подземелья, в котором, если верить слухам, был спрятан ключ к силе тёмных богов, однажды им поверженных в честном бою. Не глупость ли это со стороны отца — аж у троих богов отнять их силу, а самому ни разу не воспользоваться? Вот он-то точно ей верное применение найдёт. Его та сила уж давно зовёт, во снах является, значит, и в руки должна даться. Здесь она, совсем близко — тот зов, что спать ночами не давал, теперь и наяву в ушах звенит, будто тонкий девичий голосок поёт. Всё громче этот зов. Вот, здесь, за этой дверью.

Ключи-то у царевича от всех дверей и всех замков были, а вот какой что открывает — он не знал. Изрядно пришлось повозиться перед тем, как пала пред его усилиями последняя преграда на пути к заветной цели...

Нет, не того царевич ждал, что, дверь открыв, через порог увидел. Тесная комнатёнка, внутри старинный низкий стол на трёх ногах, на котором свеча тускло горит, да клетка. А в клетке — не зверь лютый, не диковина заморская, не жуть какая колдовская, а девица человеческая, годами младше самого царевича. Она и пела. Вот тебе и зов.

На вид девица как девица: худенькая, маленькая, чернявенькая, в тёмном балахоне не по размеру, таком, что рукава крылья птичьи напоминают. Ручонки тонкие, а крылья будто всей девицы вдвое больше. Не по размеру крылья. Поёт себе, а то, что дверь открылась, будто и не видит.

«За что ж ты её в клетку запер, отче? Да ещё и под землёй? — думал царевич. — И охранять так строго приказал, будто она весь мир способна погубить? Неужто вот она — и есть могучая колдунья, которой тёмные силы усмирить подвластно? И что ж ты, миром с нею не сумел договориться? Как есть дурак. Ну ничего, теперь недолго тебе править».

Тут девица петь и перестала. Словно из сна или из забытья вернулась и только сейчас вошедшего увидела:

— Явился, не помер. Ничего, помрёшь ещё, ведь не бессмертный.

— С царевичем учтиво будешь говорить, а то казнить велю, — пригрозил Елизар, подивившись такой наглости. — Скажи-ка лучше, кто такая да за что сидишь здесь.

— Не по делам слова. Не как царевич ты пришёл — как вор. Силу хочешь украсть, да только нет её здесь. Это я тебя звала, — отвечает девица и глазами тёмными блестит, — а ты услышал. Повезло.

Боится. Видно ведь — боится, а вот речи смелые. Царевичу такие девицы по нраву.

— А где та сила — знаешь?

Молчит, только глазами растерянно хлопает. Да и царевич глупо себя чувствует: нет здесь никакой силы, а девица... Нет, всё равно не дело её в клетку! Сила там или нет, а уж за это отца точно надо заставить ответить! А там, глядишь, и безо всякой силы власть забрать удастся. Или найдётся ещё сила. Сила, она разная бывает. Справедливость — тоже сила, люди за ней и без всякого колдовства идти готовы.

«Как вор — значит, как вор, — решил он. — Вот её и украду. А там посмотрим».

— Со мной пойдёшь, — сказал девице.

Сказано-сделано. Открылась клетка, и ведь не случилось никакой беды. Просто шагнула из неё девица и руками-крыльями взмахнула — так, как ей раньше клетка не давала сделать.

— Спасибо тебе, из неволи вызволил! Знаю, где сила скрыта, знаю, где от неё ключи, всё я знаю, всё тебе покажу, дай только небо синее увидеть... — сказала, а сама на шею ему бросилась, будто родному.

И поверил ей Елизар. Нет, не за тёмные дела отец её в темнице запер. Не может она злой колдуньей быть. Вон ведь какая маленькая, хрупкая, как прижимается доверчиво. Вместе найдут они ту силу, и вот уж тогда...

