Волкодир

Волкодир обитает в Ширяевском овраге – это самый большой овраг на Самарской Луке. Ходит Волкодир по границе добра и зла и следит, чтобы со стороны добра никто не попал на сторону зла, и наоборот, чтобы со стороны зла никто не перешёл на сторону добра.

Из легенд Самарской Луки.

…Кто-то шёл за мной по пятам. Я всё время ощущала его присутствие, и иногда казалось, что я слышу чьё-то дыхание и замечаю краем глаза какое-то движение, но, обернувшись, не видела никого вокруг. Конечно, случалось встречать в лесу всякую живность: косуль, зайцев, лис, – но опасных зверей тут не то чтобы не водилось… Волков в последнее время в нацпарке остались единицы, а с кабанами, которыми меня пугали бабушки из Аскул, до сих пор удавалось счастливо разминуться.

Как и с самым страшным зверем – неадекватным человеком. С нормальным всегда можно договориться – в этом я убедилась за годы одиночных походов и автостопа. Пьяные компании слышно издалека, их легко обойти дебрями, а маньяки нынче подстерегают свои жертвы в городских джунглях…

Да и негде спрятаться здесь человеку, посреди пустынной грунтовки, петляющей вверх по луговому склону в окрестностях бывшей деревни Анурьевки, чьи развалины печей и старые яблони сохранились выше. До леса метров пятьдесят – не добежать за считанные мгновения, не затаиться в низком разнотравье, густо заросшем луговой клубникой: в июле тут можно, не останавливаясь, прочесать пальцами стебельки в любом месте и отправить в рот пригоршню ягод – только травинки сдуть…

Однако же ощущение чужого присутствия не отпускало, вселяя тревожные мысли. Зря я всё-таки не осталась ночевать в Аскулах у тёти Даши. В её почти двухсотлетнюю избу с резным солнышком на челе, дубовыми половицами и вбитым в матицу крюком для зыбки я пришла лет пять назад с этнографической экспедицией и с тех пор не раз заглядывала в гости.

С тётей Дашей мы сдружились как-то сразу – её весёлый лёгкий нрав и какая-то деликатная, ненавязчивая доброта напомнили мне уже ушедшую из жизни бабушку. Судьба у неё была непростой: в войну ещё девчонкой работала в лесхозе, обрубая вместе с другими подростками сучья со сваленных деревьев, потом по настоянию отца вышла замуж за немилого. Даже вешаться хотела, но передумала – грех же…

Дети, хозяйство – и снова работа, работа без всякого просвета… «Сколько жила – счастья не видела!» – вздыхала тётя Даша, утирая слезу уголком платочка. Но когда они с сестрой тётей Шурой, жившей на той же улице, или с соседкой Клавдией Петровной запевали на два голоса старинные песни и духовные стихи или начинали травить деревенские байки и вспоминать былички про шишиг или ягунов, я не видела перед собой несчастливого человека, забитого тяжкой работой и горькой женской долей. Было в ней и достоинство, и глубина, и мудрость – не недалёкая старческая уверенность в знании жизни, а что-то, позволяющее без особых расспросов заглянуть в самую суть… не знаю, как объяснить.

Вот и сегодня, когда мы с тётей Дашей, насмеявшись и наобнимавшись, уселись пить чай в передней комнате пятистенка со старой русской печкой, я ощутила на себе её проницательный и тревожный, пронизывающий душу взгляд.

– Ой, что-то нехорошее ты, девка, принесла с собой, – произнесла она, покачав головой. – Помнится, говорила, что по парню тоскуешь. Не летуна ли приманила?

Про летунов от тёти Даши и других аскульских бабушек доводилось слышать и раньше. Да и кто из любителей местного фольклора не знал об огненных шарах, которые видели в сумерках многие из здешних жителей. Уфологи и прочие аномальщики, которым в этих краях тоже было как мёдом намазано, склонялись к их инопланетному происхождению, но тётя Даша точно знала: в виде огненных шаров перемещались бесы (она произносила «врАги», с ударением на первом слоге). Которые прилетали к тоскующим вдовам и обольщали их, принимая облик умершего мужа.

