Ворон по весне считают

Второго марта Змей Горыныч, как и всякое уважающее себя мифическое существо, проснулся по расписанию — то есть когда захотел, а не когда надо.

Все три головы открыли глаза по очереди. Левая — сразу и с достоинством. Средняя — нехотя, с кряхтением. Правая — резко, будто её кто ущипнул, огляделась подозрительно и успокоилась, обнаружив, что вокруг всё та же пещера, всё те же сталактиты и всё те же соседи головы.

— Пора патрулировать, — объявила средняя голова тоном начальника, который с утра уже всем недоволен.

— Рано, — зевнула левая.

— Может выходной? — предложила правая.

— Это был риторический посыл к действию, — поморщилась средняя.

— Это было занудство, — отрезала правая.

Левая благоразумно промолчала.

Так, в полном взаимопонимании, Горыныч расправил крылья — огромные, чешуйчатые, с прожилками цвета старой меди — и взмыл в небо. Февраль вроде как сложил свои метели в сундук и укатил куда-то на север дуться, а март пришёл ещё неуверенный, зябкий, но уже с запахом чего-то живого. Снег внизу просел, потемнел, отражая серое небо, и лежал с таким видом, будто и сам понимал, что дни его сочтены.

Горыныч летел над лесом.

Лес молчал.

Над полем.

Поле тоже молчало, только ворона где-то каркнула — лениво, без энтузиазма, из вежливости.

Над болотом.

Болото булькнуло. Это уже было хоть что-то.

— Скучно, — сказала правая голова.

— Патрулирование и не должно быть весёлым, — строго ответила средняя. — Патрулирование — это ответственность. Это долг. Это…

— Скучно, — повторила правая, не слушая.

Левая смотрела вниз и вдруг сказала:

— Яга.

Обе остальные головы немедленно уставились в том же направлении.

У покосившегося плетня, рядом со своей избушкой, сидела на перевернутой ступе Баба-Яга. Сидела — не то слово. Она восседала. Прямая спина, голова запрокинута, глаза прищурены, нос — тот самый легендарный нос, который, по слухам, в потолок врастал, — задран в небо. В руках — ничего. Просто сидит и смотрит вверх.

— О, — сказала средняя голова и немного выпрямилась.

— Она на нас смотрит? — спросила правая.

— Очевидно, — с достоинством ответила средняя. — Мы тут единственное, на что стоит смотреть.

И вот тут Горыныча накрыло вдохновение.

Если уж Яга смотрит — надо дать ей зрелище достойное. Не каждый день, в конце концов, легендарный Змей снисходит до показательных выступлений. Можно сказать, ей повезло.

Горыныч заложил первый вираж.

Крутой, красивый, с наклоном — так, что левое крыло едва не зачерпнуло верхушки елей. Ели недовольно зашумели.

Затем — петля. Настоящая, медленная, торжественная. Три головы смотрели в разные стороны, как всегда во время манёвров: средняя — по курсу, левая — влево, правая — вправо, что создавало некоторый хаос в восприятии, но зато обеспечивало круговой обзор.

— Она смотрит? — спросила средняя в верхней точке петли, когда земля оказалась сверху, а небо снизу.

— Смотрит, — подтвердила левая. — Кажется.

— Тогда — огонь!

Средняя голова выдохнула длинную струю пламени — красиво, с завитком на конце, как росчерк пера. Правая добавила своё — чуть короче, но ярче, с синеватым отливом. Левая, подумав, дыхнула аккуратным колечком дыма. Для эстетики.

Небо над избушкой украсилось росчерками огня.

Горыныч прошёл ещё на бреющем — так низко, что с плетня слетели три высохшие тыквы, кот Яги упал с завалинки и укатился под крыльцо, а все вороны, сидевшие на берёзах вокруг поляны, снялись разом и умчались в лес с возмущёнными криками.

Горыныч этого не заметил.

Он был увлечён искусством.

