Волшебство Альбиона: Котёл Дагды

В краях, где туман цепляется за склоны, словно седые волосы древнего великана, а ветер поёт в расщелинах камней забытые древние песни, где в нежно зелёное поле природного благоденствия тот самый великан воткнул железную вилку - вышку сотовой связи скольких-то-там-G, родился и вырос Хейдар Ливедд.

Дома его звали просто Хейд - имя, короткое, как вздох, и именно не иначе как со вздохами на него смотрела родня.

Ему было двадцать два, когда мир, казавшийся незыблемым, начал трещать по швам.

Семья Ливеддов жила так, как жили их предки: пасли овец на изумрудных склонах, собирали яблоки в старом саду у ручья. Они верили, что порядок вещей определяется трудом, а не мечтами. Для них Хейд был раздражителем: парень с глазами, вечно устремлёнными куда‑то за горизонт, с руками, которые чаще ощупывали осыпающиеся узоры на старых камнях, чем держали вилы.

- Блаженный, - вздыхали и соседи, качая головами. - В голове одни сказки.

Родители пытались «вылечить» его от этой блажи. Набор целебных методов иначе как классикой и не назвать: заставляли до рассвета пасти отару, поручали чинить ограды. Надеялись, что тяжёлый труд не оставит времени на «глупости».

Только он мог вместо починки засмотреться на коршуна в небе, а отара тем временем сбегала через прореху.

Ну и конечно же в сезон привлекали его к варке традиционных напитков - при всей странности (или благодаря ей), никто не делал настоящий валлийский сидр лучше, чем Хейд.

Технология не отличалась от древней: не использовали сахар, ароматизаторы или концентрированный сок - только свежий яблочный сок прямого отжима. Никто, кроме молодого человека не знал, сколько яблок сорта Costard положить для терпкости и сколько Horner'а для кислинки и фруктовых ноток.

Ещё когда он был совсем маленьким в качестве шутки и игры позволили ему вместе со старшими детьми составить букет, - всё равно ведь просто валили, что есть. Если тем быстро наскучило, то Хейд отнёсся ответственно, разделил яблоки на три чана так, что вышло три разных сорта, один другого вкуснее.

Кому что понравилось. В следующем году эксперимент повторили и выяснили, что действительно у парня талант, и с тех пор ведут запись его рецептов.

Не для продажи, лишь для дома, для семьи он варил и эль, в котором, естественно, только местный ячмень (сосед его выращивает), дикий хмель и родниковая вода из чистейших горных источников неподалёку.

Выдерживали его в тех же бочках, что и сидр, и в сочетании с водой и местными ингредиентами получалось нечто уникальное, неповторимое.

Как бы сказали знатоки: «Это придаёт пиву мягкий, чистый профиль с минеральными нюансами и природными нотками», - а Ливедды и их соседи говорили проще: «Эх, хорошо!»

Этот самый профиль им не особо понятен, зато все легко улавливали медовые или ягодные нотки, и делали предзаказы, какие вкусы хотят попробовать: черники, вереска...

Естественно, трудотерапия - далеко не единственное целебное средство в арсенале старших родственников. Кроме этого, в качестве профилактики и гигиены строго запрещали брать в руки старые книги, полные легенд и других небылиц.

Но всё-таки был один человек, кто видел в Хейде не чудака, а надежду, что традиции не прервутся. Его дед, старый Оуайн Ливедд. Именно он выступал главным подозреваемым в том, что младшенький получился бракованным. С самого его детства, пока старшие ребята готовили новые проказы на завтра, долгими вечерами, когда огонь в очаге превращался в россыпь алых угольков, дедуля шептал внуку истории, от которых сердце мальчишки замирало.

- Дед, а дед? А как Туата де Дананн прячутся в полостях холмов? - дёргал за рукав старика Хейд.

- А в нашем колодце вода тоже показывают лица ушедших предков? А ты тоже будешь там сидеть?

- Я тебе не верю, деда! Не могут камни помнить шаги тех, кто прошёл мимо тысячу лет назад!.. - а потом, немного поразмыслив переспрашивал уже не так уверенно: - И меня запомнят?

- Ты не блаженный, Хейд, - говорил дед, поглаживая седую бороду. - Ты слышишь то, что другие разучились слушать. И видишь то, что другим увидеть не дано.

