Волколак

α

Пузырьки воздуха изредка поднимались со дна горшка, стоящего в горниле[1], и всколыхивали поверхность темной жидкости в нем. Березовые дрова, охваченные огнем в дальнем углу арочного углубления, потрескивали, иссекая к данному часу, близкому к полуночи. Дверь, удерживаемая веревкой, повязанной на вбитый в брус стены гвоздь, была приоткрыта на пядь, создавая вьющийся по ногам легкий сквозняк, что помогал спастись от духоты. С улицы доносились радостные крики и визги главного праздника лета — он был в самом разгаре.

Женщина с покрытыми платком плечами вновь взглянула на сосуд, внимательно всматриваясь в тянущиеся из него клубы пара. Мать учила ее, что нужно дождаться, когда отвар забулькает. Приготовление требовало особой чуткости от ведуньи, так как несвоевременность действий могла позже обернуться пьющему сиюминутным мором, от чего женщина ни на секунду не отходила от печи, выжидая, когда взвар дойдет до требуемой консистенции.

Мало кто мог пережить обряд, к коему она готовилась, так как не каждому дано, будь то хилый иль сильный, умный иль глупый, перенести те муки колдовских изменений, что будут рвать его плоть на куски изнутри, безвозвратно оборачивая организм. Мать провела множество подобных, и лишь в нескольких люди выжили. А вот ее опыт ограничивался парой попыток, после которых приходилось волочь в лес тело усопшего и передавать его во власть богов Марены и Велеса.

Раздалось шипение — жидкость в горшке забулькала, заливая раскаленную глину под собой. Женщина схватила рогач и перенесла сосуд на шесток[2]. Тут же добавила разложенные на столе травы в заученном наизусть порядке: собранный по утру цветок адамовой головы, коренья расковника и архилина, перемолотые листья папороти и засушенные с поздней весны листья сон-травы, дабы облегчить страданья того, кто будет употреблять сей отвар. Взяв деревянную ложку, перемешала плавными движениями пахучий травами взвар, что постепенно принял темно-коричневый окрас. Отодвинула горшок, накрыв крышкой, в загнеток — доколе гость не объявится, стоит держать в тепле свежеприготовленное зелье.

Ведунья уселась за стол, в ожидании переминая костяшки стройненьких пальцев. Выглядела она молодо, хотя возраст ее уже давно перевалил за порог зрелости. Темные волосы волнами падали на плечи с непокрытой головы. Нос ни с горбинкой, ни кривой, как описывали то народные детские страшилки о ведьмах, а небольшой и округленький. Рубаху подпоясывал расшитый зелеными узорами льняной пояс белого цвета, подчеркивая фигуристость тела. А несколько расстегнутых верхних пуговиц у ворота являлись непревзойденным оружием против того, кто попытался бы отвести от нее взгляд.

«И почем он решил сделать это именно в ночь на Купала…?», — подумалось ведунье. Сама она лишь единожды смогла побывать в водовороте обрядов, коие должны с суженым свести и от духов злых защитить, да и то пока не прознал люд, что дочка она живущей за полем ведуньи. Больше на праздник молодых и любви явиться смелости не набралась…

Родовое занятие их многие в селе порицали, считая чем-то странным и противоестественным. Простой люд мужицкий шарахался в разные стороны, бросая косые взгляды на нее всякий раз, когда та ступала на местные улицы, ведь ежели разозлить ведьму, то может и поруху навести на кого — вот такую пугающую молву разносили. А бабы с черной завистью заглядывались на ту, что была старше их, а выглядела як молодуха, никак иначе обложив себя чарами. От чего пришлось поселиться в хате за полем, на меже[3] с березовой рощей, ближе к духу природы, где Велес взбирал в свои распростертые объятия судьбы живых существ. Но уважал женский род ведунью как ни крути и прислушивался к словам ее, коие им нашептывала наедине повидавшись: знали, что рано или поздно понадобиться дочерям, а может и им самим, повитуха, а некому поравняться в искусстве родильном с ней в ближайшей округе. Мужики в свой же час ценили знания в травах, коими та обладала. Знанья оные могли спасти урожай, больное дитя иль вылечить скотины хворь. Отца она не знала и никогда не видала — в детстве дети издевались над ней, потому с каждым годом все больше проводила времени близь дома, изучая мир природы, коим повелевает сам Велес, да внимания той мудрости, коей делилась с ней мать.

