Ворон Лжедмитрия III

Шёл третий день моей личной смуты.

Не той, что клокотала за стенами Кремля, а той, что бушевала внутри, в черепной коробке, доставшейся мне от мальчика с перерезанным горлом. Воронье гнездо из стальных балок и неонового света, намертво встроенное в извилины средневекового мозга. Иногда я просыпался от гула метро, которого здесь не было и не могло быть. Иногда тень от факела на сводах складывалась в знакомую рекламную надпись. Призраки. Фантомные боли ампутированной реальности.

Но сейчас не было места ни боли, ни призракам.

Только тронный зал. Гигантский, ледяной, пропитанный запахом воска, ладана и застарелой лжи. И он — Василий Шуйский, царь всея Руси, сидящий на троне моих отцов.

Мой трон.

Я вошёл без церемоний. Без оглашения. Просто откинул тяжёлый, в кованых петлях полог и шагнул внутрь. Мои сапоги — добротные, без позолоты, — отдавались по каменным плитам негромкими, чёткими ударами. Эхо ловило этот ритм и разносило по углам, где прятались тени.

Он поднял голову. Василий IV. Лицо, исполосованное морщинами тревоги и вечного расчёта. Глаза, привыкшие выискивать слабину, теперь налились сначала недоумением, потом — щенячьим, быстрым испугом. Он узнал. Не царевича. Не призрак. Он узнал Ворона.

Я не стал подходить близко. Остановился в десяти шагах от возвышения. Вздохнул. Воздух был густым, как бульон из интриг.

— Встань, — сказал я. Голос не повысил. Не вкладывал в него ни угрозы, ни гнева. Просто констатация. Приказ, данный самому себе вслух. Как если бы я говорил: «пора зажечь свет» или «дождь начинается».

Шуйский замер. Его пальцы, костлявые и бледные, вцепились в резные звериные головы на подлокотниках трона. Суставы побелели. В глазах замигал короткий, яростный огонёк — привычка власти, последняя попытка сопротивления. Он был царём. Его благословили, венчали, ему присягали…

Я просто смотрел. Не моргая. Я смотрел туда, где за слоями парчи, страха и амбиций билось маленькое, перетрусившее сердце карточного шулера, который пошёл ва-банк и проиграл. Смотрел — и ждал.

И он… сломался.

Не сразу. Сперва губы задрожали. Потом плечи ссутулились под тяжестью моего взгляда, будто на них насыпали мешок мокрого песка. Он оторвал ладони от дерева, медленно, с болезненным скрипом суставов поднялся. На мгновение пошатнулся — то ли от головокружения, то ли от стыда. Потом, не глядя на меня, спустился с возвышения. Отошёл в сторону. Остановился с боку и сложил руки. Голова была опущена, но я видел — челюсть его сжата так, что, кажется, треснут зубы.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже факелы, казалось, перестали потрескивать.

Я пошёл дальше. По той самой красной дорожке, по которой когда-то шагал Иван Грозный. Шаг. Ещё шаг. Ритм всё тот же — холодный, неумолимый, как тиканье невидимых часов, отсчитывающих последние секунды его правления. Я чувствовал на себе его взгляд — жгучий, полный ненависти и животного ужаса. Чувствовал взгляды немногих оставленных им стражников у колонн. Они замерли, не зная, что делать. Приказов не было. Значит, нужно молчать. Значит, так надо.

Я прошёл мимо Шуйского. Не ускоряясь, не замедляясь. Он был уже не царь, а деталь интерьера. Старая, потрёпанная мебель, которую отодвинули в сторону, чтобы освободить место для новой.

И тут он склонил голову. Не поклон. Не реверанс. Именно что склонил. Резко, отрывисто, будто шею дёрнула невидимая петля. Признание. Капитуляция.

Я кинул на него взгляд. Один. Быстрый, как взмах бритвы. В нём не было ни торжества, ни презрения. Была лишь констатация факта: «Ты понял. Молодец».

И прошёл к трону.

Он стоял. Чёрный, дубовый, резной, с высоко вздымающейся спинкой, увенчанной двуглавым зверем с раскрытыми пастями. Каменный зверь. Тот самый, в пасти которого сгорело столько душ.

Я не просто сел.

Я развернулся и ввалился в царское ложе, как в кресло после долгого дня. Одна нога закинулась на другую. Локоть лег на подлокотник. Подбородок упёрся в кулак.

И в этот момент с карниза высокого узкого окна, откуда его никто не видел, сорвалась чёрная молния. Грай. Он с тихим шелестом крыльев, похожим на разворачиваемый пергамент, пролетел над головами, описал дугу и опустился на высокую спинку трона, прямо над моей головой. Его когти впились в тёмное дерево. Он распушился, став вдвое больше, чёрное перо щетинилось, агатовый глаз, горящий изнутри немым огнём, уставился на Шуйского. И ощерился. Не раскрыл клюв — нет. Он именно что ощерился, вся его птичья стать выразила одно: «Шагни. Просто шагни. Попробуй».