Финальным аккордом он завис над поляной, медленно хлопая крыльями, поднял все три головы с максимальным достоинством и посмотрел вниз — ждать аплодисментов.

То, что он увидел, аплодисментами не было.

***

Яга стояла.

Она больше не сидела на ступе, а переворачивала её, явно готовя к полёту. Она встала, упёрши руки в бока, и смотрела на Горыныча таким взглядом, каким смотрят на таракана, который вышел на кухню в самый неподходящий момент.

— Ах ты ж… — начала она.

Горыныч приготовился услышать восхищение. Возможно, с эпитетами.

Эпитеты последовали. Но совсем другого рода.

— …крылатое недоразумение! Коптильня летучая! Три башки, ни одной с умом!

— Это… — начала было средняя голова.

— Молчи! — Яга воздела метлу к небу. — Я ща в ступу сяду и тебе по башкам надаю — по очереди и с удовольствием! Сначала вот этой! — Она указала куда-то неопределённо, потому что снизу все три головы выглядели примерно одинаково подозрительно. — Потом вон той! Потом ещё которой осталось!

— Но мы… — попробовала правая.

— Садись! — рявкнула Яга. — Или улетай, но чтобы с глаз долой! А не то я тебе такое устрою — Кощей позавидует!

Кощея Горыныч уважал. Ну, как уважал — побаивался. Поэтому угроза подействовала.

Все три головы переглянулись — насколько головы одного существа могут переглядываться, — и Горыныч медленно, с достоинством, пошёл на снижение. Сел на краю поляны, подобрал хвост, сложил крылья и уставился на Ягу с видом оскорблённой невинности.

— За что? — спросила средняя голова. — Мы же…

— За что! — передразнила Яга, но уже без крика — просто с горьким чувством человека, которого судьба систематически испытывает на прочность. Она опустилась обратно на ступу, посмотрела на пустые берёзы и тяжело вздохнула.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — сказала она наконец.

— Мы исполнили, — начала было средняя голова, — элементы высшего пилотажа с огневым…

— Ворон, — сказала Яга.

Горыныч моргнул всеми шестью глазами.

— Что — ворон?

— Ворон ты распугал, — объяснила Яга таким тоном, каким объясняют очевидное существу, которое по каким-то причинам лишено возможности понять очевидное самостоятельно. — Всех. Которые тут сидели. На этих вот берёзах. — Она обвела метлой пустые ветки. — Сидели себе, никого не трогали. Двенадцать штук.

— И что с того? — осторожно спросила правая голова.

Яга посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на среднюю. Потом на левую. Потом обратно на среднюю — очевидно, как на главную по умолчанию.

— Второе марта, — сказала она.

Горыныч ждал продолжения.

— День считания ворон! — Яга произнесла это с такой интонацией, с какой говорят о вещах, которые должны быть известны любому образованному существу. — Я их считаю каждый год! Триста восемьдесят семь лет считаю — традиция! А ты мне их — фьють! — разогнал со своими огненными художествами!

Повисла тишина.

Где-то вдалеке одинокая ворона каркнула — судя по звуку, уже из-за дальнего болота.

— Считаете ворон, — медленно повторила средняя голова. — Это… обязательно?

— Это важно, — отрезала Яга.

— Зачем?

— А пень зачем гниёт? — парировала Яга. — Порядок должен быть. В феврале медведь сколько раз повернулся в берлоге — считают. Князь Московский зимой воробьев считает. А в марте я — ворон считаю. Примета, обычай, традиция — и вообще просто приятно.

Правая голова открыла было рот.

— Не спрашивай, чем приятно, — немедленно предупредила средняя, хорошо знавшая привычку правой влезать с неудобными вопросами.

Правая рот закрыла, но думать не перестала. Это было заметно.

Левая молча смотрела на пустые берёзы — с чем-то похожим на раскаяние. Из всех трёх голов левая была тише всего и чаще остальных испытывала нечто вроде совести. Это остальным двум порой действовало на нервы.