— Явился, — прошептала она и встала, поправив пряди волос.

Дверь ведунья отворила плавно, вдыхая всей грудью прохладу магической ночи. Ночи предсказаний и духов, ночи счастья и светлой любви! Праздновали всегда в селе с размахом, начиная песнями, плясками у кострища, что разводили в поле, и прыжками через него, а заканчивали общим купанием голяком иль в рубахах в близлежащей реке. Первое по преданьям приносило удачу и счастье, а второе избавляло от невзгод и болезней. Вид на гулянья закрывал широкими плечами светловолосый юноша, что уверенными шагами приближался к хате. За его спиной, в поле, пылали костры, а вокруг в тени ночи слонялись влюбленные парочки, освещенные лишь ликом полной луны.

— И почему он позначыв именно эту ночь…? — тихо протянула она, облокачиваясь спиной на распахнутую дверь и поглядывая, как тень юноши уменьшается по мере приближения.

Догнал он ведунью на ходьбище[4], что вело к ее избе сквозь поле. Был то день солнечный да ясный — Даждьбог сменил Перуна, что наслал на местные земли проливные дожди, и облака на небе все разогнал. Возвращалась женщина с села, в коем навещала давно знакомого ей старца. Тот собирал множество трав как лечебных, так и тех, что в приправу к явствам пойдут, дабы те были пряней. Ее интересовали, конечно же, первые, тем более дед уже на протяжении многих лет хранил секрет, где они произрастают. Надеялась, что, может, хоть перед тем, как стать одним из огоньков, витающих над кладбищем, он раскроет тайну свою, так как редкие то были травы да полезные. А ведунья знала, что дни его сочтены — черный ворон давно витает над ветхой хатой старика и встречает ее призренным взглядом, сидя на выпирающей повальной слеге, когда та вновь вознамеривается навестить оного. Да только видела птицу, знаменующую смерть, она одна — лишь ведунье подвластно узреть все, что от взора простого люда богами сокрыто.

В изреченьях своих юноша был краток, а на отговоры отвечал резким отказом. Однако требовал то обычай, дабы ведунья от дурных замыслов, коие задумал совершить человек, отговорить попыталась и предостеречь, чтобы не совершил тот глупостей злобных, поддавшись оскверненным чувствам. Шел он с ней до самой хаты, доказывая серьезность своих намерений. И, наконец, смог убедить, но одно ее тяготило, и тогда решилась спросить, под тень крыльца взойдя:

— Чому ж тоби это? Для чого хочешь в волка ты звернутыся?

Но парень, не проронив ни слова, ушел. Мучилась ведунья, гадала — придет али нет в назначенный час. И в душе надеялась — не увидит его на пороге своем, но внутренний голос твердил, что явится… Придет в указанный день и вновь будет просить.

«И навищо йому это…? Ведь з пэршего взгляду — завидный жених, — подумалось ей, когда ведунья увидела его в ночь на Купала. — Потрибно йому там буты, шукаты соби дивчину до души, а не йты до видьмы в хату! А може к черту все? Чего мэни стоит совратить та провести нич с видным красавцем? Кто ж з ведуньей поведется, а я все-таки женщина…»

Юноша подошел. Светлые пяди спадали на лоб. Сильные рабочие руки дополняли образ славного хлопца. Но на шее весел крест вытесанный из корня плакун-травы, что был оберегом от черной немочи. Тогда не заметила его ведьма, был оный спрятан под рубахой, а сейчас та на распашку. И вспомнилось ей, что много лет назад, когда приняла она дело матери в свои руки, то явилась к ней девушка с маленьким мальчиком. Молила помочь, скуля о том, что хворь непонятная его тяготит, что охватывает дрожь во всем теле и что падает столбом на земь. Тогда ведунья дала ему взвар лечебный и тот амулет, что теперь на груди — сделала все, чему смогла мать научить. И то ли неопытность, то ли другой та хворь притворялась, но на следующий месяц мальчика мать воротилась и прокляла ведунью словами нелесными. Больше семью ту, сколько не наведывалась в село, она не видала.