Шуйский не шагнул. Он, кажется, перестал дышать.

И вот тогда, из этой позы полулёжа, с вороном-грифом над головой, я наконец заговорил. Негромко. Словно размышляя вслух:

— Год и семь месяцев, Василий Иванович.

Голос мой звучал плоско, без эмоций, как голос бухгалтера, зачитывающего отчёт об убытках.

— Ровно столько продержишься. До июля. Потом тебя снимут. Как засохшую коросту с больного тела. Посадят в темницу. Потом — в монастырь. Потом… ну, ты знаешь, что потом. Польский плен. Унижение. Смерть в чужой земле. Без царских почестей. Без могилы, которую помнят.

Я видел, как по его лицу побежали судороги. Он пытался что-то сказать. Выдавил из себя хрип:

— Ты… ты не можешь знать…

— Я знаю, — перебил я его. Легко. Без усилия. — Потому что уже подвел к этой черте двоих. Одного — на костёр. Другого — на саблю. Ты будешь третьим. Не потому, что я так хочу. Потому что ты — логичная ошибка системы. И система тебя отторгнет. Мне остаётся лишь… подсказать ей, где искать.

Я дал ему переварить. Пусть страх поработает. Пусть ледяные цифры будущего проникнут в кости.

— Мне нужен ты, — продолжил я, уже сменив тон. С деловой, почти дружеской отстранённостью. — Пока. Как ширма. Как громоотвод для боярского гнева и народного голода. Ты будешь сидеть здесь, — я кивнул на пустое место рядом с троном, где он только что стоял, — и кивать. А я буду говорить тебе, что кивать. Ты будешь подписывать указы. Я буду писать их. Ты будешь носить корону. Я буду нести ответственность. Понятно?

Он сглотнул. Кивнул. Непроизвольно. Его горло работало, как у рыбы на воздухе.

— Я… я могу служить… — начал он, и голос его был жидким, пресным, как вода после плохой водки. — У меня есть связи… информация… Я знаю всех, кто против…

— Тихо, — сказал я. Одно слово. И он заткнулся, будто мне в горло. — Ты ничего не знаешь, Василий. Ты — пустая посудина, в которую сейчас нальют новое вино. Горькое. И пить его будешь до дна. Без возражений.

В этот момент боковая дверь за колоннадой скрипнула. Вошёл Щелк. Мой монах-информатор, тень в этой кровавой сказке. Он был в поношенной рясе, лицо — жёлтое, испитое, но глаза горели холодным, цепким умом. Он видел Шуйского, склонившегося, видел меня на троне, видел Грая — и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто приблизился, сделал неглубокий, но отчётливый поклон в мою сторону, игнорируя «царя», и замер в ожидании.

Я позволил себе улыбнуться. Не доброй улыбкой. Так, уголок рта дрогнул на миллиметр.

— Видишь, Василий? Вот он — моя сеть. Мои уши в стенах твоего же Кремля. Мои глаза в каждой твоей спальне. Тебе не нужно ничего предлагать. Тебе нужно только слушаться. И дышать. Пока я разрешаю.

Я повернулся к Щелку, но говорил всё ещё для Шуйского:

— Докладывай.

Щелк кивнул, его голос был сухим и быстрым, как стук счётов:

— Народ, хозяин. Говорят. После той истории с птицей… после того, как Урусов срубил того… они шепчутся. Ищут того, кто стоит за смертями самозванцев. Кто направляет саблю палача. Называют «Вороном». Тёмным ангелом. Провидцем, карающим лжецов. В окраинных слободах уже начали… — он сделал крошечную паузу, — …рисовать твой знак. На заборах. На воротах. Воронье перо, обвитое молнией. Первые ростки культа.

Я слушал, глядя поверх его головы на пламя факела. Внутри что-то ёкнуло. Не гордость. Нет. Признание неизбежного. Логичный побочный эффект. Людям в хаосе нужна точка сборки. Даже если это точка — чёрная птица на плече невидимого кукловода.

— Культ, — повторил я за ним, и слово это повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. — Хорошо. Пусть растёт. Но тихо. Без фанатизма. Мы — не святые. Мы — приговор.

Я перевёл взгляд на Шуйского. Он стоял, и в его глазах читалось теперь не только унижение. Был расчёт. Быстрое, грызущее понимание: этот человек на троне — не просто интриган. Он — сила природы. Предвестник. И против него нет приёмов.

— Всё, Василий, — сказал я, устало махнув рукой. — Можешь идти. Помни: год и семь месяцев. Каждый день отсчитывай. И старайся не укорачивать срок. Для этого — слушайся.