— Потом, потом мечтать будешь! — вдруг тормошит его девица. — Клетка моя волшебная была, теперь узнает стража, что меня в ней больше нет. Пойдём — я другой путь отсюда знаю, такой, который проверять не станут.

За руку царевича схватила, впереди пошла. Задуматься б ему — откуда она знает, есть ли из темницы другой выход кроме того, которым он пришёл, да испугаться бы — откуда вдруг в хрупкой девице да такая сила за собой его тащить, здорового ведь парня, да так, что он за нею еле поспевает. Но крепко верил ей царевич — так верил, что и вовсе не смотрел, куда ведёт. Так и не понял, как они наружу вышли, так и не понял, как так вышло, что нет уже с ним рядом никакой девицы, а сам он на четырёх лапах в волчьей шкуре через лес бежит да ни остановиться, ни свернуть не может — лапы сами несут. Тогда лишь пожалел о том, что сделал. Спросить надо было отца. Хоть что-то вызнать у него, прежде чем в подземелье сунуться. Ну да что уж теперь... всё равно к силе путь ведёт, чувствует это царевич. Только с добрым ли умыслом-то ему путь открыли? Ой не с добрым ведь...

Так и бежал он волком, пока все четыре лапы от усталости не подкосились, а упал на землю снова человеком.

«Хоть где я? — думает. — Лес какой-то. У нас полцарства — сплошной лес, и как понять, куда идти теперь...»

Тут перед ним огромный чёрный ворон на землю спустился, заговорил с ним женским голосом:

— Силы хотел, царевич? Раз хотел — получишь. Но поделиться ей придётся. А девку я тебе потом отдам, если полезен будешь.

Ничего не понимает Елизар, но злит его, что какая-то птица им командует:

— Ты ещё что за нечисть? Чего хочешь от меня?

— И это я-то нечисть? На себя глянь, волчий сын. Грязь — она от людей. А птица в небе грязи никакой не встретит. Гляди, сильно не расслабляйся, утром дальше побежишь, — и улетел ворон с теми словами.

Ну, делать нечего — нужно на ночлег устроиться, утро вечера мудренее. Развёл костёр царевич, чтоб согреться, веток еловых постелил, чтобы сидеть теплее стало. Поспать бы — да не спится.

Тут где-то вдалеке волки завыли, а вблизи шорох в темноте послышался. Вскочил Елизар, меч из ножен выхватил, глядит — к костру девица вышла, та, которую из клетки выпустил. Ближе подойти хочет, но боится. А он уже и не уверен, стоит ли её ближе подпускать. Но оружие всё равно убрал — не дело это всё-таки, девице угрожать. А та чему-то вдруг обрадовалась:

— Не думала, что раньше времени поговорить удастся. Повезло. Не слушай птицу, не отдаст она тебе никакой силы, ничего она не отдаст.

— Ты-то откуда знаешь? — хмурится царевич.

— Я... Нет, не могу ответить, не могу! И птица не ответит. Птица вообще правды не скажет! Не для тебя её правда. Но у меня тоже крылья есть, — сказала так и рукавами своими широкими взмахнула, — пойдём со мной, я тоже могу вывести, куда она ведёт. Только сейчас надо идти, пока она не видит. Нельзя ей силу отдавать, а мы бы разделили. Да и потом... не расставаться бы могли.

И покраснела от смущения, да только Елизар уже не верит. Ни ей, ни птице этой, никому. Раз уж назад дороги нет — сначала нужно силу получить. А там уж видно будет, с кем как поступать. Пока так думал — шаг назад девица сделала, да в темноте и растворилась, будто не было.

«Крылья, сказала... — думает царевич. — Значит, всё-таки колдунья. Ну тогда ничего, и без меня не пропадёт».

А сон всё не приходит. Вот вновь во тьме какой-то шум послышался. Но в этот раз не девица — огромный серый волк из леса вышел.

— Да ты не бойся, я тебя не съем. Я вообще людей не ем, — говорит волк человеческим голосом.