А таких, как он, на селе выну[5] окликивали сдергоумком, шавриком да всячески унижали издевками, считая их немощными и не такими как все. Девки подобных и вовсе обходили стороной при первом слушке, пронесшемуся по веси[6]. Ведь было поверье, что от мужей с черной немочью рождаются юродивые — а кому нужен такой? Вот и выходило так, что не желал с ним водиться никто, как и с ведуньей, посему увидела та в нем родственную душу и спросила лишь одно перед тем как впустить в хату свою:

— Уверен?

Юноша не ответил на вопрос, а снял с пояса мешочек, перевязанный шнурком, и протянул его ведунье.

— Все що есть, — пустыми глазами он глядел на нее.

Ведунья опустила взгляд на потертую тканевую мошну, в которой было от силы с десяток монет. В глазах ее блеснули огни, вспыхнувшего на поле пламени. Призадумалась она, как бы поступить по совести.

— Плату за таке я не беру.

Ведунья оттолкнулась лопатками от двери и кивнула в бок головой, приглашая юношу внутрь. Тот вошел, пригибаясь и окидывая взором легкий беспорядок, в коем жила ведьма. Она указала ему на лежанку околь печи, на которую укладывала всех больных. Солома мягко прогнулась под тяжестью тела. Юноша медлил, побаиваясь своего будущего, но ведунья терпеливо ждала. Достала в то время горшок, перелила отвар в деревянную чарку. Уселась спиною к лежанке и, над сосудом склонившись, нашептывать что-то принялась на ином языке. Юноша в то время не пытался расслышать ее слов, а то ли бесшумно молился, то ли просил прощенья у матери за участь, что выпала ей. Лучина на столе прогорела до половины, и ведунья была готова начать обряд, но дала парню закончить. Возможно, это были его последние слова…

Нежными движениями она уложила мужские руки по швам, а после привязала каждую ко вбитым в пол и стену деревянным стержням. Следом взялась за ноги, что тоже привязала уже к подполу лежанки. Юнак, закрыв глаза, поддавался всем ее действиям. Дыхание его было глубоким, а, как заметила ведьма, руки слегка подрагивали. Взяла чарку, поднесла к губам.

— Пей…

Он сделал глоток, сморщил лицо. Потом еще один. После третьего отвернул голову и стал извиваться, но ведунья посерьезнела — твердо схватила у темени и повернула главу обратно.

— Поздно брикатися! Пий, инакше точно погибнешь, пий до конца! — властно прорычала ведунья.

Юноша поддался, разинул уста. Женщина тут же влила ему новую порцию взвара. Он пил, пил широко раскрыв глаза от ужаса. Вены на шее и висках вздулись. Мышцы рук напряглись, хватаясь за подол лежанки. Узлы веревок заскрипели. Чарка опустела, тогда ведунья вставила трапь меж зубов, и юноша тут же стиснул ее. Зарычал, изгибаясь в спине. Охватил его жар, пот потек по вискам и скулам. Кожа стала тускнеть, светлые волосы на голове мигом опали — их сменила серая шерсть. Сильная дрожь взяла его руки, а после все тело предалось страшным конвульсиям. Молодые мышцы сменились рельефными мускулами. Но дрожь не прекращалась, изо рта потекла белая пена.

«О боги, черная немочь вновь охватила его…», — промелькнула мысль у ведуньи. Но помочь она ему никак не могла — обращение в волколака нельзя в зад обратить. Потому, стоя уже не над человеком, она растерянно наблюдала, заламывая пальцы рук, за его страданиями и молилась богам, чтобы тот выжил. Вдруг его дыхание замедлилось настолько, что трудно было судить: жив он иль мертв. Лежал неподвижно. Очи закрыты, рубаха разорвана увеличившимися грудиной с плечами. Вместо ногтей на руках — удлиненные когти: твердые и острые. Румяные до того щеки теперь покрыты плотным покровом серых волос. Нос оттопырился, потемнел у конца. В раскрытом зеве виднелись нечеловеческие клыки, что выпирали вперед. Доселе не получала она такого эффекта, потому боялась даже склониться над существом. Но все же приложила руку к груди, чтобы понять: бьется ли волчье сердце? Прекрасно знала она, что у зверя того гораздо косней жилобой[7], от чего его можно не зазреты и вовсе. Но знанья таки были излишне, так как ударов мышцы она не услыхала, даже приложив ухо груди.