Он поклонился. Глубоко, до пояса. Не как царь — как слуга. Развернулся и, не глядя по сторонам, зашаркал к выходу, постарев на десять лет за десять минут.

Дверь закрылась.

В зале остались я, Грай, Щелк и незримое присутствие Андрюши за дверью — моя каменная стена.

Я вздохнул, снова взглянул на пламя.

— Культ, — пробормотал я себе под нос. — Чёрт возьми. Из неонового решателя судеб — в средневековые пророки. Карьера, блин!

Грай на спинке трона каркнул, один раз, коротко и звонко. Словно говорил: «А что? Летим дальше!».

Я закрыл глаза. Внутри, под слоями льда и расчёта, что-то дёрнулось. Что-то живое. Что-то, что помнило запах бензина и звук метро. Что-то, что спрашивало: «Дим, а ты в курсе, где мы сидим?».

Я открыл глаза.

Да знал я ответ. Да-да, сидим на троне. В самом сердце Каменного Зверя.

И игра только началась.

…а я уже устал.

Вздохнув, я обвел взглядом еще раз зал. Пламя факела отражалось в зрачках Щелка, дрожало в них, как в двух тёмных лужицах. Тишина после ухода Шуйского была иной — густой, содержательной, как воздух перед грозой. Грай на спинке трона тихо щёлкнул клювом, поправляя перо на груди.

— Культ, — повторил я уже не для Шуйского, а для самого себя, растягивая слово, пробуя его на вкус, как странное местное вино. — Тёмный ангел. Карающий меч. Интересная… эволюция. От «советника» до «провидца».

Щелк стоял, не шелохнувшись, но в его позе читалась готовность. Он был инструментом, и гордился этим.

— Людям подавай чудеса, господин, — его голос был без эмоций, как отчёт бухгалтера о погроме. — Особенно когда вокруг мор, голод и сабля в зародыше. Им нужна рука, что карает сильных. Даже если эта рука — коготь. Особенно если коготь.

— Управляемый страх, — кивнул я, откидываясь на спинку трона. Дерево было холодным, твёрдым, чужим. Как кресло в чужом кабинете. — Страх перед незримым судьёй, который видит грехи бояр и царей. Который может найти и тебя, простолюдина, если соврёшь соседу про последнюю краюху. Это… мощно.

«Мощно», — эхом отозвалось в моей голове уже другим голосом. Голосом с семинара по манипуляции массовым сознанием. Голосом из жизни, где я был не Вороном, а тем, кто считал дни до человеческого отчаяния. Разница лишь в инструментах. Там — глобальные сети и информация с жучками и камерами. Здесь — слухи, знаки на заборах и птица на плече.

— Риски, — сказал я вслух, возвращаясь в каменный зал. — Первый риск — контроль. Огонь легко разжечь, но трудно удержать в очаге. Сегодня они молятся тёмному ангелу за казнь вора-воеводы. Завтра потребуют, чтобы ангел сжёг соседку-ведьму. Послезавтра решат, что ангел слишком долго терпит бояр, и пойдут резать их сами. Фанатизм — цепная реакция. Её нельзя направлять, можно только предвосхищать и структурировать.

Щелк медленно кивнул, наверное, не поняв и половины слов, его худое лицо стало ещё суровее.

— Так и есть. В Пскове уже кричат: «Ворон, яви лик! Покажи, кого следующего на плаху!». Ждут знака. Как искры в сухую солому.

— Второй риск, — продолжал я, поднимая палец, — легитимность. Шуйский — законный царь. Пусть слабый, пусть неудачный, но венчанный. Я — тень. Призрак. Слишком явное возвышение культа вокруг меня подрежет под корень и так шаткую веру в саму идею царской власти. Зачем царь, если есть высший судья? Это путь к анархии. А нам нужен порядок. Холодный, железный, но порядок.

— Царь-маска, — тихо сказал Щелк, и в его глазах блеснуло понимание. — Шуйский — личина. Ты — то, что под ней. Народ может верить в карающую руку, но платить налоги и кланяться должен лицу.

— Именно, — я почувствовал лёгкое, холодное удовлетворение. Работать с умными людьми — наслаждение. — Культ должен быть… эзотерическим. Подпольным. Не для площадей и всенародных молений. Для шёпота в темноте. Для знака, нарисованного углём на воротах взяточника. Для истории, рассказанной убогой старухой у печки: «А видели, как ворон пролетел над усадьбой воеводы? Наутро того конь захромал…». Не явная сила. Призрачная. Неуловимая.

Я встал с трона, прошелся по ковру. Грай, не слетая, повернул голову на 180 градусов, следя за мной своим бездонным взглядом.