Могли прилететь и к брошенной девице, если та слишком убивалась по возлюбленному. И пару лет назад я бы, может, была и рада, если бы кто-нибудь прилетел ко мне в облике Кирилла. Но сейчас летуны точно были ни при чём. И объяснить тёте Даше, что творилось со мной последний месяц, я не могла. Просто не знала, как. Иначе пришлось бы рассказывать про Школу-на-болотах, и про учителя Натана, и про сумасшедшую Инну, и про странный припадок у маленькой Ксюши, дочки Виталия, которую преданный адепт-папаша притащил отдохнуть на турбазу «Лесные озёра», где проходил тренинг Школы…

Наверное, тёте Даше всё это показалось бы какой-то бесовщиной или попаданием в секту. Но в Школе я не видела ни жёсткой сектантской структуры, ни контроля над адептами, ни служения тёмным силам. Скорее это представлялось чем-то вроде практической психологии с тонким налётом эзотеризма и философии. Человек не должен быть примитивным, не должен жить по инерции, учил Натан. А для этого нужно культивировать в себе осознанность, глубину, высокие состояния духа – только так можно понять смысл всех мировых религий и стать человеком, а не машиной, управляемой стереотипами и инстинктами.

К Школе я примкнула, когда совершенно не представляла, как жить дальше. В разрыве с Кириллом я винила только себя – жалкое примитивное существо, которого не выдержала рядом с собой его утончённая натура. Поэтому единственным способом если не вернуть его, то хотя бы пережить эту ситуацию, было измениться самой.

На меня тогда просто косяком попёрли разного рода маги, эзотерики, неоязычники, гуру, но в них я видела в основном дешёвое пижонство и манипуляторство, а часто и сексуальную озабоченность. И аскетическую атмосферу тренингов у учеников Натана, их подчеркнутую внерелигиозность без осуждения чьей-либо веры восприняла как глоток свежего воздуха.

И поначалу, приехав в лагерь, пребывала в восторженном состоянии: сосны, лес, речка, затянутые ряской озёра, над которыми всегда висел едва различимый шорох, напоминающий чей-то таинственный шёпот, – то лопались, всплывая на поверхность, крошечные воздушные пузырьки. Туманный луг, заброшенный летний кинотеатр, где молодые черёмухи прорастали прямо сквозь скамейки, полная луна, встающая над лесом, – мистическое, сказочное место!

Мне нравились люди, которые приехали сюда из разных городов, – они казались глубокими, талантливыми, красивыми, словно бы причастными какой-то другой стороне жизни. Нравились медитации под звёздами, «дни молчания», когда мы погружались в себя и учились общаться без слов, обмениваясь взглядами и улыбками, нравились беседы Натана, его интеллигентная манера общения, так не похожая на хабалистую фамильярность прочих знакомых «гуру». Но вскоре началось что-то странное и жуткое. И источником этой эпидемии стала Инна, слывшая любимой и продвинутой ученицей Натана. Или, может, дело было вовсе не в ней – просто она стала «нулевым пациентом»…

Инна была дамой, что называется, без возраста, с неприметной внешностью и неизменной сигаретой в нервных пальцах, но молоденькие девушки, приехавшие из одного с ней города, внимали ей с почтительностью пажей. Была у неё странная манера подходить вплотную и с непроницаемой улыбкой смотреть прямо в глаза, время от времени разражаясь мелким, почти беззвучным смехом. Это было неприятно, но каждый раз, оказываясь под её рентгеновским взглядом, я заставляла себя не отводить глаз, стараясь осознать, ощутить, что хочет передать мне Инна, – ведь в любом даже незначительном эпизоде мы видели учебную ситуацию.

Но уже копился, напряжённо зрел где-то в глубине, словно нарыв, тяжёлый страх, прорываясь временами то во взглядах и перешёптываниях, то в каких-то истерически изощрённых шалостях детей. Потом, во время вечерних посиделок за чаем, вдруг вне себя вскочила Ольга, на которую был направлен непроницаемый взгляд Инны, и закричала, чтобы та прекратила, что она делает ей больно…

Одна из девушек, которые жили в домике вместе с Инной, ходила как сомнамбула, другая сбежала от них, переселившись на свободную койку к соседям. Потом произошёл странный приступ с потерей сознания и лихорадкой у Ксюши, затем другие дети стали жаловаться родителям на Инну. В итоге выяснилось, что Инну накрыло обострение шизофрении, с которой она давно состояла на учёте, но прежде чем её отправили с турбазы в больницу, она успела заразить своим состоянием многих.

