Волосы Вероники

На самом деле, я всегда ненавидела своего научрука. Заносчивый гордец, сумевший к двадцати пяти защитить докторскую по астрофизике, но абсолютно неспособный вежливо разговаривать с людьми. И имя-то какое! Константин Генрихович Сингх! «Человек — обратный отсчёт», как прозвали его студенты, потому что после первой глупости он начинал считать. Дойдёт до нуля — пересдача. После общения с ним выходишь с единственным желанием: сожрать свою статью и выпрыгнуть в окно. И даже тогда он бы гнусаво заметил, что тело, шлёпнувшееся на асфальт, не знает законов физики, настолько ты бездарна, «голубушка Вероника Павловна».

Но когда он позвал замуж, я согласилась, потому что нечто общее у нас всё же было: необычайная любовь к теории волос черных дыр. Знаю, название смешное, но… Только представьте: всепоглощающая чёрная дыра — и частица, вырывающаяся наружу. Сколько тайн она сможет открыть?

Пока он барабанил пальцами по столу и насмешливо цедил «голубушка, да вы дура», я улыбалась в ответ — и крепко держалась за место рядом с ним. Язвительность забудется, а открытие останется.

Наш дуэт с одной ведущей скрипкой и вторящим альтом был весьма продуктивен, даже получил грант на дорогостоящую научную экспедицию. Константин должен был лететь на «Персефону», космическую станцию вблизи черной дыры в скоплении Омега Центавра. Но всего за месяц до полёта он умер. Поскользнулся на улице и всё. Вот и вся физика.

Но по закону сохранения энергии ничто не образуется из ничто и не может быть в это ничто превращено, а значит мои усилия не могли испариться. Мне, как второму грантополучателю, предложили лететь вместо него и не просто прикоснуться, а вылепить из сотен строк данных доказательство теории, которое свяжет меня и историю навсегда.

Долететь до «Персефоны» оказалось проще, чем я думала. Автопилотируемая капсула на основе советского «Союза» донеслась до неё за какие-то одиннадцать месяцев. Почти без происшествий, если не считать странный периодический сигнал за происшествие. Но меня уверили, что всё в порядке.

Но когда я увидела приближающуюся яркую точку «Персефоны», мне стало нехорошо. Я вдруг осознала, что теперь вся ответственность висит на мне, придавливая сильнее гравитации в 10G. Только я и мой заурядный умишко будут бороться с оборудованием, формулами и столбиками цифр, в которых спрятан секрет чёрных дыр.

Который я попытаюсь разгадать.

«В учебниках не пишут о тех, кто пытался», — прогундосил голос Константина в подкорке мозга. — «Разве что для сравнения с людьми, которые реально чего-то добились. Маленькая строчка на полях. Вы дура, если согласны на такое». У меня аж зубы сразу свело от боли.

Потому что он прав. Если чему я и научилась, так это идти до конца. Никаких полумер.

Кроме меня на «Персефоне» работал техник-инженер Самойлов. Хороший мужик. Без научной степени, но квантовый гравитационный интерферометр помог мне настроить. И зорко следил, чтобы я не работала больше десяти часов подряд. А следить нужно было, потому что первые пару недель я не вылезала из лаборатории вообще.

— Вероника Павловна, — вдруг начал Самойлов во время общего завтрака. Пошлость, конечно, все эти коллективные замашки, но никогда нельзя знать, где тебе пригодятся знакомства. — А вы ведь в НИИ Новикова-Зельдовича работаете?

— Да, а что? Мы с вами там встречались?

— Нет, я просто… У меня дочь в аспирантуру к вам хочет поступить, а для этого…

— Нужна бумага от будущего научрука. А они, как известно, все и всегда заняты.

— Неужели все и всегда?

Я посмотрела на Самойлова. Седой, уставший. Целыми днями возился с оборудованием. Получал, видимо, не так много — иначе и не заговорил бы.

— Знаете, мне давно предлагали взять аспирантов. Почему бы вашей дочери не стать первой?

Он заулыбался. Золотой зуб — шестёрка или семёрка — радостно блеснул.

— А теперь мне пора работать. Извините.

В лаборатории меня ждала новая гора данных. Аспирант бы не помешал — рука отваливалась от перепроверки расчётов и графиков зависимости всего от всего. А самое главное — заканчивались мысли, где искать следы тех самых волос чёрной дыры.

Хоть бы один сигнал найти. Хоть один необъяснимый спектр. Хоть одно доказательство, что я не бездарность.

Нужно пойти глубже. Окунуться в реальную физику. «Посмотреть в натуре», как это называл Константин.

Я отключила ИИ-обработку данных: спектр сразу пошёл шумами, перекрывающими основные сигналы, что было ожидаемо.

— И что я хочу здесь найти?

В столбике цифр с интерферометра промелькнуло странное число. Среди крошечных значений в степени минус бесконечность появился настоящий гигант — десятка. Появилась — и тут же улетела вверх, сменяемая обычными данными. Я прокрутила обратно. Десять — это как великан среди гномов. Нет, среди микробов.

— Откуда она здесь?

Загорелось новое значение — девять. Будто отсчёт. Обратный.

Время между первым и вторым значением было несколько секунд. Будь это реальный обратный отсчёт, уже появились и восемь, и семь. Но их не было.

— Значит, просто ошибка, — выдохнула я.

Восемь.

Я вскочила. Дыхание перехватило. Не может же датчик реагировать на меня? Глупость какая-то!

А знаешь, кто реагировал на глупости? Твой муж.

— Константин? — задала я вопрос в воздух и осмотрелась. Опасливо перевела взгляд на монитор с потоком данных. Спектр зашумел: сигнал возрастал и падал ритмично: четыре раза, потом затих почти в базовой линии, а потом ещё четыре раза, но отрывочно. Константин так делал: сначала барабанил четырьмя пальцами, потом смотрел поверх очков и отстукивал тебе приговор указательным.

Мне показалось, что нужно упасть в обморок. Обмереть и сойти с ума. На худой конец, просто перезагрузить всё оборудование. Но я почему-то схватила планшет, придвинула стул к мониторам и приготовилась писать.

— Я слушаю тебя.

Пальцы изнывали от скорости печати. Понимать сигналы, которые приходили из неизвестности — из чёрной дыры — было сложно, но я знала Константина. Лучше, чем кто-либо другой. На каждую ситуацию — свой взгляд или вздох, который я искала среди шумов спектра. В какой-то момент я поняла, что даже слышу его «Вероника, голубушка». Данные лились сплошным потоком, и обработка требовала не только меня, но и мощи станции.

На пятой минуте в коридоре замкнуло свет. На шестой отказала стабилизация модуля. На седьмой — сработала аварийная герметизация. Словно обратный отсчёт до разрушения «Персефоны».

В лабораторию вбежал Самойлов. Он кричал что-то, пытался вытащить меня, но я вырвалась и оттолкнула его. Эвакуация? Угроза? Нет-нет, есть вещи важнее. Мои глаза и уши жадно ловили любой сигнал Константина. Оставались считанные мгновения до попадания моего имени в историю физики.

Я потянулась включить резервный передатчик данных на Землю, поскользнулась на чём-то горячем и липком, но и это неважно. Спектры, всплески, формулы, изящно перетекающие одна в другую, как далёкое сияние звёзд. Станция разваливалась на части, уносимые туда, в чёрную дыру. Я поставила точку, и связь с Землей прекратилась.

Может, формулы и были его. Но кто бы их услышал, если бы не я? Разве это не стоит хотя бы строчки в учебниках?