Воля теней

Бакки трясло. Не от страха — страх это когда хотя бы понимаешь, что происходит. Это была другая дрожь: мелкая, бесконтрольная, та, которую не остановить, сколько бы ни сжимал зубы. Три недели. Всего три недели — а казалось, что прошла целая другая жизнь.

Той ночью небо резали молнии — не обычные, ветвящиеся, а хирургически точные. Будто кто-то вспарывал небосвод скальпелем. После каждого разряда оставался слабый фосфоресцирующий след, который не гас три, может четыре секунды. Потом техника встала. Рации хрипели — и замолчали. А потом пришли они.

«Оборотни» — кто придумал это слово, Бакки не знал. Просто однажды услышал по рации, и оно прилипло. Двухметровые, в доспехах цвета обожжённого обсидиана, покрытых чем-то маслянистым, отражавшим свет неправильно. Кожа — оранжевая, не загорелая и не болезненная, а именно оранжевая, как при тяжёлом отравлении, — местами чернела и пузырилась. Их глаза... Он старался в них не смотреть. Оранжевое пламя, живое и холодное одновременно. Пули рикошетили от их защиты, пробивал только крупны калибр. В ближнем бою один мог раскидать пятерых без видимых усилий — не ревя, не напрягаясь. Почти лениво. И радиация. После каждого столкновения выжившие жаловались на жжение изнутри. Через день — кровь. Через три — отказывали органы. Медики называли это «острым лучевым поражением», но никто из них не верил, что понимает, что это такое на самом деле.

— Имперские держатся дольше всех, — прошипел Бакки, вжимаясь спиной в кирпичную кладку, плечом к плечу с Ридли. — Слышал, закрепились в катакомбах под старым арсеналом. Бункеры ещё довоенные, глубокие...

Голос сорвался. Он и сам не знал, зачем это говорит. Может, просто чтобы не молчать.

Солдаты Российской империи были другими. Он видел это своими глазами — не слышал, не читал, а видел. Раненый имперец с перебитыми ногами, не способный встать, дотянулся до автомата и отстреливался, пока не кончились патроны. Потом зубами выдернул чеку гранаты. Успел положить троих. Это не было геройством в том смысле, к которому Бакки привык по фильмам — это было что-то более тихое и страшное. Как если бы человек просто делал то, что считал единственно возможным. Без колебаний.

Но даже их рубежи теперь трещали.

— Чёрт меня дёрнул, — сказал он сквозь зубы — тихо, себе под нос. — Чёрт меня дёрнул подписать этот контракт.

Ридли не ответил. Что тут скажешь.

Что-то тяжёлое врезалось в землю в двух метрах — не взрыв, а удар, глухой и массивный, как если бы уронили бетонный блок. Пыль. Осколки кирпича по шлему.

— Рассредоточиться! — Бакки уже бежал, зажав «Винчестер» обеими руками. — Перебежка к северным руинам! По одному, прикрывайте!

Они бежали вверх по склону. Не тактически, не организованно — просто бежали, потому что внизу было хуже. Камни, корни, скользкая грязь после недавнего дождя. Кто-то упал, поднялся, продолжил. Дышать было тяжело — не от бега, а от этого запаха горелого металла, который они тащили за собой с каждого боя. С каждого дня.

Сзади — смех. Не человеческий. Что-то среднее между скрежетом лезвий и глухим кашлем. Они не спешили.

Первым встал Саймон.

Просто остановился посреди подъёма — резко, как будто налетел на невидимую стену. Руки на коленях. Дыхание рваное, с присвистом.

— Сэр. — Он поднял голову. Лицо в темноте серое, как штукатурка. — Идите. Я задержу их. Дам вам время.

— Саймон. — Капитан взял его за плечо. — Вставай. До гребня ещё триста метров.

— И что там? — Саймон не повысил голос. Просто смотрел — устало, почти без выражения. — Там что-то есть?

Никто не ответил.