— Ну и что теперь? — спросила средняя у Яги.

— Что теперь, — проворчала та. — Ждать, пока вернутся. Если вернутся. Они теперь до вечера не скоро успокоятся. — Она покосилась на Горыныча с нескрываемым укором. — И считать сначала. Я до двенадцати досчитала.

— Двенадцать, — с готовностью предложила левая голова. — Мы запомним. Продолжим с двенадцати.

— Да толку-то, — вздохнула Яга. — Теперь другие прилетят — пойди разбери, те это или не те. Вся перепись насмарку.

И она замолчала, глядя на пустые берёзы с видом человека, которому судьба только что аккуратно, но решительно поставила подножку.

Горыныч тоже молчал.

Все три головы — что случалось крайне редко — молчали одновременно.

И тут правая голова, которая всё это время что-то методично обдумывала, подняла взгляд и спросила — негромко, но с подлинным интересом:

— А меня вы как считаете? За одного или за трёх?

Яга уставилась на неё.

Потом — на среднюю.

Потом — на левую.

Потом снова на правую.

И вдруг — засмеялась. Неожиданно, громко, с присвистом — так смеются люди, которые долго держались и наконец сдались.

— Ой, уморил, — выговорила она, утирая глаза краем платка. — Ой, додумался…

— Это законный вопрос, — с достоинством заметила правая.

— Законный! — Яга отсмеялась, покачала головой. — Ну, слушай. Во-первых — ты не ворона.

— Это я понимаю, — согласилась правая. — Но гипотетически.

— Гипотетически… — Яга прищурилась, обдумывая. — Гипотетически — вопрос философский. Физически ты один. Одно тело, одна пара крыльев, один хвост, четыре лапы. По документам, если б они у тебя были, — один Горыныч.

— Но, — сказала правая.

— Но, — согласилась Яга. — Три головы. Три разума. И я вот, честно тебе скажу, до сих пор не понимаю — как вы друг друга не загрызли.

Горыныч переглянулся сам с собой.

— Ну… бывает, — уклончиво произнесла средняя.

— Личного пространства — никакого, — продолжала Яга, входя в философский азарт. — Мысль думаешь — все слышат. Повернуться хочешь — соседи мешают. Поесть решил — а у соседа другой аппетит. Это ж с ума сойти можно!

— У нас система, — сдержанно сообщила средняя голова.

— Система! — Яга всплеснула руками. — Это как же она называется, система-то твоя?

Средняя голова слегка приосанилась.

— Демократический централизм с элементами переговоров.

— Проще говоря — ругаемся, — уточнила правая.

— Мы не ругаемся, — немедленно возразила средняя. — Мы дискутируем.

— В прошлый вторник ты мне чуть ухо не откусила, — напомнила правая. — Это тоже дискуссия?

— Ты довела, — холодно ответила средняя.

— Я всего лишь высказала альтернативное мнение по вопросу выбора маршрута!

— Ты высказывала его сорок минут. Над одним и тем же болотом. По кругу.

— Потому что меня не слышали!

— Тебя слышали. Тебя слышало всё болото.

Яга слушала этот обмен любезностями с нарастающим восхищением.

— Так вы прямо вот так? — спросила она. — Всегда?

— Не всегда, — сказала левая голова — тихо и примирительно, как обычно. — Иногда бывает хорошо.

Обе остальные головы на секунду замолчали. И как-то разом сбавили напряжение — как сбавляет его натянутая струна, когда её отпускают самую малость.

— Бывает, — согласилась правая — уже без запала.

— Случается, — буркнула средняя — уже без колкости.

Яга смотрела на это с интересом опытного существа, повидавшего многое, но не перестающего удивляться.

— Значит, уживаетесь, — заключила она.

— Деваться некуда, — честно ответила правая.

— Это не потому что некуда, — снова подала голос левая. — Это потому что… — Она помолчала, подбирая слова. — Потому что мы один. Даже когда трое.

Яга помолчала.

