Ворон Лжедмитрия IV

— Хозяин, — голос был скрипом заржавевшей двери в подземелье.

Воздух в моей каменной берлоге был густым, как бульон после недельной варки. Он вобрал в себя запахи: воска от свечей, старой бумаги, сушеной полыни, что я развесил по углам от дурных снов, и — слабый, едва уловимый — запах гари.

— Говори, — я отпил глоток воды, ощущая, как холод растекается внутри, гася тлеющие угли ярости, оставшиеся после площади, после низложения Шуйского.

Я сидел, откинувшись в кресле, и пальцами водил по холодному серебру кубка. Внутри — не вино. Простая ключевая вода. Мозг должен быть чистым. Особенно сейчас, когда все карты легли на стол, но игроки за соседними столами еще не знали, что игра уже сменилась.

Щелк сделал шаг вперед, но остался в полусумраке, будто даже теперь, наедине, ему нужна была дистанция.

— Москва… дышит. Но дыхание прерывистое. Как у зверя, который очнулся после удара, но ещё не понял, сломан ли у него хребет.

Он начал с реконструкции. После пожара на площади и последовавшего за ним переворота (который я и устроил), город замер в оцепенении. Но ненадолго. Уже на второй день по моему приказу из царских, а теперь — наших, закромов пошли обозы с зерном. Не щедрая раздача. Четкая, дозированная выдача по спискам: сначала тем, чьи лавки сгорели, потом — самым бедным слободам. Хлеб был чёрствым, зерно — с запахом затхлости. Но это была еда. И она шла от новой власти. От Ворона. Это был первый, материальный шов на ране страха.

— Бояре? — спросил я, не глядя на него, уставившись на язычок пламени в лампе.

— Сопротивляются, — ответил Щелк, и в его голосе впервые зазвучал оттенок чего-то, похожего на… профессиональное любопытство. — Но по-разному. Одни открыто. Князь Лыков, к примеру, отказался следовать новому порядку. Заколотил ворота своей усадьбы, выставил свою же дворню с рогатинами. Кричит, что не будет служить «ворогу и сатанину».

Я почувствовал, как уголки губ сами собой потянулись вверх. Не в улыбку. В тот самый оскал, что видел на мне Щелк.

— И что? Народ у его ворот уже собирается с вилами и факелами?

— Нет, — сухо ответил Щелк. — Народ у его ворот стоит в очереди за казённым хлебом, который мы раздаём как раз на площади напротив его палат. И смотрит на его запертые ворота. Молча. А дети… дети кидают камушки в его герб на воротах и шепчутся про «жадного боярина».

Вот оно. Не сила, не угроза. Банальный, приземлённый расчёт. Голодный человек не станет штурмовать усадьбу из солидарности с боярином. Он будет тихо ненавидеть того, кто сыт, когда он голоден. А я дал ему хлеб. Пусть и сухой. Я превратил пассивный страх в активное, направленное недовольство. Не на себя. На тех, кто был символом старого, прогнившего порядка.

— Другие? — спросил я.

— Другие сопротивляются иначе, — продолжил Щелк. — Являются. Кивают. Целуют полы вашего кафтана, если бы вы его им показали. А вечером пишут тайные грамотки в Новгород, в Псков, в Тверь. Умоляют «избавить Москву от наваждения». Зовут любого, кто имеет хоть каплю легитимности или армию. В том числе… — он сделал едва заметную паузу, — …и псковского вора.

Сердце не дрогнуло. Я этого ожидал. Отчаяние и страх — плохие советчики. Они толкают в объятия любого, кто кажется альтернативой.

— И как, зовут громко?

— Пока нет. Шёпотом. Через доверенных монахов, через купцов, которые боятся потерять свои караваны. Но шёпот нарастает. Как гул в улье перед роением. И он уже выходит за границы города.

Тут Щелк сделал шаг ближе, и его глаза-щелочки сузились ещё больше.

