Вор Тысячи Ночей #1

В камере сенсорной депривации было темно. Не так темно, как бывает в тёмной комнате, куда нет-нет да залетают частички света с улицы, и глаза могут привыкнуть, начать различать очертания предметов, а абсолютно темно. Про такую темноту иногда говорят «хоть глаз выколи». И правда, если бы я выколол себе глаза, разницы бы не заметил. А ещё здесь не было звуков и запахов. Будто все чувства разом выключили, дёрнув за невидимый рубильник.

Казалось, что я парю в невесомости, будто меня и нет вовсе. Или что я уснул. А может, так оно и было.

Мне рассказывали, что в такой ситуации мозг иногда начинает сам придумывать раздражители и отправлять электрические импульсы к органам чувств, но я совершенно не ожидал почувствовать запах специй! Корица, карри, лаванда... На меня резко обрушился целый букет ароматов, от которого я чуть не задохнулся.

А потом перед глазами замелькала цветная рябь. И цветная круговерть быстро складывалась в картинку, словно в моём мозгу включили телевизор. Следом на меня обрушились и звуки. Спустя несколько минут я стоял среди палаток явно восточного рынка.

— Что происходит? — Я поднял голову к палящему солнцу и начал качать права. — Эй! Я не за это заплатил! Если это какая-то ВиАр-игра, то вырубите её к чёрту!

Ответом мне стал незнакомец в тюрбане, который сбил меня с ног тележкой, гружёной грубо сколоченными ящиками. Я упал на потрескавшуюся от жары землю и хотел было высказать на трёхэтажном русском всё, что я думаю про этого нахала, но тот меня опередил, обдав потоком такой отборной ругани, что слова застряли у меня в горле.

Вскочив на ноги, я понёсся сломя голову подальше от всего этого абсурда, пытаясь понять, где я оказался и, что самое главное, как?!

Далеко убежать у меня не вышло. Дорога, ведущая от рынка куда-то к ближайшим домикам с плоскими крышами была почти пуста. Прямо на моих глазах люди в тюбетейках и халатах входили на территорию рынка и выходили обратно, но, когда я попытался совершить тот же манёвр, то упёрся в невидимую стену.

Это было похоже на компьютерную игру. Я даже мог пытаться бежать, просто я бежал на месте, будто застрявший в текстурах компьютерный болванчик.

И вот тут меня обуял настоящий страх. В следующие двадцать минут я оббежал рынок по кругу, пытаясь выбраться из этого места, но везде встречал глухую невидимую стену. Я был заперт на рынке.

И только схватившись от ужаса за голову, я, наконец, рассмотрел свои руки. Руки тоже были не мои.

Вашу мать! А где моё тело?

Вот теперь я ошалело разглядывал не свои руки. Они были худыми и тонкими, с бледной кожей и неловкими пальцами. За десяток лет на сцене я привык видеть сильные и профессиональные пальцы, способные незаметно снять со зрителя часы и даже галстук. Мои руки умели танцевать, пряча в ладони карты, монетки, поролоновые шарики... А это... Что это вообще?

Я провёл ладонями по лицу. Чужое. Нос с горбинкой, которого раньше не было, под глазом, кажется, фингал. Провёл языком по зубам — во рту не хватало пары зубов.

— Твою ж дивизию.

Голос тоже был не мой. Сиплый, молодой, с каким-то присвистом. Я кашлянул — звук вырвался чужой, каркающий.

Я опустил глаза и посмотрел на свою одежду. На мне была какая-то рвань. Когда-то белая рубаха была серой от пыли и с пятнами, происхождение которых я решил не выяснять. На ногах — чудом держащиеся сандалии. Одна подошва хлопала при ходьбе. Штаны висели клочьями, левая штанина порвана до колена, а из под клочьев ткани выглядывали многочисленные ссадины и ушибы. Похоже, у этого тела был богатый опыт падений с лестниц.

— Хорош, — сказал я вслух. Чужой голос послушно повторил. — Прямо мажор.

Рынок гудел где-то за спиной. Оттуда пахло жареным мясом, потом и верблюжьей мочой. Букет ещё тот. Но от запаха мяса, несмотря на вонь, засосало под ложечкой. Похоже, я был чертовски голоден.

Я похлопал себя по коленям, бёдрам, осматривая, цел ли я вообще. В кармане что-то хрустнуло. Запустив туда руку, я достал потертый кисет. Внутри оказалось три небольших сухарика, вроде съедобных на вид. Достав один, я убрал кисет в карман и принялся грызть находку. Стало вдруг так обидно! Тут шаурмой на всю округу несёт, а я жру засохший хлеб!