Думаю, тут не только шизофрения была – слишком много происходило жутеньких и необъяснимых вещей, о которых даже толком не расскажешь – всё можно объяснить или совпадениями, или паранойей рассказчика. Да и потом при попытке рассказать кому-нибудь тут же возникало ощущение давления на темя, вплоть до физической головной боли.

Не всегда спасало и моё излюбленное «лекарство» – лес. Вскоре после возвращения «с болот», как мы прозвали турбазу «Лесные озёра», во время ночёвки со старой туристской компанией в хорошо знакомом месте я примерно ощутила, что значило обещанное Натаном в личном разговоре общение с природой «на новом уровне». Я давно избавилась от детского иррационального страха перед ночным лесом, но, отправившись побродить при луне, вдруг почувствовала его уже иначе и с новой силой.

Раньше деревья, земля, родник на дне оврага ощущались как живые, и всё вокруг было тоже наполнено живыми существами – хоть не телесными и порой любящими пошутить, поводить по незнакомому лесу, – но всё же беззлобными и безобидными. Однако, сидя в развилке трёх своих любимых сосен-сестёр, растущих из одного корня, я вдруг почувствовала себя в одиночестве в безжизненном пространстве, залитом мертвенным светом луны. Единственный яркий огонёк горел у меня внутри, но и этому крошечному пламени грозило быть поглощённым космическим мраком и холодом. Само пространство вокруг было враждебным, чуждым, иссохшим, а невидимые лесные существа притихли, словно малышня при появлении во дворе взрослого бандита.

Как ни странно, но, каким бы ни был страх перед этим неживым пространством, оно каким-то образом казалось сродни моему горящему внутри огоньку, и это невероятно возвышало меня над природой, над этим копошением хрупкой, легко разрушаемой жизни… На какой-то миг я даже почувствовала нечто вроде презрения, высокомерной гордости – и тут же испугалась этого чувства. Нет, это не тот полюс духа, исполненный любви ко всему живому! Я не хочу такой духовности! Верните всё назад!..

Я решила, что вышибать клин нужно клином. И надеялась, что одиночный марш-бросок через самое сердце Жигулёвских гор избавит меня от страха, вернет былое ощущение родного и одушевлённого мира. Но на смену обычному предпоходному мандражу, исчезавшему, стоит выйти за дверь, пришло не знакомое радостное предвкушение, а тяжкая тревога вкупе с ощущением чьего-то недоброго присутствия рядом.

И уже переходя через овраг, отделявший Аскулы от Соснового Солонца, куда ходил автобус, я почувствовала что-то неладное. Овраг этот, а точнее, заболоченные заросли, окружающие мостик через ручей, считается у здешних жителей местом нехорошим – говорят, что здесь водятся шишиги, похожие на больших толстых женщин с длинными косматыми волосами, и поют на непонятном языке, заманивая путника в дебри.

Никаких шишиг я, конечно, не встречала, но мостик старалась проскочить быстрее – очень уж неуютным казалось это место. И сейчас это ощущение усилилось – даже когда я уже поднималась к селу мимо берёзовой рощи, чудилось, будто кто-то следит за мной, едва не дышит в затылок, так что даже страшно обернуться...

Но как объяснить всё это тёте Даше, я не знала. Неловко рассмеялась в ответ:

– Да что вы, тётя Дашенька! Какие летуны? Всё у меня в порядке!

Она внимательно посмотрела на меня и покачала головой.

– Ох... ну дай Бог! Знаешь что... не ходила бы ты сегодня на ночь глядя. Оставайся у меня ночевать. Завтра первый Спас... праздник большой, мёд освящать будут. Пойдем с утра в церковь к отцу Феофану, поисповедуешься, причастишься – легче станет...