— Блокпосты Французской империи — вон. — Он кивнул в сторону долины, где в дыму мигали огни. — Они же нас и расстреляют. За отступление. — Потом повернул голову в другую сторону. — А там —Российская империя. — Пауза. — Так куда мы идём?

— Саймон, слушай меня...

— Я не ною. — Он поправил ремень автомата — спокойно, деловито. — Я просто... устал. Давно уже. — Щёлкнул затвором. — Идите, Капитан.

Капитан стиснул зубы так, что заныло в висках.

Саймон выпрямился. Посмотрел на него — не по-уставному, без формализма — так, как смотрят на кого-то, когда знают, что это в последний раз. Потом отдал честь — криво, не по уставу — и развернулся лицом к склону.

Капитан развернулся и побежал дальше. Отряд двинулся за ним.

Первый выстрел прозвучал через тридцать секунд.

Смогу ли я? Как он?

Бакки бежал и думал об этом. Пот заливал глаза, ноги ниже колен перестали чувствоваться — только механические удары подошв о землю. В ушах ещё стояло: Я устал, сэр.

Взрыв ударил сзади — не грохот, а что-то низкое, нутряное, от которого земля качнулась под ногами.

Потом — тишина. Стрельба прекратилась.

Он не оглянулся. Знал, что там.

Смогу ли?

— Три километра, — сказал он вслух, не зная, кому. — Южнее. Там американцы. Держатся.

Говорил это как заклинание. Или просто чтобы ноги продолжали двигаться.

Ферма появилась из темноты неожиданно — сначала силуэт разрушенного сарая, потом запах. Бакки узнал его раньше, чем увидел что-либо. Медный, тяжёлый, чуть сладковатый. Он уже встречал его раньше.

Потом разглядел пики.

Ржавые металлические пруты, вкопанные в землю. На каждом — голова. Лица застыли по-разному: у кого-то рот открыт, у кого-то — нет. Глаза у всех одинаковые. Пустые, но не спокойные.

Тел не было.

Он упал на колени, и его вырвало — быстро, резко, без предупреждения. Потом просто стоял на четвереньках и дышал. Земля под ладонями была холодной.

Никто из отряда не сказал ни слова.

Не сговариваясь, они заняли позиции среди развалин.

Охотники вышли из-за деревьев не спеша. Шли широко, открыто, как будто у них было всё время мира. Их клыки блестели в темноте, покрытые чёрной слизью. Глаза — алые, почти красивые. Они знали, что мы в западне. И наслаждались этим.

И тут — звук. Низкий рёв турбин, который Бакки почувствовал не ушами, а грудной клеткой.

Вертолёт. Матово-чёрный, тяжёлый, незнакомой конструкции. На борту — орёл. Американский флаг.

— Десять минут, — прошептал Бакки. Он сам не заметил, что сказал это вслух. — Просто десять минут.

Из открытого люка уже свисала верёвочная лестница.

Один из охотников поднял арбалет — массивный, покрытый рунами, с тетивой из чего-то, что реагировало на свет. Механизм взвёлся с тяжёлым щелчком.

Стрела вылетела — и на лету превратилась. Огненная птица с крыльями из живого пламени, она летела не по прямой — летела, как птица, с подъёмом и разворотом.

Потом — вспышка. Удар воздуха. Дождь из металла и горящего топлива.

Лестница горела, падая.

— Как иронично, — хрипло сказал Бакки — не смеясь, просто констатируя. Посмотрел на нашивку у себя на рукаве. Орёл. — Как же иронично.

Арбалеты выстрелили снова. Стрелы долетали до цели — и из них выплёскивались тени. Волки из синего огня. Медведи, оставлявшие на земле следы инея. Что-то с крыльями и клювом из отполированного металла. Они врывались в отряд — беззвучно, почти деловито.

Болт пробил бронежилет. Бакки почувствовал это как удар кулаком изнутри — резкий, короткий. Упал на спину.

Небо было тёмным, но облака... облака были другими. Серо-синие, почти перламутровые в отблеске горящего вертолёта. Они медленно двигались куда-то.

Странно, — подумал он. Красивые всё-таки.

И больше ничего не подумал.