В очередной раз отломав зубами кусок сухарика, я чуть было не поперхнулся, когда услышал голос, прошептавший мне прямо в ухо:

— Ты никогда отсюда не выберешься...

Я вскочил, будто ошпаренный и стал озираться, но рядом со мной не было ни души.

Глюков мне ещё не хватало!

Впрочем, голос не повторялся и, успокоившись, я дожевал сухарик и полез в кисет за вторым, но кисет был пуст. Выпали, что ли? Похлопал себя по карманам, но там тоже было пусто. Сунул руку в карман глубже, вдруг там второй слой, вдруг...

Пальцы нащупали что-то тёплое.

И это что-то дёрнулось.

Я отдёрнул руку быстрее, чем от зубов голодного крокодила. Из дыры в моих штанах торчала морда. Маленькая, пушистая, с чёрными глазами-бусинами и наглым выражением.

Я смотрел на морду. Морда смотрела на меня и жевала. Потом, проглотив, облизнулась и вдруг сказала на чистом русском:

— Вкусные, кстати.

В этот момент я заорал благим матом, начал прыгать и пытаться стряхнуть с себя тварь. Бил ладонями по карманам.

— Ай! — Пропищало где-то в одежде. — Не дерись, придурок!

— Ты кто, нахрен, такой?! — Орал я, будто в припадке.

Морда выползла наружу, вытаскивая за собой и шарообразное тельце, которое, перебирая когтистыми лапками, довольно шустро забралось мне на плечо.

— Зови меня Кешью ибн-Фундук аль-Джаиб, Гроза Пустынь, Властелин Луковых Колец и Кошмар Карманов!

Зверёк был совсем не страшный, даже, скорее, забавный, и чем-то походил на хомяка, поэтому я выдохнул и скосился на своё плечо. Властелин луковых колец, тем временем, закончив представляться, отвесил церемониальный поклон. Я, конечно, работал раньше с животными: хомяками, кроликами, голубями... Но такое видел впервые, поэтому реакция психики оказалась... неожиданной.

— Кошмар Карманов — это имя и фамилия что ли? — Я вдруг хихикнул.

Существо замерло в полупоклоне и распахнуло и без того большие глаза, уставившись прямо мне в лицо.

— Ты дурак, что ли? — Пропищало оно. — Нет, ну как есть дурак! Я Кешью ибн-Фундук аль...

Он снова начал представляться, явно собираясь отвесить очередной поклон, но я его перебил.

— Хорошо-хорошо, я понял! — Поморщился я. — Ты появился из моего кармана, сожрал мою единственную еду, а теперь что? Чего ты от меня хочешь?

— Я появился не из кармана! — Его возмущению не было предела. — Я появился из твоей души!

Вот тут распахнул глаза уже я.

— Чего-о-о?!

— Того-о-о! — Передразнил он меня, в точности копируя мою интонацию. — Я тут, чтобы тебе помочь!

— И чем же ты можешь мне помочь? — Мои эмоции сменяли друг друга, будто шторм, и теперь я смотрел на него с явным скепсисом. — Сможешь вернуть меня в моё родное тело?

— Нет, — он вздохнул и уселся на моё плечо, свесив лапки, — этого точно не смогу. Зато... Зато вот ты знаешь, как преодолеть невидимый барьер? Знаешь? Не зна-а-аешь!

— Будто ты знаешь. — Хмыкнул я.

— А вот и знаю! — Зверёк снова подорвался на задние лапки и начал активно жестикулировать передними. — А будешь хмыкать на меня, я тебе не скажу!

Он сложил лапки на груди и демонстративно отвернулся.

Это выглядело очень забавно, и я невольно улыбнулся.

— Ну, хорошо, — сдался я, понимая, что это мой единственный, пусть и призрачный шанс понять, что происходит. — расскажи мне, пожалуйста, гроза кошмаров и карман пустыни, как мне выбраться отсюда?

Его глазищи снова вспыхнули гневом.

— Гроза Пустынь и Кошмар Карманов! — Заверещал он, но я снова его перебил, улыбаясь.

— Да понял я, понял.

Кешью недоверчиво посмотрел на меня, а потом тоненько вздохнул и с совершенно серьёзным выражением мордочки выдал:

— Тебе нужно украсть для меня шаурму.