Остаться? В какой-то момент я уже готова была с облегчением согласиться. И правда, никуда от меня не убежит этот Ширяевский овраг, пройду его через неделю… или через месяц. Заночую тут, на печной лежанке или на диванчике в сенях. А завтра… в полях, наверное, ежевика поспела, а в сосновых посадках за оврагом после недавних дождей вылезли маслята. Тётя Даша замаринует их в большой эмалированной кастрюле, залив сверху слоем масла…

А утром – в церковь. Отца Феофана я знала, его трудами эта церковь и отстроена на месте прежней, разрушенной в 30-е. Только вот исповедоваться точно не была готова… Да и зудело, торопило, не давая задерживаться на месте, нетерпеливое чувство дороги. Я виновато улыбнулась:

– В другой раз, тёть Даш. Хочу до темноты дойти до родника в Анурьевке, чтобы с утра время не терять. А там до Каменной Чаши... и уже послезавтра до Ширяева, на пристань…

– Ну ладно, – вздохнула она, снова внимательно посмотрев на меня. – Только уж ночуй тогда в благодатных местах. В Анурьевке – там икона над родником, и в Чаше часовня Николы Чудотворца… он сохранит…

* * *

А может, зря всё же не осталась, думала я, поднимаясь луговой дорогой, которая за Анурьевкой уходила в лес и, перевалив горушки, спускалась в верховья Ширяевского оврага. Солнце ещё висело высоко над долиной, пригревало затылок, но уже не жарило, как в полдень, и низина, где весной бежит мощный поток, тонула в тени, а верхушки леса впереди зажглись лучезарным светом.

Идти было легко, рюкзак надёжным объятием охватывал плечи, и постепенно на смену тревоге приходило умиротворенное чувство возвращения домой. Впереди был тихий вечер у костра, ночёвка под звёздами под бормотание ручья… А завтра… завтра почти тридцать километров по пересечённой местности… отличный способ вытрясти из себя чернуху и депру!

У родника, как и следовало ожидать, никого не было. Я развела огонёк в обложенном камнями кострище, вскипятила литровую кружку воды, заварила в миске «бомжпакет», сунула в оставшийся кипяток пучок душицы и земляничных листьев и с комфортом устроилась за дощатым столом в построенной здесь местными беседке. Разложила тут же под навесом «пенку» со спальником, пошарив по окрестным зарослям, натаскала сушняка про запас. Кажется, попустило…

Ночь прошла спокойно – я провалилась в сон, едва залезла в спальник. И проспала до утра без сновидений, пока меня не разбудили голоса дачников, приехавших за водой к роднику. Немолодые мужчина и женщина с шустрым пацанёнком, видать, внучком, и звонкой дворняжкой, которая сначала облаяла меня, а затем кинулась лизаться. Перетаскали в старенькую «Ниву» с десяток запотевших пятилитровых баклажек и укатили…

Дорога к оврагу нашлась быстро – хотя на границе лесарасходилось несколько грунтовок, одна уверенно вела в нужном направлении – в этом я убедилась, когда пересекла просеку, по которой зимой накатывали дорогу, именуемую здесь по-северному – зимник. И уже скоро передо мной открылась живописная долина Ширяевского оврага.

Дальше наезженная грунтовка поднималась вверх и шла по границе леса вдоль левого склона, но я попёрлась напрямик, по целине. Трава здесь была по пояс, местами – высохший бурьян, созревший репешок, мгновенно облепивший штаны и кроссовки, и, продираясь через эти заросли, я быстро поняла, что ошиблась. Но лезть в горку, чтобы выбраться на дорогу, было ещё более дурацкой затеей, и я, то и дело утирая пот и стряхивая со штанин репьи и ползущих из травы клещей, упрямо тащилась вперёд.

Ну вот наконец, и дорога – спустилась с холма и пошла по дну оврага. Ещё чуть-чуть – и пересохший прудик, заросший ивняком. Значит, скоро Чурокайка – больше половины сегодняшнего пути. Я сделала привал, осмотрев себя на предмет клещей (не догадалась взять с собой репеллент – слабоумие и отвага!), вытряхнула парочку из одежды. Луговые, крупные, такие редко переносят энцефалит… Поглотала тёплой воды из баклажки, сгрызла огурец с куском аскульского хлеба, испечённого тётей Дашей. И… вздрогнула, заметив краем глаза какое-то движение в зарослях.