Поляна тоже помолчала.

Одну голову вдруг осенило. Левая подняла взгляд с таким видом, будто только что обнаружила в кармане забытую монету, и произнесла с достоинством знатока.

— Кстати. Алёша Попович тоже считает. Он однажды проговорился, что цыплят по осени считает, то есть считают. Они все их там по осени значит считают. А мы будем ворон считать.

Яга чуть не расхохоталась. Она открыла рот, закрыла, сделала серьёзное лицо и с самым учёным выражением кивнула.

— Вот именно. Исконная традиция. А вы весь процесс нарушили.

— Мы готовы исправить, — неожиданно сказала правая.

Средняя покосилась на неё.

— Мы?

— Мы, — твёрдо повторила правая. — Поможем считать.

Яга скрестила руки на груди и посмотрела на Горыныча с нескрываемым сомнением.

— Это как же вам доверять-то? Вас трое, каждый сам по себе. Вы мне их на три перемножите, а не посчитаете.

— Не перемножим, — возразила средняя голова, и в голосе её появилась та особая деловитость, которая возникает, когда в дело вступает профессиональная гордость. — У нас всё рассчитано. Каждый берёт свой сектор — сто двадцать градусов. Граничные условия между секторами учтём и согласуем. Ни одна ворона не проскочит и не продублируется.

Яга моргнула.

— Чего учтёте?

— Граничные условия, — повторила средняя невозмутимо.

Яга решила не уточнять.

Горыныч тем временем начал медленно и торжественно выстраивать формацию. Средняя голова вытянулась прямо — вперёд, строго по курсу. Левая и правая плавно развернулись назад и в стороны, каждая ровно на сто двадцать градусов. Получилось красиво. Геометрически безупречно. Почти торжественно.

Три пары глаз смотрели в три стороны, не упуская ни единого угла поляны.

Яга смотрела на это. На три абсолютно серьёзных морды. Что-то внутри неё дрогнуло.

— Я сейчас вернусь, — сказала она с деревянным выражением лица человека, который держится из последних сил.

И пошла в избушку.

Горыныч проводил её взглядом — всеми тремя.

— Она обиделась? — спросила правая.

— Не похоже, — сказала левая.

— Тогда что?

Из-за закрытой двери донёсся сдавленный звук. Потом ещё один — уже не такой сдавленный. Потом — полноценный взрыв хохота, который избушка явно не рассчитана была сдерживать.

Кот, не успевший далеко убраться от крыльца, задрал хвост трубой и посмотрел на Горыныча с видом — «это у неё бывает, не обращай внимания».

— Она смеётся, — констатировала левая.

— Я слышу, — сухо сказала средняя.

— Нас — смешными считает, что ли? — нахмурилась правая.

— Возможно, — средняя поджала губу. — Пусть. Мы всё равно считаем.

— Считаем, — согласилась правая с достоинством.

И снова вытянулась в свои сто двадцать градусов.

Из избушки донёсся очередной приступ — с подвыванием.

Левая голова деликатно сделала вид, что не слышит, и сосредоточенно уставилась на берёзы.

***

Минут через пять — или через десять, Горыныч не отвлекался — дверь отворилась. Яга вышла с совершенно спокойным лицом, в котором только глаза слегка блестели больше обычного и в уголке рта пряталось что-то неотсмеянное.

Она несла в руках деревянный поднос.

На подносе стояло: большая плошка с мочёными яблоками, крынка молока, пирог с капустой размером с добрый щит, три глиняных кружки и почему-то кусок сотового мёда на отдельной тарелке.

— Ну? — сказала она, ставя поднос на перевёрнутую ступу. — Как у нас с прогрессом?

— Восемь, — немедленно отрапортовала правая голова, не отрывая взгляда от своего сектора. — Вернулись четыре и ещё четыре — новые. Подтверждены все. Пересечений нет.

— Две сомнительные, — добавила левая. — Предположительно одна и та же птица, дважды пролетела через мой сектор туда и обратно. Я засчитала за одну, но ставлю на вид.

