Ворона и Дуб

Вот уже три дня Она приходила на скамью и сидела почти неподвижно, уставив отсутствующий взгляд в экзистенциальное далёко. Изредка вынимала из курточки телефон и водила пальчиком по экрану, пролистывая сообщения, а потом снова сидела: молча, трагично, безнадёжно. Древний Дуб, раскинувший крону над этим уголком парка, хоть и был дуб, но всё понимал. И это было грустно.

Неожиданно, одна его ветка покачнулась.

– Глядишь? – проскрипела знакомая Ворона.

– Гляжу, – подтвердил Дуб.

– Жалко?

– Жалко. Прям, не знаю, что делать. Вот не поверишь, всяких видел: и зарёванных и буйных. Кое-кто даже головой об ствол бился или обниматься лез. Один лохматый юноша стих посвятил: «Дуб ты мой опавший, дуб заледенелый...»

– Там же клён?

– Ты-то откуда знаешь?!

– Ха! Я и про Жирафа знаю, – сообщила Ворона и вдруг воодушевилась – Хошь, спою?

– «Голосок твой так хорошо, очень сладко ты поёшь», – со значением процитировал Дуб, изобразив, что это шальной ветерок играет ветвями и трясёт пичугами.

– Ой, ой, ой, – закачалась, растопырив крылья, поклонница бардовской песни. – Можно подумать, у того товарища голосок лучше... Ладно, ладно – молчу. Ну, так в чём запотыка? – вернула она разбушевавшегося великана к теме.

– Да вот – сама смотри.

...Сухой листочек, крутясь в воздухе волчком, упал печальной девушке на колени – и ничего. Второй, покачиваясь лодочкой, прилип к рукаву... третий застрял в волосах...

Никакой реакции.

– Чёй-то не фурычит, – констатировала Ворона.

– Может веткой попробовать? – пошёл на радикальное повышение ставок Дуб.

– Ты чё, старый? Она и так умом скорбная, а ты – веткой по башке!

– Ма-аленькой...

– А, ну тогда давай! – милостиво разрешила Ворона.

Веточка, чуть тяжелее того листочка, шлёпнулась на телефон. Девушка подняла её, повертела перед глазами и грустно выронила из разжавшихся в бессилии пальцев.

– Жёлудь попробуй, – деловито посоветовала Ворона, копошась под крылом.

– А смысл? – засомневался было Дуб, но пошелестев кроной, решился: – Хотя, чего уж там...

Увесистый жёлудь стукнул скорбную мечту поэта по плечу и отпрыгнул на землю. Та вздрогнула, поискала взглядом, не нашла и, трагически вздохнув... снова углубилась в хандру.

– Ну вот, опять, – огорчился Дуб. – Всё хандрит и хандрит. Что только не пробовал... Чем только не развлекал...

– Да что ты, дурень старый, возишься: листочки, веточки... Смотри, как надо! – И Ворона, слетев на нижнюю ветку, задрала хвост...

– Стой, куда?! – всполошился Дуб, но поздно.

Смачный белёсый хляп скользнул по волосам девушки и растёкся по куртке. Та глянула непонимающе, потом – понимающе, потом мазнула пальцами по внезапно окрасившимся волосам и вдруг, как подброшенная, вскочила на ноги.

– Ах ты ж, ..., птица! – выпалила бывшая «мечта поэта», злобным взглядом уставившись на вражину-ворону.

– Сама дуррра! – не осталась та в долгу, соскальзывая с ветки на крыло.

– Так ты ещё издеваешься?!! – окончательно взбеленилась девица и в сердцах запулила вслед тем, что первое под руку попало – телефоном.

...А потом долго искала аппарат, вытирала салфетками волосы, одежду. И всё это время выражалась так, что даже Ворона покраснела бы, останься она послушать. Но Дуб уже не переживал. Девица ушла из парка твёрдым шагом человека, готового убить-зарезать каждого, кто теперь рискнёт испортить ей настроение. И если она своему мерзавцу выскажет хотя бы половину того, что сказала тут, будет тот, как у поэта – «дуб ты мой опавший, дуб заледенелый». Даже если это клён.