Я резко обернулась. Никого, даже ветка не качнётся. Да если бы и было – чего пугаться? Зверья здесь полно, и крупных птиц тоже, мало ли кто шевельнулся в кустах… Отвернулась – и снова ощущение чьего-то, я бы сказала, осмысленного присутствия, пристального взгляда, наблюдающего за мной. Я торопливо затянула рюкзак, вскинула на плечи. И снова увидела позади мелькание чего-то серого, лохматого, напоминающего животное размером с собаку или волка.

Нет. Снова пусто. Бред какой-то. А может, и правда волк? Да и одичавшие собаки теоретически могут забрести. Хотя они обычно ближе к городам и посёлкам и стаями… В любом случае, пора убираться отсюда…

– Пока, собачка! – громко сказала я. И усмехнулась, прогоняя страх. Но он никуда не делся и следовал за мной до самой Чурокайки, вместе с мельканием неведомого зверя, которого я замечала боковым зрением то слева, то справа, но каждый раз, повернув голову, видела только траву, колеблемую разве что лёгким ветерком. Точно глюки. Или дурная мистика, привезённая мною с болот?

А вдруг это здешняя мистика, сродни тёти Дашиным шишигам, оборотням или ещё каким-нибудь летающим огонькам или столбам света, которые ищут здесь аномальщики…

…Волкодир.

Это слово всплыло у меня в сознании, будто я снова услышала голос тёти Даши, рассказывающей мне местные былички:

– …А зовут его Волкодир…

– Волкодир? Какое странное слово! Может быть, волкодав? Волколак?

– Нет. Волкодир. Говорят, что ходит он по границе добра и зла и смотрит, чтобы никто не перешёл со стороны добра на сторону зла и обратно…

– Как это? Ну, на сторону зла переходить нельзя, это понятно, а на сторону добра-то почему? Разве плохо, если у злого человека совесть проснётся и он раскается, перейдёт на сторону добра? – допытывалась я. – А сам Волкодир – он какой, добрый или злой?

Тётя Даша засмеялась. Задумалась на минутку.

– Не добрый и не злой. Он – такой, как есть. Вроде сторожа, охранника. Только говорят ещё, что граница эта не просто между добром и злом, а между тем и этим светом. Нельзя живым на ту сторону заглядывать, а оттуда ничего сюда приходить не должно…

Значит, Волкодир. Пришёл охранять меня от здешней нежити или свои владения охранять – от меня? Я ведь, по словам тёти Даши, притащила сюда какую-то потустороннюю гадость, так что изгнать её можно лишь в церкви… А что мне может сделать этот Волкодир… и как можно от него защититься? Я находила потом легенду про юного Стеньку Разина, который победил Волкодира и вырвал у него из пасти волшебный золотой камень, но… где тот Стенька, а где я?

Вот и Чурокайка. Избушка лесного кордона, уже не действующего, в котором заповедник поселил одинокого старика из ближайшей деревни – чтобы домик не разграбили и не спалили туристы. С дедушкой Витей я уже встречалась раньше – помахала ему рукой, проходя мимо, – он возился на маленьком огородике и, подслеповато щурясь, помахал в ответ.

Здесь – перекрёсток дорог. Направо пойдёшь – поднявшись по крутому склону, через несколько километров окажешься в селе Торновом, а там автобусом или попуткой – на пристань, где переправа до города. Налево пойдёшь – Кочкарным оврагом выйдешь к Бахилову, откуда тоже можно добраться домой.

Либо, если совсем уж обнаглеть или струсить, можно напроситься на ночлег к дедушке Вите – уж место бросить спальник у него в избушке найдётся. И дождаться объездчиков из заповедника, попросить подвезти до какой-нибудь цивилизации… Только бы не оставаться наедине с этой дурной мистикой, с этим непонятным Волкодиром – не Волкодиром...

С этим – прикольным не в жизни, а только в сказке выбором: направо пойдёшь, налево, прямо… Нормальные герои всегда идут… вперёд. По самому гибельному пути. Но, опять же, где герои, а где я…

Я остановилась. Посмотрела направо, налево. Вздохнула и зашагала вперёд.

Следующие двенадцать километров я протопала легко, почти привыкнув к боковому мельканию и жутковатому ощущению чужого присутствия. Я громко пела, даже пыталась разговаривать со своим невидимым спутником, чей облик уже ясно вырисовывался у меня в сознании, а может, в воображении: огромный лохматый волк со страшными клыками и осмысленными, почти человеческими глазами.