Удивился Елизар, да уже не так и сильно, как вчера бы мог:

— Ты враг мне или друг? — спросил царевич.

— Ни то я, ни другое. Дурак я, как и ты. А здесь, в делах твоих, лишь наблюдателем быть и могу. Но если повезёт — совет сумею дать. А ты, если уж очень повезёт — послушаешь.

— С чего б мне тебя слушать? И с чего поверить?

— Знаю много. Хочешь — спроси, проверь. А верить или нет — дело твоё.

— А и проверю. Расскажи-ка, что о тёмных богах знаешь.

Тут волк к костру поближе подошёл и у огня устроился:

— Боги, царевич мой, они не светлые, они не тёмные. Живые они, как и мы, и мстить не хуже нас умеют. Особенно когда мёртвые. Отец твой правильно всё сделал — ключ спрятал, птицу под замок посадил. Многих спас, да теперь не от него дальнейшее зависит — от тебя. А ты беду накличешь.

— Что-то ты, волче, путаешься. Так живые или мёртвые?

— Убитые. Поверг их твой отец в честном бою, а что там с ними дальше было — это ты лучше колдунов спроси, а я как сам умею, так и называю, только суть одна: зло они затаили на весь мир, но своими руками принести его не могут. Ты лучше радуйся, царевич, что не все чужие руки их дела стремятся делать.

Крепко задумался царевич:

«Ведь что-то же ты знал такое, отче. Знал ведь, да? Иначе как простому человеку победить богов? Или ты сам умнее, чем всегда казался, или помощники у тебя были. Сильные помощники, полезные. Ну вот как волк этот, к примеру».

— Скажи-ка, волче, а о силе той, что от поверженных тёмных богов осталась, много знаешь?

— Силу двоим дают. Хотя забрать-то и один может попробовать, если собственной силы хватит удержать. Но тебе не хватит, ты дурной. Хотя посмотрим, может, и успею ещё тебя научить чему хорошему. Тому, хотя бы, чтобы тех не предавать, кому однажды руку протянул.

— Уж больно умный ты для волка.

— Это ты, царевич, правильно подметил. Человек я. Заколдованный. Точнее, проклятый. Дурак я был по молодости, знаешь ли. Как есть дурак. Девицу полюбил. А что? Мне лет-то тогда было всего чуть побольше, чем тебе. Только девица та тёмным богам служила, вот тем самым. А я думал, смогу её на светлый путь вернуть.

— А ты у светлых, стало быть, богов был в услужении?

— Чтоб не хотеть во тьме жить, никому служить не нужно, голову на плечах нужно иметь, только-то и всего. А чьи дела я своими руками делал — то забота не твоя. Всё равно нет уже тех дел. А та девица... она мне не верила — я видел, что не верила, но всё равно пытался. Показать хотел, что по-другому можно. Ей, вроде, иногда даже и интересно было, но не всерьёз — забавы ради. А я всё ждал, думал, позабавляется — а там, глядишь, опомнится, увидит, на какой ужасный путь ступила. А потом про наши беседы тёмным богам известно стало. А может, с самого начала знали и над нами потешались. И ладно бы только меня — обоих прокляли. А что всего страшнее — я так и не понял, поверила ли она мне хотя бы под конец или до сих пор так тёмной и осталась.

— Так она и сейчас живая? Ну так найди да и спроси. Или боишься? — спрашивает у него царевич. — Чего тебе терять, и так уж проклятый.

— Живая, да она ли? Некого там теперь спрашивать.

— Как это — некого, если живая?

— Отстань, царевич, спать нам надо. Утром птица прилетит, снова волком тебя сделает, и дальше вместе побежим. Уж очень нужно мне узнать, чем вся эта твоя затея кончится. Ты спи, а я постерегу, проклятым сон не нужен. А ты, если совсем не спится, лучше не меня донимай, а сам подумай — для чего тебе всё это?