— На границах, хозяин, уже не просто шепчут. Там ропщут открыто. Вести из Москвы — о пожаре, о низложении царя «силой тьмы», о чёрных птицах — дошли уже до самых дальних застав. Казаки на Дону и Днепре пьют за «конец света московского». Воеводы в пограничных крепостях не знают, кому присягать. Одни говорят — целовали крест царю Василию, а его нет. Другие, что нужно признать новую власть, раз она в Кремле сидит. Третьи… третьи смотрят на запад. На королевича Владислава. Или на того же псковского самозванца. На любого, кто даст чёткий приказ и золото на жалованье. Граница, хозяин, сейчас — это тонкая льдина над прорубью. И она уже трещит.

Он замолчал, дав мне впитать информацию. Картина вырисовывалась ясная, почти клиническая. Москва — в шоке, но под контролем, если не давать ране загноиться. Боярство — расколото, часть сломлена, часть готовится к подлой борьбе. А окраины… окраины вот-вот сорвутся в хаос. И в этом хаосе уже поднимал голову мой старый знакомый — фанатик из Пскова.

Я поставил кубок на стол. Звук был тихий, но в тишине комнаты он прозвучал, как удар молота.

— Значит, всё идёт как надо, — сказал я, и мои слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые.

Щелк не проявил удивления. Он ждал.

— Страх в столице — это инструмент, — продолжил я, вставая и подходя к узкому бойничному окну. На улице уже сгущались сумерки. На зубцах стены напротив, как чёрные капли на сером камне, сидели вороны. Моя негласная гвардия. — Но одного страха мало. Нужна надежда. Пусть крошечная. Пусть жёсткая, как сухарь. Но своя. У бояр её нет. У народа… пока только хлеб. А на границах надежда ищет нового хозяина.

Я обернулся к Щелку. Его фигура в полутьме казалась неживой.

— Мы дадим им хозяина. Но не того, которого они ждут. Не святого юродивого из Пскова. Не польского принца. И уж тем более — не очередного боярина-интригана. Мы дадим им порядок. Железный. Несправедливый, может быть. Но порядок. А чтобы они его захотели… нужно, чтобы они увидели, что происходит с теми, кто выбирает хаос.

Я вернулся к столу и взял тонкий, острый нож для вскрытия писем.

— Князь Лыков, который заперся в своей усадьбе… он у нас как бельмо на глазу. Пример неповиновения. Его нужно сделать… показательным. Но не казнью. Казнь вызовет сочувствие. Нужно что-то иное.

Щелк стоял неподвижно, но я видел, как в его глазах мелькают быстрые огоньки — расчёты, варианты.

— У него есть слабость? — спросил я.

— Любит коней, — моментально ответил Щелк. — Имеет лучшие конюшни в Москве. Гордится ими больше, чем родословной.

— Прекрасно, — я провёл лезвием ножа по подушечке большого пальца, ощущая острую, чёткую боль. — Значит, несчастный случай. Ночью. В конюшнях. Пожар. Но не сильный. И выбери коня. Самого ценного. И на нём… оставь наш знак. Пусть все видят, что даже за стенами, даже у того, кто пытается спрятаться, нет спасения от воли нового порядка. И что эта воля карает не только людей. Касается всего, что им дорого.

Щелк кивнул. Без эмоций. Просто принял к исполнению.

— А с теми, кто шлёт грамотки, — добавил я, — поступим иначе. Не тронем их. Но каждая их грамотка… должна найти своего адресата. С небольшой, нашей припиской в конце. От моего имени. Короткой. Например: «Ваши опасения понятны. Ожидаю вас для беседы. Ворон». Пусть знают, что их тайна — не тайна. Что даже их мысли — у меня на ладони.

Это была игра на паранойю. Открытый враг — понятен. Враг, который знает каждый твой шаг, каждую тайную мысль — страшнее любой казни.

— И границы, — я снова посмотрел в окно, где теперь зажигались первые огни в городе. — Границам нужна не надежда. Им нужен страх посильнее. Нужно, чтобы вести о том, что творится в Москве, доходили до них не в виде слухов о хаосе, а в виде указов. Моих указов. О назначениях новых воевод. Лояльных. Или тех, кого можно купить. Снабдить их золотом. Из тех же боярских сундуков, что мы конфисковали. И дать им ясный приказ: любой, кто посягнёт на рубеж, будь то поляк, казак или свой же сброд — уничтожать на месте. Без вопросов. Без переговоров. Пусть граница ощетинится сталью. Это будет наш ответ на ропот.

