Воображаемый друг

Скрип, скрип, скрип…
Я запихиваю голову под подушку. Мне надо поспать, завтра трудный день.
Под подушкой этот клятый скрип слышно чуть хуже. Но все равно слышно. Как будто больной зуб ноет. Или кто-то монеткой по стеклу скребет. Или возюкает одним куском пенопласта о другой.
Тьфу ты…
Я понимаю, что не усну. Включаю свет. Шлепаю на кухню. Зажигаю газ под чайником.
Скрип, скрип…
Вода нагревается так долго, что я помимо своей воли начинаю считать эти чертовы скрипы. На пятидесятом не выдерживаю, натягиваю треники, куртку, сую ноги в ботинки и иду во двор.

Так и есть. Подросток в капюшоне и — ну конечно, а чего я ждал? — в наушниках — сидит на детских качельках и покачивается, ногой болтает.
Скрип, скрип, скрип…
— Эй, друг! — говорю я, уверенный, что меня не услышат.
Но меня слышат.
Подросток поднимает голову и — смотрит на меня. Я чувствую, как мороз продирает по коже и как мелкие волоски на моем загривке — атавизм, дикость, привет древним предкам — встают дыбом. Плохой у парня взгляд. Пустой. Мертвый.
Скрииииип…
Снимает наушники.
— Чего? — спрашивает медленно.
Голос сухой, ломкий. Как осенняя веточка.
Стою. Ну а чего. Не бежать же, сломя голову. Не прятаться под кровать. Тем более, что и кровати у меня нет. Диван.
Стучу по карманам. Нахожу пачку. Вытряхиваю сигарету. Закуриваю. Выпускаю дым в черное небо. Говорю:
— Дела какие остались?
Задумывается ненадолго, потом головой мотает:
— Да нет, вроде.
Обожаю эту фразу. Все три варианта в одном.
— А чего тогда тут?
Пожимает плечами.
Скрип, скрип…
— За мной пришел?
Ухмыляется краем рта, но чувствую — нет, не за мной.
Скрииииииип…
Голые щиколотки, голые запястья. Мода эта их дурацкая.
— Мерзнешь? Минус уже сегодня. Хочешь, куртку дам?
— Ты дурак совсем? Я же мертвый…
И правда. Мертвый.
— В дом, может, хочешь? — делаю я очередную попытку.
Опять головой мотает. Что может быть хуже подростка? Только мертвый подросток.
Скриииииип…
Решаюсь:
— Задолбал ты своим скрипом, я уснуть никак не могу. Может, на карусель пересядешь?
— Прости, братан, — в его взгляде сожаление или я галлюцинирую? — не вставляет карусель, пробовал.
Ладно. Что с ним сделаешь, раз не вставляет. Иду домой, нахожу смазку, которой соседской Людке дверь недавно смазывал. Сгоняю парня с сидушки. Сметаю тряпкой говнище всякое с петель. Брызгаю из баллончика — побольше, чтоб прям на века.
Стоит. Смотрит.
Толкаю качель. Тишина.
Киваю: давай, пробуй.
Садится, толкается своим огромным кроссовком — размер сорок пятый, не меньше.
Тишина.
Расплывается в улыбке:
— От души, бро! Сам уже не знал, куда от этого скрипа деваться! Хоть в могилу лезь раньше времени.
— Да было б за что, — говорю. Но мне приятно. Людка не так благодарила, как этот. — Окно — видишь? — горит. Мое. Заходи, если что, чаю выпьем.
— Не пойду. Тебе не понравится, — скалится так, что я верю: не понравится. — И мертвякам не предлагай никогда такое. А сам приходи, я по ночам тут. Поболтаем. Ты норм.

Чай я пить не стал. Спать и так осталось всего ничего.
Улегся на диван. Закрыл глаза. И подумал: надо же, в детстве не довелось обзавестись воображаемым другом, завидовал книжным героям. Дозавидовался.
Надо будет завтра картишки, что ли, с собой захватить. Или нарды. Или шахматы?