— А чтобы наконец порядок в царстве навести. А то нынешний царь уж очень сильно всяческую нечисть привечает, вон её сколько развелось. Узнать бы ещё, почему он так...

— А ты меня спроси. Я и об этом знаю. А что? Я, может, царь и есть.

— Ага, отец ты мой, ну как же. Брешешь, волче.

— Ещё чего. Я не собака, чтоб брехать.

На том и разговор на нет сошёл. Елизар спать решил, а волк — а кто ж его ведает, что он делал, раз никто того не видел. Но утром точно так же у костра сидел — может, и правда сторожил.

И вот чёрный ворон с неба спустился и с царевичем заговорил:

— Беги-ка дальше в серой шкуре, так быстрее будет, чем на слабых человеческих ногах.

И вот опять бежит царевич волком, и снова сами его несут лапы, а он ни повернуть не может, ни остановиться. Вот уже лес закончился, теперь бежит по полю — такому широкому, что другого края не видать, за горизонт уходит. Не помнит Елизар такого в своём царстве. Но чувствует, что ближе сила та, которая его звала. А небо будто на то гневается: гроза сильная разыгралась, да среди лета град пошёл.

— Не в радость твои помыслы богам, царевич, — говорит тут волк. — Себя желаешь погубить — мешать не стану. А вот другим вреда чинить не смей!

Тут понял Елизар, что тоже, волком будучи, способен говорить:

— Кому ж — другим? Тут только мы с тобой и есть. Или тебе ту птицу жалко?

— Той птице я при всём желании вреда не причиню, а ты подавно. Ладно, я всё, что мог сказать, сказал, а дальше самому тебе судьбу свою решать, а мне дальше нельзя — один беги, — сказал так, да и позади остался, а царевича всё дальше несут лапы. К добру ли, к худу ли — как тут понять...

Он теперь уже сам не понимал, зачем всё это начал. Зачем в то подземелье шёл — это ещё понятно, а вот клетку почему открыл, чего хотел в тот миг... Да и девица та... то храбрая она была, а то испуганная, будто бы две разных. То, как увидела — смерти желала, а то сама пришла и расставаться не хотела...

Тут вновь под царевичем все четыре лапы подломились, а как упал на землю, так вновь стал человеком. И птица чёрная уж тут как тут:

— Всё, дальше на своих двоих пойдёшь, — говорит женским голосом. — И девку с собой прихвати. К той силе ключ нужен, а ключ она и есть.

Прочь ворон улетел, не объяснив, что дальше делать. Обернулся Елизар — а за спиной у него та девица, что из клетки спас. Спросить бы у неё чего, только царевич уже понял — не ответит. Да и не верил он ей больше, никому не верил. Но идти нужно. Где сила — это он всё ещё чувствует, а что же на ней за замок такой, раз та девица ключ, там видно будет.

— Все ещё хочешь меня к силе проводить? — спросил он. Верит ей или нет — если добром можно договориться, так и нужно. Как знать, может быть, и не заслужила она зла.

— Хочу! Только пообещай, что ты меня потом с собой возьмёшь, — так просит, а глаза-то прячет. То ли смущается, а то ли ложь боится выдать — не понять. Но хочется ей верить, ой как хочется. Да можно ли?

Так дальше вместе и пошли. Чувствует Елизар, куда идти, но место это будто бы всё время отдаляется... а хотя место ли? Вот раз блеснуло что-то вдалеке, потом другой — именно там, куда им нужно, и вдруг дальше стало. А как царевич пригляделся, так увидел: зайчиха по полю бежит, а от неё и блеск тот — светится её шкура, будто солнце в ясный день.

— За ней бежим! — сказал девице, руку протянул. И побежали оба. Да только помнил Елизар, как она из темницы его так же за руку тащила, а теперь рядом с ним будто человек другой — на каждом шаге оступается, куда там зайца, так разве что камень догнать можно, да и то если лежит спокойно, а не с горки катится. И с нею — силой трёх богов делиться? Слабая она, не удержит силу. Половину и ту не удержит. Да и как можно силу глупой девице доверять?