Я закончил. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием свечи. План был простым, грубым, как кувалда. Но в ситуации, когда тонкость уже не работала, только кувалда и могла что-то выковать.

Щелк, получив инструкции, уже превратился в тень, готовую раствориться.

— И, Щелк, — остановил я его в последний момент. Он замер. — Как Грай?

На его невозмутимом лице что-то дрогнуло. Смягчилось? Нет. Стало… профессионально-оценочным.

— Еремей говорит, рана чистая. Кость срастается. Но крыло… он, может, и полетит ещё. Но не так, как раньше. Не будет ему равных в небе.

В груди что-то болезненно сжалось. Не просто друг. Инструмент. Самый совершенный. Искалеченный. Из-за меня. Из-за моей недооценки врага.

— Пусть лечится, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть тише. — Он своё уже сделал. Теперь наша очередь.

Щелк исчез, как будто его и не было.

Я остался один в наступающих сумерках. За окном Москва, моя Москва, медленно покрывалась сизым вечерним туманом, смешанным с дымом тысяч очагов и — всё ещё — с призрачным запахом того самого пожара. Я положил ладонь на холодный камень стены. Под ней, в этом огромном, израненном, напуганном городе, кипела жизнь. Страшная, голодная, полная ненависти и тайных надежд.

Я взял власть, чтобы спасти её от себя самой. Чтобы выжечь гнойник Смуты. Но хирургический нож в моих руках превратился в топор палача. И теперь мне предстояло не лечить. А отрубать. Одно за другим. Пока не останется только здоровое, послушное, сильное тело государства. Или пока не отрублю всё до конца.

Впереди был Псков. Были бояре. Были границы. Была Марина с её ребёнком — моей картой в большой игре с Польшей.

Но первой, совсем скоро, должна была загореться конюшня князя Лыкова. И это будет только начало.

Начало новой, самой страшной главы. Главы под названием «Железный порядок». И первой жертвой в ней станет не человек. А надежда на то, что всё может быть иначе.

Я вздохнул и потер переносицу большим пальцем.

Кабинет был тихим. Не той благоговейной тишиной библиотек или молитвенных покоев. Это была тишина хищника, затаившегося в засаде. Воздух стоял неподвижный, холодный, пропахший воском, старым деревом и едва уловимым, горьковатым запахом сушёной полыни — её я велел развесить по углам от дурных снов. От своих собственных.

Я сидел не в кресле — в троне. Не в царском, золочёном, с двуглавым орлом. В простом, тяжёлом, дубовом кресле у камина, в котором тлели не дрова, а угли. Их ровное, алое свечение было единственным источником света, кроме бледной полосы луны, пробивавшейся сквозь слюдяное оконце. Оно выхватывало из мрака край стола, заваленного не свитками с гербами, а грубыми картами, отчётами Щелка, клинками в простых ножнах и… одним чёрным, глянцевым пером.

Пером Грая.

Я взял его, зажал между пальцами, ощущая непривычную лёгкость и прохладу. В темноте оно почти не отличалось от окружающей тьмы, лишь слабо поблёскивало, когда попадало в полосу лунного света. Вот она, материя моего призрачного титула. «Ворон». Не имя. Не должность. Состояние. Чёрная точка, в которой сошлись три луча, три нити, сплетающие моё существо в нечто целое и безнадёжно чужое самому себе.

Первый луч: Ум попаданца. Он был фундаментом, скрепами, на которых держалось всё. Холодный, бесстрастный, выверенный как швейцарский механизм. Он сейчас работал безостановочно, прокручивая бесконечные ленты анализа.

«Шуйский низложен. Бояре деморализованы, но не сломлены. Псковский царек набирает силу. Граница с Польшей — тонкий лёд после моего фокуса с „миссией“. Грай ранен. Андрей на пределе. Марина ждёт. Ресурсы ограничены. Время истекает».