— Правильно, — одобрила средняя. — Спорные случаи — в протокол.

— Ведёте протокол? — уточнила Яга.

— Ментально, — ответила средняя с достоинством. — У нас три головы. Мозгов хватает.

Яга поставила перед Горынычем мёд — ближе всего, так, чтобы всем трём головам было удобно дотянуться.

Мёд был правильный. Густой, янтарный, пахнущий летом и липой — тем летом, которое ещё не наступило, но уже обещалось где-то там, за мартовскими сугробами.

Правая голова дёрнулась было в сторону подноса, но тут же вернулась на боевой курс.

— После, — строго сказала средняя.

— Я просто почувствовала запах, — оправдалась правая.

— Всё мы почувствовали. После.

Яга присела на ступу, завернулась в шаль и принялась задумчиво жевать яблоко. Смотрела на берёзы. Смотрела на Горыныча.

Берёзы постепенно заполнялись.

Вороны возвращались — осторожно, по одной, по две. Садились, оглядывались, убеждались, что крылатое недоразумение сидит смирно и огнём больше не балуется, и немного успокаивались. Хотя и поглядывали с недоверием.

— Четырнадцать, — сообщила правая через некоторое время. — Новая. Слева, верхняя ветка.

— Вижу, — подтвердила левая. — Засчитываю.

— Пятнадцать, — сказала правая через минуту.

— Постой, — немедленно возразила левая. — Эта была уже. Она пересела.

— Откуда знаешь, что та же?

— У неё перо на правом крыле, вот здесь, — левая голова качнулась, указывая. — Торчит. Такое треугольное. Помню.

Пауза.

— Действительно, — согласилась правая, и в голосе её прозвучало что-то похожее на уважение. — Снимаю.

— Внимательная ты, — сказала средняя левой — без иронии, просто констатируя.

— Стараюсь, — тихо ответила левая.

Яга доела яблоко и потянулась за пирогом.

***

— Двадцать четыре, — объявила правая. — Верхняя ветка, правый край.

— Спорная, — тут же отозвалась средняя. — Частично входит в мой сектор. Я её не засчитывала.

— Граничный случай, — примирительно вмешалась левая. — Делим по принципу первого наблюдения. Кто первый увидел?

— Я, — сказали правая и средняя одновременно.

Короткая пауза.

— Жребий, — предложила левая.

— Нет, — сказала правая. — Засчитай ты. Мне для округления всё равно.

Средняя секунду молчала, явно взвешивая, не является ли это подвохом.

— Принято, — сказала она наконец с осторожным достоинством. — Двадцать четыре.

Яга смотрела на это, держа кружку обеими руками, и в глазах у неё было то выражение, с каким смотрят на вещи неожиданные и почему-то трогательные.

— Слушай, — сказала она наконец. — Горыныч. Я тебе кое в чём признаюсь.

Три головы повернулись к ней — без потери позиций, каждая ровно настолько, чтобы слышать, но не упустить свой сектор.

— Говори, — разрешила средняя.

— Нет никакого дня считания ворон.

Пауза.

Вороны на берёзах не знали об этом разговоре и продолжали сидеть. Двадцать четыре штуки. Возможно, двадцать пять.

— То есть как — нет? — осторожно спросила правая.

— Вот так, — Яга пожала плечами без особого раскаяния. — Выдумала. На ходу. Я просто правда сидела и смотрела на берёзы — задумалась, понимаешь. А вы налетели, распугали всё, и надо было тебя как-то осадить. Вот и ляпнула про традицию.

Молчание стало немного другим по качеству.

— Выдумала, — медленно повторила средняя голова.

— Выдумала, — подтвердила Яга без тени смущения.

Средняя молчала секунду. Потом две. Потом, с таким видом, будто принимает принципиальное решение, выпрямилась и произнесла:

— Нет.

— Что — нет? — удивилась Яга.