Выдохнула от огорченья, уселась на пол рядом с мутантом, коего человечего имени не вразумила спросить. Но, почувствовав робкое колыхание, мигом вскочила. Затаив дыхание, застыла над ним, и тут же веревки затрещали под напором группы всех мускул. Мохнатая лапища схватилась за руку, что вновь возложила ведунья на грудь. Последнее, что будет помнить она о случившимся обряде в ночь на Купала — это янтарного цвета зрачки, что зажглись в обезумевших от полученной силы очах.

Очнется ведунья уже на рассвете, когда в кострах будут дотлевать угли, а люди спокойно отдыхать в своих домах, отсыпаясь после ночного разгулья. В своей же хате увидит погром, последствия которого придется искоренять несколько дней. Входная дверь будет настежь раскрыта.

Спустя пару бессонных ночей, вновь добравшись до старца, узнает весть от него, что в лес сельчане отныне побаиваются входить, ибо видели не раз в темени ночной чащобы рыжие два огонька, следующие за ними, куда бы те не направились. А как месяц прошел, пропали пред женитьбой своей несколько молодцов, что считались самыми задиристыми и зажиточными на деревне. Никто не знал куда запропастились оные, но стали предписывать случившееся лесному духу, что появился недавно. Еще позже все тот же знакомый ей старец, собирая осенние травы, наткнулся на кости людские в лесу, где застал его волк, таившийся в древесной тени. Рассказывал он, что был то волк странный — слишком уж крупный. И не стал на него нападать зверь, а лишь злобно рычал, отгоняя от насиженного места. Да сказывал старец, что услышал в рычанье его знакомые звуки, как будто тот просил: «Уходи…».

А сама ведунья отныне просыпалась по ночам от одиноких завываний, издававшихся где-то в лесу. И каждое полнолуние видела на костровище, что осталось от Купала, сгорбленную фигуру, одиноко сидящую на бревне. Долго она опасалась подойти и узнать, кто же под полной луной восседает. Но в одну из ночей таких все же ступила на тропу, ведущую туда, да узнала в той фигуре родную душу. Уселась рядом, оголяя колени из-под рубахи. Волколак не колыхнулся, он услыхал ее за десяток шагов и знал, что она за ним наблюдает еще с первой наполнившейся луны. Сидели молча, никто не решался начать разговор. Ведунья двинулась ближе, склонила голову на бок, разглядывая свои стройные ножки. Спросила она одно тогда и не боле того:

— Жалеешь о том, що мы створили?

Волколак тихо вздохнул, покачнулся. Сжал ладони когтистые и распустил. Она смиренно ждала ответа, подняв взор на луну.

— Жалею… — раздался гулкий и печальный рык.

Ведунья вновь придвинулась: так, дабы касаться бедром его теплого тела. Казалось, что она может услышать медленный ритм его сердца даже на расстоянии вытянутой руки — настолько тихой выдалась ночь та. Коснулась ведунья покрытой шерстью руки и прильнула главою к плечу, обросшему звериными мышцами.

«Говаривали купцы странствующие, что в лесах близь безымянной деревни, лежащей меж градом Переяславлем и градом Ростовом, обитает зверь диковинный, коего волколаком прозвали. Страшилища энтие живут средь люда, покуда солнце видно на небе, а ночью отправляются на охоту в леса. Смердов вроде как не трогают, да только жители деревни той без лишней надобности в лес больше не ходють, ибо видят в глуши лиственной два ярко-рыжих огня да слышат рык леденящий душу. А в полнолуние за полем на костровище стали замечать две темных фигуры, в обнимку сидящих там до утра…»

ω

[1] Горнило — это топливник, варочная камера, в которой сжигают топливо (дрова) и готовят еду.

[2] Шесток — Площадка между устьем и топкой русской печи.

[3] Границе.

[4] Ходьбище — небольшая, но истоптанная, исхоженная дорога.

[5] Всегда, непрестанно.

[6] Весь — село или деревня.

[7] Жилобой — биение сердца и алокровных жил.