Когда Хейду исполнилось двадцать, семья приняла решение: «Надо сделать из него человека».

Все его рецепты записаны, а иной пользы от слишком задумчивого парня не так уж и много. Больше вреда: то за овцами не уследит, пока колупает ноготком полустёртые надписи на замшелом валуне, то ещё чего похлеще отчудит.

Родители собрали скудные сбережения. Сестра Элейн, уже жившая в Лондоне, согласилась пустить его к себе. Напутствия были краткими, словно подзатыльники или пощёчины:

- Работай. Не мечтай.

- Не позорь род.

- Возвращайся, когда поймёшь, что жизнь - не сказка.

Лондон встретил Хейда шумом, который резал слух жителя сельской глубинки. Гул машин, запах бензина, толпы людей, не глядящих друг на друга - всё это оглушало.

В столице парень чувствовал себя рыбой, выброшенной на асфальт.

Сестра, работавшая официанткой, была добра, но её квартира оказалась в перевалочным пунктом для её приятелей.

- Только попробуй, ляпни что-нибудь домашним, - угрожающе шипела сестрёнка Элейн. - Живо вылетишь на улицу.

Хейд и не собирался. Старался не мешать: мыл посуду после шумных посиделок, молча собирал разбросанные вещи. Но ночевать среди чужих людей было неловко.

Так он начал оставаться на работе, предпочитал брать ночные смены, - и оплата чуть выше, и коллегам такой простачок очень нравился.

Место охранника в Британском музее он получил почти случайно.

Пришёл на собеседование в мятой рубашке и с царапиной на щеке (по дороге в метро зацепился за обломанную клёпку на поручне).

На вопрос «Почему хотите работать у нас?» пробормотал: «Тут тихо. И много камней. Я люблю камни».

Кадровичка, уставшая от бойких кандидатов с бегающими глазками и явным намерением найти лазейки в безопасности, рассмеялась и взяла его «на испытательный».

В музее Хейду понравилось, особенно обходы пустых залов в ночную смену, когда бронзовые боги смотрят с укором сквозь века.

А какой ароматный чай из термоса в подсобке, где он перечитывает свои записи, что начал вести ещё в детстве!

Чай у него и в самом деле особенный, в их селении такой не заваришь. Лондон город мультикультурный, со всего мира везут сюда приправы и травы. Есть лавки индийцев, арабов и азиатов. Знает пару адресов, где можно купить диковинки с чёрного континента. И не надо инсинуаций! Всё легально!

Записи Хейд листает не просто так, а ради попытки понять, почему некоторые экспонаты кажутся живыми. Не в прямом смысле. Их жизнь не такая как у птички или кошечки. Их жизнь иного порядка. Если говорить образно, то они обладают душой - субстанцией, отличающей меч в за витриной от кухонного ножа в супермаркете.

И речь не об истории, с ним связанной. Не об ассоциациях с битвами древности, которые тянутся при рассматривании этого ржавого железа. Он сам по себе, без всякого контекста способен проявлять свою волю.

Правда, её никто из посетителей не замечает.

Иногда, стоя у витрины с кельтскими артефактами, у Хейда невольно вырывается: «Дай знак. Я готов слушать».

И тогда мечтателю кажется, будто руны на древнем котле мерцают.

Спустя примерно полгода после переезда в Лондон Хейд обходил залы Британского музея. В кельтском секторе царила необычная тишина. Посетители словно инстинктивно сторонились витрины с древним котлом - ничем особо не примечательным на первый взгляд, лишь бронзовая чаша с полустёртыми рунами.

Но внимание Хейда привлёк вовсе не экспонат, а женщина. Высокая, в переливающихся при движении одеждах, с накидкой из вороньих перьев на плечах. В музейном пространстве её наряд выглядел до крайности странно. Хейд на секунду усомнился в собственном восприятии: может, это просто игра света?

- Мэм, не могли бы вы встать чуть в стороне? Вы мешаете другим посетителям, - попросил Хейд на правах охранника.

Дама явно удивилась, правда, непонятно чему.

- У меня здесь назначена встреча, - в свою очередь удивила она парня. Кто назначает встречу в зале музея? Ну, у входа - ещё куда не шло.

- Он работает здесь? - осведомился патрульный, не сомневаясь, что встреча с мужчиной.

