Вонючая Тень

Егерь Асмаловский шёл по лесу так, будто был его неотъемлемой частью. Не в смысле грации оленя или скрытности рыси. Нет! Он шёл, как шёл бы сам лес, если бы вздумал передвигаться: словно энт. Тяжело, неспешно, с лёгким скрипом суставов, похожим на скрип вековых сосен. Его тучная фигура не продиралась сквозь чащу, а обтекала её, как вода камень. Старый егерь знал каждую кочку, каждый приметный валун, каждое дерево с «подписью» — зарубкой, оставленной егерями разных лет.

Именно поэтому он заметил следы сразу. Необычные. Широкие, пятипалые, как у медвежонка, но с длинными, почти кошачьими когтями. И размер… с крупную собаку. След шёл чётко по тропе, никуда не сворачивая, будто зверю было всё равно, видят его или нет. Асмаловский хмыкнул, присел на корточки, сняв рукавицу. Пальцем тронул отпечаток на сыром грунте. Свежий, часа два, не больше. И между пальцами — тонкий, едва уловимый шлейф того самого запаха. Кисловато-скверный, стойкий, как запах старой прогорклой сажи и дикой плоти. Запах, который не спутаешь ни с чем.

— Росомаха, — пробурчал Асмаловский себе под нос. — Откуда тут? Не наш зверь.

Росомахи в ленинградской области были редчайшими гостями, залётными, как северные сияния. Но этот след был не единственным. Рядом с ним, на глине, отпечаталась ещё одна деталь. Не природная. Чёткий прямоугольный след… скобы? Пряжки? Асмаловский пригляделся. Нет, это был след ремешка. И выше, на соседнем отпечатке, виднелось что-то вроде вдавливания от широкой плоской пряжки. На шее у зверя что-то было. Ошейник.

Леденящая догадка пронзила его, холоднее февральского ветра. Зверь с меткой. С финской границы до их лесов — рукой подать для такого кочевника. Шпион? Абсурд. Но в голове, забитой военными историями молодости и егерскими байками, тут же выстроилась цепочка: редкий зверь, ошейник, направленное движение. Объект эксперимента? Биологический образец, который кто-то выпустил или который сам сбежал? И зачем он тут?

Бурча, Асмаловский пошёл по следам быстрее, уже не скрывая шума шагов. Следы привели его на старую гать через топкое место. И там, в густой тени елей, он и увидел животное. Оно было больше, чем он ожидал. Приземистое, мощное, словно вылепленное из тёмного бурого меха и мышц. Голова — как у медведя-переростка, лапы — лопатами. И на шее — широкий кожаный ошейник с потускневшей металлической бляхой. Росомаха что-то жевала, громко чавкая, и смотрела на него не со страхом, а с ленивым, почти презрительным любопытством. Их взгляды встретились. Асмаловский понял: этот зверь людей не боится. А это — самое опасное. Потом, с грацией росомаха сделала шаг и пропала.

Новость о «шпионе» облетела округу быстро. Подняли на ноги лесников, приехали какие-то серьёзные люди в камуфляже без опознавательных знаков, с аппаратурой. Разговоры шли шёпотом. «Могли чип вживить», «Следить за миграцией», «А если диверсия какая?..». Решили ловить зверя. Живым. Установили клетку-ловушку с приманкой — тухлым мясом, на которое росомахи, эти санитары леса, идут как мухи на мёд.

Асмаловский участвовал в операции со скептической гримасой. Зверь с ошейником, который не боится человека… Это пахло не научным экспериментом, а человеческой глупостью.

Ловушку поставили у гати. Наутро она была пуста. Приманка исчезла, а тяжёлая дверь клетки была не просто открыта — проволока была выгнута наружу, будто её изнутри ударили тараном. На снегу вокруг — следы все той же спокойной, размеренной походки. Росомаха взяла приманку и ушла, хлопнув дверью.

Люди в камуфляже почесали затылки. Поставили более прочную клетку. История повторилась. На третий раз обнесли клетку электрической изгородью на крохотном автомобильном аккумуляторе. Росомаха пришла, обнюхала столбики, и… следы показали, что она просто обошла ловушку по кругу, выкопала приманку когтистой лапой из-под задней стенки, не тронув клетку, и удалилась. Шпион не просто избегал ловушки. Он её игнорировал, демонстрируя поразительное для дикого зверя понимание принципов её работы.

Асмаловский наблюдал за этим цирком с неделю, а потом махнул рукой и поехал в райцентр, в библиотеку. Не к компьютерам с интернетами — а к старым подшивкам местных газет. И нашёл в местной газете. Небольшую заметку трёхмесячной давности. «В соседнем районе закрывается на плановый ремонт парк отдыха „Таёжный“. Животные временно перевезены в другие питомники». И далее мелким шрифтом: «…в том числе и ручная росомаха по кличке Груня, любимица публики».

Всё встало на свои места. Не шпион. Не объект секретного эксперимента. Сбежавшая ручная артистка. Никто не вывозил — она ушла сама, вероятно, во время суматохи переезда. Ошейник — не для слежки, а театральный реквизит, часть её «образа» в парке. Она не боялась людей, потому что выросла среди них. И от всех ловушек уходила, потому что, возможно, в том самом парке её уже ловили в клетки для ветеринарных осмотров, и она запомнила, как они устроены. Всё было до смешного просто.

Асмаловский вернулся в лес, нашёл свежие следы у ручья и положил на валун не приманку, а кусок чёрного хлеба, посыпанный солью. Соль — то, чего не хватает всем лесным зверям. На следующее утро хлеб исчез. А через день Асмаловский принёс ещё, и снова положил на тот же камень. Так начался их странный диалог.

Люди в камуфляже, не поймав зверя, свернули операцию, решив, что «объект» мигрировал дальше. А Груня, бывший «шпион», остался в лесу. Не одичал. Просто занял пустующую нишу санитара, живя на окраине его угодий. Иногда Асмаловский видел её в сумерках — тяжёлую, неторопливую тень, пересекающую просеку. А на краю поляны, у старой сосны, теперь всегда лежал кусок хлеба с солью. Не как приманка. Как пенсия старой артистке, ушедшей на заслуженный отдых из парка развлечений в большую, настоящую тайгу. И в этом, как считал Асмаловский, была своя, железная лесная справедливость. Людей не трогает, и ладно.