Воцарилась тишина. Рынок вокруг, конечно, продолжал бурлить и шуметь, но вот между мной и зверьком будто натянулась невидимая струна. Я сидел, прислонившись к камням и пытался понять, шутит он или нет.

— Ты сейчас серьёзно? — Наконец выдавил я из себя.

Зверёк замешкался на секунду, а потом вдруг затараторил.

— Ну... Может, не шаурму. Или не для меня. Но да! Тебе нужно что-нибудь украсть!

— Подожди-подожди, — я выставил ладонь, останавливая его словесный поток. — Ты хочешь сказать, что для того, чтобы выбраться отсюда, я должен... украсть?

— Я вообще-то так и сказал! — Кешью посмотрел на меня исподлобья, словно на дурачка какого. — Ты теперь вор. Надо соответствовать.

— Но я не вор.

— А кто? — хомяк склонил голову набок.

— Я фокусник. — Я произнёс это слово так, будто оно могло защитить меня от реальности. — Иллюзионист. Я двадцать лет учился делать так, чтобы зритель видел то, чего нет. Чтобы верил в чудо. А воровство... — я сглотнул. — Это грязь.

Кешью моргнул. Потом ещё раз.

— А какая разница? — спросил он простодушно. — Ты же берёшь чужое.

— Разница есть! — Я даже привстал от возбуждения. — Когда я на сцене снимаю часы со зрителя — я тут же возвращаю их. Я показываю: смотрите, это был трюк, всё честно. Зритель смеётся, хлопает, он в восторге. А если бы я просто забрал эти часы и ушёл — я бы был вором. Понимаешь? Это же этика! Это...

Я запнулся. Потому что Кешью смотрел на меня с выражением, которое бывает у детей, когда им объясняют, почему нельзя есть песок.

— Ты смешной, — сказал он наконец. — Там, откуда ты пришёл, у тебя были одни правила. А здесь — другие. Здесь, если не украдёшь, просто сдохнешь. — Он пожал плечиками. — Хочешь быть честным трупиком — будь.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это нечестно.

— Что именно? — Кешью явно заинтересовался.

— Всё! — Я обвёл рукой рынок, небо, себя. — Я не просил сюда попадать. Я не просил это тело. Я не просил, чтобы меня запирали в этом... в этом... — я задохнулся от злости.

— Тихо-тихо, — Кешью потрепал меня лапкой за мочку уха. — Дыши. А то посинеешь.

Я отпихнул его лапку. Он тут же засунул её обратно, в смысле — снова схватился за мочку уха, будто ничего не случилось.

— Слушай, — сказал он примирительно. — Я понимаю, ты расстроен. У тебя был план на жизнь, а тут всё сломалось. Но давай так: ты же фокусник, да? Ты умеешь делать вид, что берёшь, но не берёшь?

Я кивнул.

— Так сделай вид. — Кешью развёл лапками. — Укради, но так, чтобы самому себе доказать, что ты не вор. Типа... — он задумался, почесал пузо. — Типа, укради и сразу верни? Или укради у того, кто сам украл? Или...

Он замолчал, потому что я смотрел на него в упор.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне заниматься самообманом?

— А ты не занимался? — Кешью вдруг стал серьёзным. — Ты же говорил — на сцене ты делаешь вид. Обманываешь зрителей. Они платят тебе за то, чтобы ты их обманывал. Чем это отличается от того, что я предлагаю? Только тем, что здесь обманывать придётся себя?

Я хотел возразить. У меня было сто аргументов. Тысяча. Целая философская система, доказывающая, что сценическая иллюзия — это искусство, а воровство — преступление.

Но слова застряли где-то в горле. Потому что, по сути, он был прав. Я всю жизнь обманывал людей. Брал у них часы, кошельки, галстуки — и возвращал под аплодисменты. А теперь мир просто убрал часть "возвращал", оставив только "брал".

— Вот видишь, — Кешью удовлетворённо кивнул. — Доходит. А теперь давай, вставай. А то вон оттуда такие запахи, такие запахи, — он ткнул лапкой куда-то в толпу, — а я такой голодный! Идём, я научу тебя настоящему делу.

Я не двинулся с места.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что... — я сглотнул. — Если я украду — я перестану быть собой.

Кешью вздохнул. Спрыгнул с плеча, подбежал к моей руке, забрался на ладонь и посмотрел мне прямо в глаза.