Цифры, вероятности, цепочки причинно-следственных связей. Этот ум помнил учебники. Помнил, «как должно было быть». И он постоянно, безжалостно сверял реальность с мёртвой картой прошлого, отмечая расхождения жирным красным крестиком: «ОШИБКА. ОПАСНОСТЬ. КОРРЕКЦИЯ НЕВОЗМОЖНА». Он предлагал решения. Жестокие, эффективные, лишённые морали. Сжечь Псков. Убить заговорщиков. Поставить на поток пропаганду. Этот ум был моим главным оружием и моей самой страшной клеткой. Он никогда не спал. Он лишь переходил в режим ожидания, и даже во сне продолжал вычислять, взвешивать, предсказывать.

И ненавидел. Да, ненавидел. Тихой, кислотной ненавистью инженера, заброшенного в каменный век. Ненавидел грязь, суеверия, тупую жестокость, неэффективность этого мира. Ненавидел себя за то, что вынужден играть по его правилам, мазаться этой грязью, чтобы не быть растоптанным.

Второй луч: Кровь Рюриковичей. О, это было нечто иное. Не знание. Чувство. Глубинная, животная память, дремавшая в костях и в генах. Она не думала. Она чувствовала. Землю. Власть. Право. Древнее, как курганы, право сильного повелевать. Эта кровь кипела сейчас тихим, яростным бунтом против холодного ума. Ум предлагал компромисс с боярами, тонкую игру. Кровь рвалась выйти на площадь, встать перед ними во весь рост и рыкнуть так, чтобы стёкла задрожали:

«Я — КНЯЖЕСКОЙ КРОВИ! СТАРЕЕ ВАШИХ КОРЯВЫХ РОДОСЛОВНЫХ! МОЁ ПРАВО — В МОЁЙ ЖИЛЕ! ПРЕКЛОНИТЕСЬ ИЛИ УМРИТЕ!».

Она отзывалась тупой, горячей волной при мысли о власти. Это была моя земля. По праву крови. И я позволял ей гореть.

Третий луч: Ответственность Ворона. Самое призрачное и самое тяжёлое. Не долг правителя. Не долг человека из будущего. Ответственность… творца. Того, кто взял на себя смелость не просто выживать, а лепить историю заново. Грубыми, окровавленными пальцами. Каждое моё решение, каждое слово, каждый приказ — это был мазок на ещё сыром холсте будущего. И я не знал, какая картина в итоге получится. Уродливый гоблин? Или нечто великое и страшное?

Ответственность Ворона — это взгляд сверху. Не с трона. С высоты полёта той самой чёрной птицы. Видеть всё поле сразу: и копошащихся в грязи людей, и передвижения армий, и тайные мысли в головах заговорщиков. Видеть и понимать, что малейшее движение крыла — моего крыла — вызовет бурю внизу. Это знание парализовало. Оно же давало силу. Силу Бога, который ещё не решил, милосерден ли он.

И вот они, три этих начала, сплетались во мне в один клубок противоречий.
Ум говорил: «Грай — актив. Ценный, но заменимый. Его потеря ослабит нас, но не критично. Сосредоточься на Пскове».

Кровь кричала:

«Он твой! Твой гончак, твой сокол! Кто тронул его — умрёт в муках! Всё остальное подождёт!».

Ответственность шептала:

«Его рана — твоя ошибка. Ты позволил эмоциям (крови!) ослепить расчёт (ум!). Теперь он страдает. И ты должен исправить это, но не мщением, а обеспечением абсолютной безопасности для всего, что ты берёшь под своё крыло. Иначе зачем всё это?».

Я зажмурился, вжимая перо в ладонь, пока острый кончик не впился в кожу. Точечная, ясная боль. Якорь в этом шторме внутренних голосов.

Вот он я. Дмитрий. Дима. Еще немного Станислав Вышковский. Ворон. Княжич, которого не было. Палач, который не хочет убивать. Спаситель, который сеет страх. Гибрид. Чудовище, сшитое из лоскутов разных эпох и реальностей, скреплённое ледяным рассудком, огненной кровью и призрачным долгом.