«Сам всё возьму, — решил царевич. — Что мне та девица, я даже имени её не знаю».

Отпустил руку и один бежит. Да разве ж может человек зайца догнать? Вот будь у него вновь быстрые волчьи ноги — вот тогда...

Стоило так подумать — снова волком стал царевич. Тут уж в два прыжка настиг зайчиху. Только обжёг он об неё волчьи клыки и когти — будто бы само солнце съесть пытался. Упал на землю Елизар и снова человеком стал, а та зайчиха в утку превратилась да и улетела.

Тут к нему та девица подоспела. С укоризной смотрит — что ж не подождал, что ж бросил? Встать помогла, увидела ожоги и руками в ужасе всплеснула — так, что опять напомнили про крылья рукава не по размеру.

— Ты говорила, у тебя и крылья есть? — вспомнил царевич. — А вон ту утку поймать сможешь?

— Смогу. Только у меня просьба будет: не смотри, как я это делать стану.

Просьба нехитрая, опустил взгляд царевич в землю да ждёт, пока ему с небес добычу спустят. Казалось, вечность ждал, но всё-таки вернулась девица. А возле ног её зайчиха с утицей — и свет от них идёт, будто от солнца. И у девицы тот же свет в глазах.

— Вот она, сила, — говорит, и шар светящийся протягивает. — Раз ты её искал, ты и решай, что с нею делать. Что прикажешь — то и будет.

— Мне отдай.

Отдала девица шар. Принял его царевич, крутит в руках, чувствует — вот оно, то, что он искал. А шар на ощупь тёплый и с каждым мгновением всё горячей, вот уже жар и нестерпимым стал.

— Помочь тебе? — девица спрашивает. — Вместе всё проще.

— Нет, не нужна мне помощь, — отмахнулся Елизар. Ещё чего — силой делиться! И так понятно — она просто так не дастся, нужно сначала удержать. А вот потом...

Ещё сильнее жар, но и царевичу не занимать упрямства. Да разве может человек удержать в руках солнце? Сжёг ему руки жар аж до костей, а после взял тот шар пылающий, да и исчез, а с ним и зов затих, который к силе вёл.

— Куда же сила-то пропала?..

— Так вышло, мой царевич, — говорит девица, — что вся сила мне досталась. И я одна теперь ей всей хозяйка.

— А я?..

— Что — ты? Ты как сюда дошёл, так весь и вышел. Да так этого и не понял. Не хочу я тебя больше видеть, — сказала девица разочарованно, да и взмахнула широкими рукавами, а они и вправду в крылья превратились. Чёрные, как у ворона. Взмахнула крыльями да полетела. Что ей теперь печали смертных, да и было ли ей до них когда-то дело?..

А царевич? Ну а что царевич? По работе и награда. Не получил он никакую силу, только смерть. Не понял он самого главного, того, о чём волк говорил: сила, она или двоим даётся, или, если один предаст — тому, кто был сильнее. А кто из двоих сильнее — бывает, и до последнего вздоха не понять. А иногда и после. А предатель так и вовсе никогда понять не сможет. Не потому ли, что предатель всегда слаб? А потому.

Потому и проклятым покоя нет. Вот и летит по небу чёрный ворон, и бежит за ним серый волк, не могут встретиться, не могут силами помериться, и лишь тогда сумеют, когда весь мир наш к самой грани подойдёт. А что там дальше — от того зависит, чего к тому моменту больше в их сердцах останется. Не просто так царь-волк птицу-девицу держал в клетке — не мучить он её хотел, просто отчаялся, испробовал он уже все иные средства, а заперев в неволе, ждал, что истоскуется она по небу синему и, может быть, хоть так поймёт, что дорого оно ей, не захочет погубить.

А вышло уж как вышло. Нет в этой истории того, кто прав был.

От автора