— Слушай сюда, — сказал он тихо, но очень чётко. — Ты уже не тот, кем был. Если ничего не сделаешь, то твоя жизнь кончится в вонючей подворотне. — Он ткнул меня лапкой в нос. — Но если сдохнешь — мне тоже крышка. Так что давай, шевели булками.

Я смотрел на эту пушистую наглую морду, которая только что сожрала мои сухари, обозвала дураком и теперь предлагала мне стать вором, чтобы выжить.

Я вздохнул и неохотно поднялся. А потом побрёл к лотку с едой. Жрать хотелось так, что даже думать ни о чём, кроме еды, не мог. Ещё через минуту я понял, что поесть в ближайшее время не удастся. Еда у рыночного лоточника была свежеприготовленной. В смысле горячей. Украсть незаметно я её не смог бы, скорее всего, даже будучи в своём старом теле.

Кешью сидел на плече, нетерпеливо перебирая лапками и что-то бормоча про голодный обморок.

— Вон тот толстый, в синем халате. — шепнул он, ткнув куда-то в сторону. — Видишь? У него кошель аж оттопыривается!

Я проследил за его взглядом. Толстяк двигался сквозь толпу, как баржа по реке — медленно, важно, расталкивая людей пузом. К поясу шёлковым шнуром был привязан кисет из тёмной кожи с тиснением. И судя по тому, как звенел мешочек, раскачиваясь от каждого шага здоровяка, там явно не сухари лежали.

И узел.

Боже, какой узел.

Я развязывал такие одной рукой, когда показывал фокус с верёвками. Когда мне было двенадцать, я тренировался на шнурках от ботинок, пока пальцы не начинали кровоточить. Да что там! Я снимал часы с губернатора, не глядя, и этот узел в подмётки не годился той застёжке!

— Я не могу, — сказал я.

— Уже слышал, — отмахнулся Кешью. — Давай, шевели ластами. Он сейчас за угол свернёт, и всё.

Толстяк действительно приближался к повороту, за которым начинался узкий проход между палатками. Там было тесно, темно и воняло рыбой. Идеальное место.

— Это не я, — пробормотал я. — Это не мои руки.

— Сделай так, чтобы стали твоими! Я на подстраховке. Если что, буду орать. — Хомяк спрыгнул с плеча и затерялся в толпе.

Я хотел спросить, что именно он будет орать, но Кешью уже исчез.

Толстяк свернул в проход. Я выдохнул и шагнул следом.

В проходе было тесно. С одной стороны — мешки с чем-то вонючим, с другой — деревянная стена палатки. Толстяк пёр прямо посередине, и мне пришлось протискиваться мимо, чуть ли не задевая его плечом.

И в этот момент моя правая рука сделала то, что делала тысячу раз до этого. Пальцы скользнули к поясу. Коснулись кисета. Нащупали узел. Вот только руки не слушались. Они дрожали. Они не чувствовали шнура так, как чувствовали бы мои руки. Они были чужими и глупыми.

— Давай, — шепнул я себе. — Просто узел. Обычный узел.

Я потянул слишком сильно. Шнур поддался, кисет скользнул в ладонь, но человек-баржа почувствовал рывок и слишком резко для его комплекции обернулся. Наши глаза встретились. Он опустил взгляд на мою руку, держащую кисет, и заорал.

— Держи вора!

Сначала я не поверил, что меня поймали с поличным на краже. Казалось, это просто дурной сон.

— Беги, дурак! — заверещало где-то под ногами.

Этот писк вывел меня из оцепенения, и я сорвался с места.

Толстые, как сардельки, пальцы вцепились в остатки моей рубахи. Я рванулся вперёд изо всех сил, ткань треснула, и я вырвался из захвата, оставив в руке здоровяка только клочок грязной материи.

Я обернулся на бегу — толстяк стоял, тяжело дыша, и с недоумением разглядывал эту тряпку. Бежать за мной он даже не пытался. Его неповоротливая туша была не создана для погони.

Кешью нёсся рядом, перебирая лапками с такой скоростью, что казался пушистым шариком на колёсиках, и выполнял обещанное. В смысле истерично орал.

— Беги!!!

— Я бегу! — заорал я в ответ.

— Быстрее!

— Я стараюсь!

Я влетел в толпу, распихивая людей, не разбирая дороги. Плечом снёс чью-то корзину с финиками — мне вслед полетела отборная ругань. Перепрыгнул через товар, разложенный прямо на земле. Подошва хлопала, бежать было неудобно, но я бежал.

Я завертел головой, пытаясь сориентироваться, и в этот момент снова оглянулся назад.