— Не выдумала. — Средняя голова кивнула коротко и решительно. — Теперь уже традиция. Мы её только что соблюли. Значит, она есть.

Яга открыла рот.

— Логично, — тихо сказала левая.

— Более чем, — поддержала правая. — Традиции с чего-то начинаются. Мы только что стали «с чего-то».

— Второго марта, — добавила средняя, — Баба-Яга, Змей Горыныч и двадцать четыре вороны учредили день считания ворон. Запомним. Передадим. Будет традиция.

Яга смотрела на него.

Потом потянулась за куском мёда.

— Ну и ладно, — сказала она. — Раз так — тогда мёд обязателен. Тоже теперь традиция.

— Мёд поддерживаем, — немедленно сказала правая и наконец, с чистой совестью, потянулась к своей кружке.

Сидели молча. Хорошо молчали — как молчат, когда слова закончились, но расходиться пока незачем.

На берёзах сидели вороны. Март стоял вокруг — зябкий, но уже с намёком. Где-то капало. Снег лежал с тем же обречённым видом, только теперь в нём появилась ещё одна тёмная проталинка — как раз там, где всё утро сидел Горыныч.

— Двадцать пять, — вдруг сказала левая голова негромко. — Прилетела. Вон та, на нижней ветке.

— Вижу, — отозвалась правая.

— Принята, — подтвердила средняя.

Яга улыбнулась. Просто так, в кружку.

***

Горыныч расправил крылья — медленно, без показательных пируэтов. Уже на взлёте правая голова обернулась.

— Итог: двадцать восемь ворон, — доложила она. — Из них три сомнительных, засчитаны после перекрёстного подтверждения. Одна пересчитана дважды, исправлено. Протокол ведётся.

— Принято, — серьёзно ответила Яга.

— До следующего второго марта.

— До следующего, — согласилась она.

И, уже совсем тихо, пока крылья поднимали его всё выше, услышала — или может, показалось, мало ли что в марте слышится:

— Хорошо поработали.

Это сказала левая голова. Просто так. Никому в особенности.

***

Богатырей он нашёл там, где и ожидал, — на распутье.

Дорога расходилась на три стороны, камень стоял на месте, надписи выцвели немного, но никуда не делись. Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович сидели рядом с камнем кто на чём, и по всему их виду было очевидно, что сидят давно, со скуки, и единственное, что их занимает, — спор о том, что на обед.

— Щи, — говорил Илья.

— Каша, — возражал Добрыня.

— А пирожки? — предлагал Алёша.

— Пирожки — это не обед, — строго пресекал Добрыня.

— Это если маленькие. А если большие?

— Большой пирожок — это уже пирог. А пирог к обеду — это гарнир.

— К чему гарнир?

— К щам, — вставлял Илья с видом человека, который считает, что всё уже решено.

Горыныч снизился и завис над ними — аккуратно, без огня, без виражей. Опыт дня давал о себе знать.

Три головы смотрели вниз.

Три богатыря смотрели вверх.

— Горыныч, — сказал Илья с интонацией человека, которому это и неудивительно, и немного в тягость.

— Горыныч, — повторил Добрыня — точно так же.

— О, Горыныч! — обрадовался Алёша. — А ты за щи или за пирожки?

— Я по делу, — сказала средняя голова.

— По какому делу? — насторожился Илья. — Мирное дело?

— Мирное, — подтвердила средняя. — Просветительское.

Богатыри переглянулись.

— Он сказал «просветительское», — сообщил Алёша остальным, как будто те не слышали сами.

— Слышали, — сказал Добрыня.

— Это настораживает, — добавил Илья.

Горыныч опустился на землю рядом с камнем — аккуратно, подобрав хвост, сложив крылья. Три головы смотрели на трёх богатырей с видом лекторов, которые пришли на первое занятие и уже немного сомневаются в аудитории.

— Второе марта, — начала средняя голова торжественно. — День считания ворон.

Пауза.

— Не слышал, — сказал Илья.