- Да вон же он, - пальчик, с ногтем покрытым алым лаком указал на Финнлата мак Ронана, проходящего довольно бодрой походкой по соседней экспозиции.

Он явно не искал ни с кем встречи.

Хейд окликнул проходившего мимо работника музея:

- Сэр, там странная женщина в кельтском зале. Говорит, что ждёт вас.

Финн замер, коротко кивнул и направился туда. Хейд остался у входа в зал, на вский случай. Всё-таки это его работа присматривать за порядком, он чувствовал себя немного неловко от того, что свалил её (работу) на реставратора.

Кто такой Финнлат новый сотрудник поинтересовался потому, что ему показалось, что он обращает внимание на те же предметы. На живые. Но ему не хватало смелости заговорить с незнакомцем, к тому же всегда выглядящим таким занятым.

Да и внешность его не располагала к общению: наполовину седая голова при том, что он едва ли старше Хейда на пять лет. Взгляд такой, что кажется, что он способен поставить диагноз о больных внутренних органах. Есть такое выражение: видеть насквозь. Так вот в данном случае оно не кажется фигурой речи.

Однако, Хейда он никогда не замечал. Нет, он не уникален. Мистер мак Ронан в принципе никогда не смотрел на людей. Ни на посетителей, ни на сотрудников.

Его взгляд-рентген всегда направлен на артефакты.

Женщина заговорила без предисловий:

- Ты нашёл место. Но знаешь ли ты, как её остановить?

Финн ответил сдержанно:

- Я знаю, что нужно объединить магию оружия, рун, напитков и песни.

«О чём это они? Какая магия? Какие руны?», - спросил себя молодой парень. Он посмотрел на других посетителей: как они реагируют на этот бред?

А никак! Они не видят эту парочку. Обходят, не замечая.

Женщина усмехнулась. Её ноготь с красным лаком указал на грудь Финна.

- Да? И много ты знаешь про напитки? А ведь когда‑то Луг поил это копьё перед боем. Сможешь? Ты не принял наследие полностью. Копьё тебя не слушается - оно лишь терпит тебя.

Хейд невольно сглотнул. Слова звучали неправдоподобно, но что‑то в интонациях собеседников заставляло сердце биться чаще.

Женщина подошла к котлу и провела рукой над его поверхностью. Руны вспыхнули! Теперь это без сомнений никакая не иллюзия, не причудливая игра света, а настоящее свечение.

Финн прошептал:

- Luis. Рябина. Прозрение.

- Nion, - продолжила женщина. - Ясень. Связь миров.

- Dair, - закончил Финн. - Дуб. Сила предков.

Хейд шагнул ближе, пытаясь осознать происходящее. Руны светятся. Это реально? Правда, насколько он знал, у них другие имена.

- Чтобы копьё стало твоим, ты должен стать единым с ним. Не хозяином, а частью, - голос женщины эхом разносился по залу, но почему-то никто не обращал на неё внимания. - Внутри него течёт огромная сила, но тебе лишь позволено за плату крутить задвижку. А вот если ты позволишь этой силе течь и сквозь тебя...

Финн перебил её:

- ...Тогда я потеряю часть себя. Ты говоришь о полном принятии наследия. Я думал об этом и раньше. Я взял ровно столько, чтобы остаться собой.

Хейд ощутил холодок вдоль спины, по рукам побежали мурашки. В голосе Финна звучала неподдельная тревога - это не было театральным монологом.

Женщина указала на руны:

- Видишь? Это не просто символы. Они измеряют пульс мира. Ты должен услышать его в себе.

Почему-то Хейдару показалось, что эта фраза обращена вовсе не к мистеру мак Ронану, а к нему! Но он не настолько наивен. Просто намотал на пока ещё не очень густой ус, который по этой причине сбривает, что надо присмотреться к этому «пульсу мира».

Затем женщина совершила невозможное: протянула руку к витрине и достала чашу прямо через бронированное стекло. Без треска, без усилий - словно стекло стало иллюзией.

Из пола поднялся мраморный камень, и из него хлынула вода, наполнив чашу.

- Пей. И слушай, - произнесла женщина, протягивая сосуд Финну.

Хейд замер. Это происходит на самом деле? Или он просто переутомился? Мысль о визите к врачу вновь промелькнула в голове, но он не мог оторвать взгляда от сцены.

Финн сделал глоток.

И тогда Хейд увидел.