— Третий риск — я сам, — сказал я, остановившись у высокого окна, за которым темнело московское небо. Там, в этой темноте, бродили те, кто уже начал рисовать моё перо. — Культ создаёт ожидания. От провидца ждут пророчеств. От карающей силы — казней. Если я не буду… поставлять чудеса, разочарование обернётся против меня. Если буду, то стану заложником собственного мифа. Нужен баланс. Точечные, точные «знамения». Не чудеса, а… совпадения, которые можно трактовать как чудо.

Я обернулся к Щелку.

— Вот что нужно делать. Во-первых, собрать. Найти «праведников» — обиженных боярами, но уважаемых в народе. Незаметно помочь им. Пусть народная молва связывает их удачу с «благосклонностью Ворона». Создаём положительные якоря. Не только страх, но и надежда.

Щелк активно закивал, уже хмурясь, ведь пытался все запомнить.

— Во-вторых, контролируемый огонь. Если уж требуют казни — пусть это будет тот, кто нам и так помеха. Но казнь должна приходить «естественным» путём: сердечный приступ, пьяная драка, несчастный случай на охоте. Сабли и яды — удел людей. Ворон действует тоньше.

Я глубоко вздохнул, подняв взгляд к потолку. Нужно было ничего не упустить.

— В-третьих, легенды. Не о моей силе, а о… принципах. «Ворон карает за ложь под присягой». «Ворон забирает детей у тех, кто обижает сирот». Создаём не образ мстительного божества, а свод неписаных, но страшных законов. Чтобы сам народ начал следить за их исполнением, боясь нашего вмешательства.

Щелк слушал, затаив дыхание. Его пальцы непроизвольно двигались, будто записывали невидимые тезисы в воздухе.

— Это… тонкая работа. Нужны люди. Глаза и языки.

— У тебя они есть, — я вернулся к трону, но не сел. Стоял рядом, положив ладонь на резную голову зверя на подлокотнике. — Используй свою сеть. Но осторожно. Пусть распространители легенд будут… невольными. Пьяный монах, бредящий видением. Старуха, которой «привиделось». Ребёнок, нашедший странное перо. Истину должны знать только мы с тобой. И Андрюша.

За дверью, как бы в ответ, послышался низкий, одобрительный хрип. Моя каменная гора всё слышала.

— А если… — Щелк заколебался, что для него было редкостью. — Если сам народ захочет большего? Если начнут искать того, кто стоит за Вороном? Если захотят… лицезреть?

Я взглянул на Грая. Тот медленно моргнул, прикрыв на мгновение плёнкой свой агатовый глаз.

— Тогда мы дадим им лик, — сказал я тихо. — Но не мой. Пусть это будет… маска. Тень в капюшоне. Фигура на расстоянии. Миф должен оставаться мифом. Реальная сила должна оставаться невидимой. Как радиация. Её не видно, но все знают, что она убивает.

Я почувствовал странную усталость. Не физическую. Усталость режиссёра, который только что набросал сценарий грандиозного, опасного спектакля. Спектакля, где актёры будут верить в декорации, а суфлёром станет чёрная птица.

— Иди, Щелк, — кивнул я. — Начинай сеять. Но помни: мы сеем не веру. Мы сеем… управляемую паранойю. Инструмент, а не религию. Ошибёшься — и нас сожрут те же монстры, которых мы создадим.

Он поклонился, низко, с истинным, но не рабским, уважением, и бесшумно растворился в тени колоннады, как тень от облака, пробежавшего над луной.

Я остался один. Вернее, не совсем. Со мной был Грай, давящий своим безмолвным присутствием, и призрак моей прошлой жизни, тихо смеявшийся в уголке сознания: «Ну что, решатель судеб? Переквалифицировался в богостроители?».

Я подошёл к окну, распахнул тяжёлый ставень. Ночь хлынула внутрь, холодная, пахнущая дымом и снегом. Где-то там, в этом море тёмных кровель и плетущихся заборов, уже росло моё второе «я». Мифическое. Устрашающее.

«Избежать рисков?» — подумал я, глядя на первые звёзды, проступавшие в разрывах туч. — «Нельзя. Можно только ими управлять. Как укротитель управляет тигром. Одно неверное движение — и он тебе горло перервёт».

Грай слетел с трона и опустился мне на плечо. Тяжело, уверенно, по-хозяйски.

— Кар-р, — сказал он тихо, прямо в ухо.

— Знаю, дружище, — прошептал я в ответ, гладя его твёрдый, гладкий клюв. — Знаю. Летим дальше. Но осторожно. Очень осторожно.

И мы стояли так у окна. Начало было положено. Оставалось лишь следить, чтобы огонь, который мы разожгли, сжёг врагов, а не нас самих.

Первый шаг в построении культа был сделан. Холодный, расчётливый и смертельно опасный.

Как и всё в этой новой, старой жизни.