Как ни странно, такая визуализация почти вытеснила страх, так что в Чашу я пришла весёлая и храбрая. С наслаждением опрокинула на себя пару вёдер воды в купальне у источника, смывая пот и усталость. Постояла в часовне, вспоминая молитвы, которых знала до безобразия мало, посидела на камнях у выбивающейся из-под скалы родниковой струйки. Здесь я чувствовала себя совсем в безопасности – жаль только, на ночлег придётся располагаться по другую сторону оврага, по которому проходит граница заповедника...

На той стороне, на луговом склоне с редкими дикими яблонями и кустами боярышника, все ровные места были обжиты туристами, но сейчас там не было никого – лишь в потухшем кострище, припорошенные пеплом, ещё тлели угольки: кто-то ушёл отсюда совсем недавно. Вместо палатки я таскала с собой самодельный тент из куска непромокаемой ткани, но натягивать его было лень – дождя ничто не предвещало. Открыв банку тушёнки, сдобрила парой ложек заваренную лапшу, а остальное вывалила на лист лопуха и отнесла к краю леса вместе с горбушкой хлеба и парой долек шоколада.

Вопреки ожиданиям, вечер прошёл спокойно, и отключилась я так же быстро, как и в предыдущую ночь, – сказались пройденные километры. А проснулась внезапно, как от толчка. Полная луна стояла высоко над склоном, и луг казался седым от росы, а сосны на противоположном склоне чернели на фоне неба зубчатой стеной.

А сверху – почему-то сверху, а не снизу, – по лугу наползал туман, призрачными прядями стелясь по траве, словно стая каких-то живых существ. Это было фантастически, завораживающе красиво – и вдруг откуда-то из сердца тумана, на границе леса наверху стала расти, вытягиваясь ввысь, полупрозрачная белая башня.

Я не заметила, как выскочила из спальника. Босиком, в майке и тонких трикотажных штанах, не чувствуя стылого холода августовской ночи, я пошла к этой башне. Словно сомнамбула, словно, чёрт побери, жертва Инниных шизовых экспериментов! Потому что это было именно то состояние и то неживое пространство, которое я почувствовала после «болот», сидя в развилке сосен-сестёр. Но теперь оно казалось мне невероятно притягательным, и сопротивляться я не могла.

Я шла. Белая башня росла у меня на глазах, плотнела, обрастая шпилями, колоннами, балкончиками и ещё чем-то. Я шла, и навстречу мне двигался туман.

Пряди тумана ползли, стелились по траве, тянулись ко мне, словно призрачные руки. А за туманом наползало что-то ещё. Какая-то чернота, неразличимая глазом, но не проницаемая ни для какого света… И вдруг на самой границе тумана передо мной встал взъерошенный волчий силуэт.

Он был совершенно такой, каким представился мне во время пути по оврагу. Не призрачный, а живой зверь – громадный, очень-очень старый волк с длинной клочковатой шерстью и шрамами на морде. И в то же время матёрый, способный расправиться с целой стаей… Жёлтые человеческие глаза смотрели на меня без всякой злобы, с каким-то странным выражением, которого я не поняла.

«Уходи. Ты – живая», – беззвучно отдалось у меня внутри. Волкодир повернулся в сторону тумана и зарычал – сначала тихо, а потом всё громче и свирепее. Седая шерсть на его загривке поднялась дыбом и заблестела в свете луны. А потом рявкнул – оглушительно и страшно, так что туман отнесло от него на несколько метров.

А потом Волкодир обернулся и рявкнул уже на меня. Пахнуло горячим звериным дыханием, прямо перед собой я увидела мгновенно разверзшуюся пасть и огромные жёлтые клыки. И больше ничего уже не видела до самой часовни, куда добежала непонятно как – в чём была, босая по камням и опавшим сучьям.

Влетела, рухнула перед иконами на старый половик. Сердце бешено стучало, всё тело била дрожь – то ли от страха, то ли от холода, по лицу текли слёзы – прорвались внезапно... И даже не сразу поняла, что в часовне светло – не от луны и не от близкого уже рассвета.

Перед образом святого Николая горела одинокая свеча, воткнутая в песчаный подсвечник. Кто-то засветил её здесь для меня.

А значит, в этом месте со мной ничего не случится.