Не своими глазами - словно чужой сон ворвался в сознание. Воин погружал копьё в котёл с мёдом и травами. Вокруг него друиды пели песнь, от которой руны оживали. Чаши наполнялись напитком - ядом, превращавшим каждое прикосновение копья в смертельный удар, а само копьё от него становилась сонным, безвольным.

Финнлат держал чашу - точную копию той, что была у друида. Поднёс её к губам.

- Пей, - прозвучал голос, и он подчинился.

Когда видение рассеялось, мужчина поставил чашу на витрину. Она оказалась на своём месте, будто ничего не случилось.

- Я понимаю. Знание может быть ядом, но может и приносить пользу. Любое лекарство может стать ядом - вот из чего я исходил. Но раз другого пути нет, может, у тебя есть и другие советы для меня? Как это сделать? - спросил Финн.

Женщина улыбнулась теплее:

- Ты же не хочешь, чтобы я помогла тебе нарушить договор? Но не будет большой бедой, если скажу, что ты уже начал действовать правильно.

Мак Ронан посмотрел на чашу, затем на котёл.

- Благодарю, мисс ни Блатнат, - произнёс он, кланяясь пустоте. Его это абсолютно не смутило, как и внезапное исчезновение Морриган.

Откуда Хейд знал это имя? Никто его не произносил. Впрочем, разве это знание может быть более странным, чем исчезновение человека? Растворилась как туман, как пыль, раздутая ветром.

Реставратор ушёл быстрой решительной походкой, как всегда не обратив внимания ни на кого из людей. Разговор, пусть и не понятный для охранника, привёл его к каким-то озарениям. Эти намёки подсказали что-то такое, от чего он стал ещё более отрешённым, сосредоточенным на своей неведомой цели.

Хейд стоял в сторонке, сердце бешено колотилось.

Что это было? Реальность или галлюцинация?

Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Может, ему действительно нужен отдых?

Однако, с другой стороны, не менее чётко понимал, что усталость тут совершенно не при чём! Это что‑то иное - нечто, пока недоступное его пониманию. А самое главное - вполне реальное!

С тех пор, почему-то Хейд всё больше дежурил в ночную смену, и почти не пересекался ни с сотрудниками, ни тем более с посетителями.

Однако смутно мечтал, что сцена, свидетелем которой он стал, показана ему не просто так. Ни на секунду не сомневался, что та женщина, мисс ни Блатнат, как назвал её Финнлат, при желании могла бы отвести и его взгляд.

Он ходил вокруг артефактов и даже, пользуясь служебным положением, касался некоторых, надеясь, что они разбудят что-то спящее внутри него.

Безрезультатно: всё то же ощущение, что и в детстве: волшебство где-то рядом, но он не может до него дотянуться.

И вот однажды в глухую полночь, когда музее стало тихо, Хейд услышал звук воды. Негромкий, но настойчивый - будто кто‑то осторожно стучал пальцами по камню. Звук шёл из кельтского зала, того самого, где он не так уж и давно наблюдал волшебную беседу.

У охранника чуть кепка не свалилась с головы. Не от того, что резко метнулся, а от того, что волосы встали дыбом: что если прорвало трубу, и вода испортит экспонаты?

Он бегом понесся туда, надеясь спасти от влаги хрупкие древние вещи.

И замер.

В центре каменного пола бил родник: вода поднималась без видимого источника, переливаясь перламутровым светом. Над ней, словно подвешенная невидимыми нитями, висела чаша - из тёмного металла, покрытого руническими узорами. На её поверхности играли блики, складываясь в очертания вороньих перьев.

Хейд шагнул ближе. Воздух пах дождём, железом и чем‑то ещё природным: цветами, разнотравьем - не распознать.

- Кто пьёт здесь - пьёт не воду, - прозвучал голос за его спиной.

Хейд обернулся и обомлел! Посторонние в музее! Только вот не смог поднять тревогу. Да он и пошевелиться-то не мог.

Она стояла в тени, но свет отблесков от родника выхватывал детали: поблёскивающее платье, накидку из вороньих перьев, глаза - тёмные, как омуты. Мисс ни Блатнат, так эту женщину называл Финнлат мак Ронан.

- Ты слышал зов, - сказала она, шагнув к роднику. - Это уже немало. Многие проходят мимо, даже не заметив влаги на камне.

- Что это? - Хейд указал на чашу, зависшую в воздухе над родником.