В десятке метров от меня, рассекая толпу, как нож масло, нёсся вооружённый стражник! И, кажется, судить воришку собирались сразу на месте! С незамедлительным исполнением приговора!

Память предательски подбросила мне обрывки воспоминаний про средневековый восток. Про законы шариата. Ворам отрубали руки. Правую. Левую. Обе. Смотря сколько раз украл.

— Нет! — заорал я вслух. — Нет, только не это!

— Левее! — заверещал Кешью.

Я свернул влево, влетел в проход между палатками, проскочил мимо каких-то ящиков, перепрыгнул через собаку и снова вылетел на открытое место.

А потом ладони легли на невидимую преграду. За ней — пустырь, какие-то домики и свобода. Но я не мог туда попасть.

— Ну давай! — заорал я в пустоту. — Откройся!

Пустота молчала. А сзади слышались шаги. Я обернулся.

Стражник был в десяти метрах. Он не знал, что я не могу убежать, для него преграды ведь не существовало. Но он видел, что я остановился, поэтому интерпретировал это по-своему.

— Выдохся, крысёныш? — спросил он на языке, который я вдруг стал понимать. Наверное, тело воришки знало местный говор, и мозг подсунул перевод.

Я прижался спиной к невидимой стене. По позвоночнику побежали мурашки.

— Слушай, — затараторил я, выставляя ладони вперёд. — Давай поговорим! Я всё объясню! Это не я! То есть я, но не совсем я! Понимаешь, я вообще не отсюда!

В руке стражника блеснул ятаган.

— Руку, — сказал он буднично. — Правую. По закону.

У меня подкосились ноги.

— Какую руку?! — заорал я. — За один кошель?! Там же немного! Я верну! Я всё верну!

Стражник покачал головой.

— Закон есть закон. Ты украл — ты ответил. — Он перехватил ятаган поудобнее. — Не бойся. Я быстро.

— Да пошёл ты со своей быстротой!

Я вжался в невидимую стену так сильно, что, кажется, пытался продавить её спиной. Глаза заметались по сторонам в поисках выхода. Вокруг собралась толпа зевак, и люди смотрели на нас с любопытством. Но никто не вмешивался.

— Кешью! — заорал я в отчаянии. — Кешью! Ты же обещал помочь!

Стражник занёс ятаган.

— Прощайся с рукой, — сказал он.

И в этот момент что-то маленькое, пушистое и очень быстрое метнулось откуда-то сбоку, взлетело по штанине стражника, мелькнуло на поясе, и...

— Ай! — пискнул стражник тоненьким голоском.

Ятаган со звоном упал на камни. Стражник схватился двумя руками за причинное место и согнулся пополам.

— Беги! — заорал Кешью, скатываясь с его штанины обратно на землю. — Я сделал кусь!

Я не стал ждать, пока страж очухается, и рванул обратно в толпу, перепрыгнул через корзину, проскользнул между двумя торговцами, нырнул под тележку, вынырнул, снова побежал.

— Сюда! — кричал Кешью, мелькая пушистым комком где-то впереди.

Я бежал за ним, а в голове стучало только одно:

Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать!!!

Мы влетели в какой-то проход, потом ещё один, потом Кешью резко свернул в щель между двумя огромными тюками, и я, падая на четвереньки, полез за ним.

Щель была узкая, тёмная и воняла гнилой соломой. Я прополз несколько метров, царапая локти и колени, и вдруг провалился в пустоту, кубарем покатившись куда-то вниз. Потом больно ударился плечом, ещё раз, ещё, и наконец замер, лёжа на чём-то мягком и трухлявом.

Надо мной нависла темнота.

— Со мной всё в порядке! — раздался писк откуда-то сбоку.

— Спасибо, что поинтересовался обо мне. — Хрипло съехидничал я.

— Понятия не имею, где мы, — жизнерадостно ответил хомяк, проигнорировав мой сарказм, — но стражников тут нет. А это уже победа.

Я закрыл глаза.

Где-то капала вода. Рядом сопел хомяк, который только что спас мне жизнь, укусив стражника за яйца.

И я согнулся пополам в приступе неконтролируемого хохота.

Я ржал, как конь, и не мог остановиться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с пылью и потом, а я всё ржал и ржал, лёжа в этой вонючей дыре, прижимая к груди украденный кисет, который чуть не стоил мне руки.

Было темно и тепло, поэтому, успокоившись, я сам не заметил, как провалился в сон.