Камин потрескивал. Уголь, рассыпаясь, на миг вспыхнул ярче, и тень моя на стене взметнулась, огромная и уродливая, с искажёнными, нечеловеческими пропорциями. Не тень человека. Тень чего-то собранного, составного. Грифона. Василиска. Ворона размером с гору.

Я открыл глаза и посмотрел на тень. И она, повинуясь движению головы, посмотрела на меня.

— Кто же я? — прошептал я вслух. Мысль вибрировала в тишине. — Что же я в итоге строю? Тюрьму? Храм? Костёр, на котором сожгу себя, и всё вокруг?

Ответа не было. Только тихое шипение углей.

Но был ответ в действии. В необходимости действовать. Ум, кровь, ответственность — все трое сходились в одном: бездействие смерти подобно. Нужно было двигаться. Не в порыве ярости. Не в холодном расчёте. В некоем третьем состоянии. В состоянии воли. Синтеза всего, что я есть.

Я медленно поднялся. Ныла спина, но это была фоновая музыка, не более. Я подошёл к столу, отложил перо, взял один из отчётов Щелка о Пскове. Не читая. Просто держал в руках. Потом взял нож. Потом — маленький мешочек с печатями Шуйского, которые теперь были моими.

Я стоял посреди кабинета, держа в руках символы: информацию, силу, власть. И чувствовал, как три враждующих потока внутри начинают не утихать, а… вращаться. Как вода в воронке. Создавая единое, мощное течение.

Холодный ум выдавал план:

«Псков. Дискредитация через чудо. Нужен человек на месте. Риск».

Яростная кровь подливала энергии:

«Иди сам. Возглавь. Покажи им, кто хозяин. Доверяй только Андрею!».

Призрачная ответственность накладывала ограничения:

«Москва не должна остаться без глаз. Грай не должен быть без защиты. Нужна сеть. Нужна страховка».

И из этого вращения рождалось решение. Не идеальное. Единственно возможное.

Я кивнул своей тени на стене. Она кивнула в ответ.

Завтра. Завтра я двинусь в Псков. Но не как беглый советник или тайный агент. Как князь. Как воля Москвы. С небольшой, но отборной дружиной. С Андреем во главе. Оставлю здесь Щелка — он будет моими глазами и ушами, моей ледяной рукой на горле у бояр. Грай… Грай поедет со мной. В специально устроенной тёплой клетке, под присмотром. Он не сможет летать, но его присутствие будет нужно. И мне, и… как часть спектакля.

А по возвращении… по возвращении мы разберёмся с наследием Марины. С польским вопросом. Со всей этой паутиной.

Я подошёл к окну, распахнул ставню. Ночной воздух, морозный и острый, ударил в лицо. Над Кремлём, на фоне звёздного, чёрного неба, медленно кружили несколько тёмных силуэтов. Не мои. Дикие. Но они чувствовали своего. Чувствовали большую, чёрную точку власти в сердце города.

Я — гибрид. Уродливый, болезненный, раздираемый противоречиями. Но я — здесь. Я — у власти. И я не буду пытаться заглушить один голос в угоду другому. Я буду слушать все три. Пусть спорят. Пусть грызутся. Из этого хаоса и будет рождаться моя, единственная в своём роде, страшная и необходимая воля.

Воля Ворона. Сшитая из чужих лоскутов, но заточенная для одной-единственной цели: выжить. И спасти эту дикую, прекрасную, ненавистную землю. Даже если для этого придётся стать для неё самым страшным кошмаром.

И самым последней надеждой.

Я глубоко вдохнул ледяной воздух и почувствовал, как в груди, под рёбрами, где-то рядом с искалеченным сердцем, загорается новая, странная уверенность. Не радость. Не покой. Твёрдая, как гранит, решимость монстра, который наконец-то принял свою природу.

Рассвет был не за горами. И с его первым лучом не начнётся новая жизнь. Начнётся новая охота.

А я был готов. Во всех трёх своих ипостасях.