Женщина улыбнулась:

- Это - чаша для сакральных напитков. Не святыня, не сокровище. Инструмент. Как нож, как ступка, как руки мастера.

Она подняла ладонь, и чаша плавно опустилась в её руки. Руны на металле вспыхнули на миг, будто узнавая хозяйку.

- Когда‑то я подносила такую же другому. Он колебался. А ты?

Хейд посмотрел на воду. В её глубине мелькали образы, совсем как в историях, рассказанных дедом. Правда, он говорил, что всё то же самое можно увидеть в старых колодцах. Чужие воспоминания.

Руки, толкущие травы в каменной ступе, капли росы, собираемые на рассвете, котёл, где кипит отвар, меняющий цвет от алого до лазурного.

- Пить или не пить - твой выбор, - сказала ни Блатнат. - Но знай: это не дар. Это предложение.

Он протянул руку к чаше. Пальцы дрожали.

- Если я выпью, что изменится?

- Ничего, - она вложила чашу в его ладони. - Ты не станешь избранным. Не получишь силы. Ты просто начнёшь видеть чуть больше. Слышать. Чувствовать. А потом - варить.

Хейд сделал глоток.

Вкус был странным. В нём смешались три привкуса.

Мёд - как воспоминание о лете. Что дарит тепло, и как о самом лучшем времени, зрелости, кульминации жизни.

Зола - как горечь утрат. Не его, конечно, ещё молодого человека, а каких-то глобальных, коими полон мир. «Ибо в мире столько горя, что другой дороги нет», - вспомнил парень стихотворение Йетса.

Роса - как обещание утра. Нового дня.

- А ещё в этом вкусе три грани мастерства: сладость намерения, горечь труда, чистота результата, - подсказал голос, но он не принадлежал женщине. Совсем другой, мужской. Чем-то похож на голос деда Хейда, но что-то подсказывало, что это не так - это его собственный, но как будто постаревший.

Обдумать это не получилось: в тот же миг мир распахнулся, и Хейдар Ливедд увидел тонкие нити запаха, тянущиеся от каждого объекта в музейных витринах. Ощутил не обонянием, а глазами.

На дне чаши осталась капля. Хейд коснулся её пальцем, и на коже проступила руна Luis (авт.: «рябина», «прозрение»). Она светилась недолго, но он успел почувствовать: теперь он знает, как искать.

С тех пор Хейдар стал ещё более рассеянным.

Минералы мерцали, а от водопроводных труб, которых и видно-то не было, исходили едва уловимые вибрации воды - далёкое эхо чистейших родников.

Если проведёт по краешку Чаши пальцем, он может различить оттенки вкуса и запаха с невероятной точностью. Сказать, где росла полынь: на солнечном склоне или в тени валуна.

Не сразу, но понял, что видит «ауру» растений: зелёное свечение у целебных, багровое - у ядовитых, серебристое - у тех, что связаны с магией.

Вода рассказывает ему историю дождя, из которого она пролилась. Где родились тучи, как росли, становились тяжёлыми, пока не разродились влагой.

К сожалению, чаша работает только в тишине. В шуме города её голос глохнет, удаляется. Хоть его всё ещё можно услышать, это требует большого напряжения. Зато в его голове постоянно роятся тысячи вопросов.

Он думал, что когда прозреет, то ему станет легче, ведь окружающие перестанут считать его чудиком. Семья примет. Но куда там! Стало только хуже. Теперь он сам не уверен в своей вменяемости!

Хейд знал только одного человека, кто мог бы помочь ему ответить хотя бы на некоторые из тех сотен вопросов, которые теперь роились в его голове, но мистер мак Ронан куда-то запропастился.

Охранник даже ходил в отдел к реставраторам, но и там его не было.

- Уитлок отправил его на какое-то задание. Давненько не видели... А что, он что-то натворил? - спросил коллега, мистер Олдос, косясь на человека в униформе.

- Нет, у меня к нему личное дело, - помотал головой парень и поспешил распрощаться, опасаясь дальнейших расспросов.

«Самайн! Что-то будет в Самайн», - неведомое чувство, приобретённое вместе с глотком из чаши подсказало ему, что мир на грани катастрофы.

Хейдар прикусил губу до крови: «Что происходит?! Я не хочу этого знать! Зачем я пил из Чаши?!»