— Традиция, — пояснила средняя. — Старинная. Важная.

— Триста восемьдесят семь лет, — добавила правая.

— Или около того, — уточнила левая.

— Алёша, — сказал Добрыня медленно, — ты что-нибудь про это знаешь?

— Не-а, — Алёша почесал затылок. — Хотя подожди. Мы же цыплят считаем. По осени.

— Вот именно, — подхватила средняя голова с энтузиазмом преподавателя, которому неожиданно ответили правильно. — По осени — цыплят. По весне — ворон. Система.

— Кто придумал? — подозрительно спросил Добрыня.

— Яга, — сказала правая.

— Традиция, — поправила средняя.

— Яга и традиция, — примирительно сказала левая.

Илья Муромец посмотрел на камень. Потом на Горыныча. Потом на дорогу — ту, что уходила в лес, где теоретически могли сидеть вороны.

— И что с ними делать? — спросил он. — С воронами.

— Считать, — сказала средняя.

— Просто считать?

— Методично, — уточнила правая. — Не мухлевать. Пересчёт исключить.

— Зачем? — спросил Добрыня.

Три головы на секунду замолчали.

— Порядок должен быть, — сказала наконец левая — тихо и убеждённо. — В феврале медведь поворачивается — считают. В марте вороны летят — считают. Осенью цыплята вырастают — считают. Всё живёт, всё движется, всё меняется. А ты — считаешь, значит, замечаешь. Значит, ничего не проходит мимо.

Богатыри смотрели на левую голову.

Левая голова смотрела в лес — туда, где уже начинали темнеть ели и где, если прислушаться, можно было различить вороньи переговоры в ветвях.

— Это она хорошо сказала, — вполголоса произнёс Алёша.

— Не спорю, — согласился Добрыня — с некоторым удивлением, как будто не ожидал соглашаться.

Илья помолчал. Потом встал, отряхнул колени, посмотрел в сторону леса и спросил деловито:

— Нам делиться надо? Лес большой.

— Обязательно, — сказала средняя. — Нас трое. Вас — трое богатырей. Выходит то же самое. Считайте как мы.

Алёша уже смотрел в небо — прищурившись, по-охотничьи.

— Вон одна, — сказал он. — На сосне.

— Это моя сторона, — немедленно заявил Добрыня.

— Спорная, — возразил Алёша.

— На сектора поделите, — предложила правая голова Горыныча.

— Мой сектор. Моя ворона, — твёрдо повторил Добрыня.

— Ладно, — легко уступил Алёша. — Твоя. Итого — одна.

— Одна, — подтвердил Добрыня с достоинством первого засчитанного результата.

Илья Муромец смотрел на всё это. Потом медленно обвёл взглядом свой сектор — сто двадцать градусов, прямо, честно, по-богатырски — и негромко сообщил:

— Две.

— Где? — тут же повернулся Алёша.

— Сказал — две. Значит, две. Не отвлекай.

Горыныч постоял ещё немного. Посмотрел, как три богатыря расходятся по своим секторам — серьёзные, сосредоточенные, с таким видом, будто им поручили охранять заставу, а не считать птиц на ветках.

Что-то тёплое шевельнулось у него — одновременно в трёх головах, что случалось нечасто.

— Ну, — сказала правая негромко, — пожалуй, мы своё дело сделали.

— Пожалуй, — согласилась левая.

Средняя молчала секунду — с тем особым молчанием, за которым обычно следовало что-нибудь веское.

— Традиция, — произнесла она наконец удовлетворённо. — Теперь точно традиция.

И Горыныч расправил крылья — широко, неспешно — и взмыл в мартовское небо.

Внизу три богатыря считали ворон. Серьёзно, методично, каждый в своём секторе.

На дороге остался камень с выцветшими надписями, и всем трём богатырям сейчас было совершенно всё равно, куда эти надписи указывают. До осени — далеко. Супостатов — нет. Вороны — есть.

Этого пока вполне хватало.