Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Я ждал подкрепления.

После того как я уговорил Каменского на «Красный проект» и запустил варку бездымного пороха, одна мысль не давала мне покоя, свербя в затылке, как заноза. Я был менеджером. Айтишником. Я был неплохим администратором. Я помнил школьную химию и физику, читал «Популярную механику» и смотрел «Дискавери». Но я не был инженером-конструктором.

Я мог нарисовать схему «на коленке». Мог вычертить принципиальное устройство затвора, подсмотренное у Берга. Но превратить эскиз в работающий механизм, в металле, с допусками, посадками и расчетом сопромата, чтобы этот самый затвор не прилетел стрелку в лоб после первого же выстрела — для этого нужен был талант иного порядка. Те самые «золотые руки», помноженные на «золотую голову».

Иван Дмитриевич обещал помочь. Он сказал, что найдет человека, способного воплотить в жизнь мои «фантазии».

Я ожидал увидеть очередного немецкого профессора в накрахмаленном воротничке или молодого, подающего надежды студента из Московского университета.

Но реальность, как это часто бывает в России, превзошла любые ожидания.

Я сидел в своем кабинете на тульском заводе, просматривая отчеты по отгрузке серы, когда в коридоре послышался шум. Это был не привычный гул заводской суеты, а какая-то странная какофония: тяжелые шаги, чей-то возмущенный фальцет и звук падающего стула.

Дверь распахнулась без стука.

В кабинет буквально ввалились двое агентов Тайной канцелярии. Вид у этих тертых жизнью «волкодавов», которые не моргнув глазом брали французских шпионов, был измотанный. Мундиры в пыли, лица красные, а в глазах читалась немая мольба о спасении.

Они посторонились, пропуская вперед причину своего отчаяния.

— Безобразие! — прогремел с порога голос, удивительно мощный для человека такой комплекции. — Азиатчина! Кто так строит тягу?! Вы небо коптите, милостивые государи! Золотыми ассигнациями топите!

В кабинет ворвался старик.

Несмотря на возраст — а ему было явно за семьдесят — двигался он с энергией парового молота, у которого сорвало ограничитель. Окладистая седая борода лопатой лежала на груди, одет он был в длиннополый старомодный кафтан синего сукна, который давно вышел из моды. На ногах — простые сапоги, в руках — объемистый саквояж, звякающий инструментом.

— Вы — Воронцов? — он остановился посреди кабинета, бросив свой саквояж где стоял и, уперев руки в бока, сверлил меня колючим взглядом из-под кустистых бровей.

Я медленно встал из-за стола, чувствуя себя школьником перед строгим завучем.

— Полковник Воронцов, — поправил я. — Честь имею. А вы...

— Кулибин! — рявкнул он, словно не представлялся, а вызывал на дуэль. — Иван Петрович! Механик Академии наук, и прочая, и прочая. Меня этот ваш... соглядатай, — он небрежно махнул рукой в сторону агентов, — из Нижнего Новгорода выдернул! Сказал — дело государственной важности! Спасение Отечества! А я приезжаю и что вижу?

Он подбежал к окну, ткнул пальцем в стекло, за которым дымили трубы тульского завода.

— Дым! Сажа! Половина тепла в трубу вылетает! У вас там что, казенные дрова лишние? Кто проектировал дымоход? Колена нет, заслонки примитивные! Туда же надо ветряные ловители ставить! Зеркальные отражатели для тяги! Я государыне Екатерине докладывал о проекте бездымной топки! А у вас тут... тьфу!

Агенты за его спиной переглянулись и синхронно выдохнули. Старший из них, сделав мне страшные глаза, беззвучно проартикулировал: «Забирайте, ради Христа!», после чего они технично ретировались в коридор, прикрыв за собой дверь.

Я остался один на один с легендой.

С тем самым «нижегородским Архимедом», чье имя в моем времени стало нарицательным. Я читал, что он умер в бедности и забвении где-то в 1818 году. Но передо мной стоял не дряхлый пенсионер, ожидающий кончины, а сгусток чистой, неукротимой и очень ворчливой энергии.

— Иван Петрович, — начал я осторожно. — Я премного наслышан о вашем гениальном таланте. И поверьте, мы будем счастливы выслушать ваши предложения по улучшению тяги. Но вас позвали сюда не из-за труб.

Кулибин перестал терзать оконное стекло и повернулся ко мне. Его взгляд метнулся по кабинету, цепко выхватывая детали. Чертежи на столе, образцы новой стали, макет затвора.

— Не из-за труб, говорите? — он прищурился. — А из-за чего? Пушки лить? Так это дело литейное, грубое. Тут ума много не надо — лей да остужай.

Он подошел к столу и вдруг замер. Его взгляд упал на телеграфный аппарат, стоявший на отдельной тумбе и тихо пощелкивавший — линия была в режиме ожидания.

— А это еще что за штуковина? — тон его мгновенно изменился. Исчезло ворчание, появился хищный интерес мастера, увидевшего сложный механизм.

— Это телеграф, Иван Петрович. Прибор для мгновенной передачи...

Я не успел договорить.

Кулибин уже был рядом с аппаратом. Он не стал чинно рассматривать его со стороны. Он буквально навис над ним, его руки замелькали с пугающей скоростью.

— Пружина возвратная... рычаг... электромагнит? — бормотал он, прикладывая ухо к корпусу. — Ага, якорь ходит... Слышу, стучит. Но как? Гальванизм? Вольта?

Он с грохотом водрузил свой саквояж прямо на мои стратегические карты, щелкнул замками. На свет появились инструменты — отвертки, клещи, какие-то щупы, лупы в латунной оправе. Все это выглядело старинным, но ухоженным до идеального блеска.

— Иван Петрович! — воскликнул я, делая шаг вперед. — Осторожно! Это единственная прямая линия со Ставкой!

— Не мешайте, юноша! — отмахнулся он, водружая на нос очки с толстыми стеклами. — Я слышу, у вас тут люфт в коромысле. Стучит неправильно. Нечистый звук. Цокает, а должен петь.

Прежде чем я успел схватить его за руку, он уже лез тонкой отверткой внутрь дорогостоящего механизма.

У меня сердце упало в пятки. Если он сейчас замкнет контакты или сорвет пружину, Каменский меня не просто повесит — он меня четвертует тупой пилой.

— Пружина перетянута, — констатировал Кулибин, ковыряясь в недрах аппарата с бесцеремонностью полевого хирурга. — Кто настраивал? Коновал! Тут же тонкость нужна, как в часах с репетиром. Вот так... чуть ослабить... а здесь поджать...

Аппарат издал жалобный скрежет, потом щелчок, и вдруг... застрекотал. Но не так, как раньше — глухо и натужно, а звонко, четко, словно пулеметная очередь.

«Щелк-щелк-щелк!»

Кулибин выпрямился, победно глядя на меня поверх очков.

— Вот! Теперь работает. А то — «Ставка», «линия»... Стыдно, сударь. Механизм душу имеет, его уважать надо, а вы его на износ гоняете.

Он спрятал отвертку в карман кафтана и повернулся ко мне всем корпусом. Его лицо стало серьезным, почти грозным.

— А теперь, полковник, говорите начистоту. Откуда это?

Он кивнул на телеграф, потом на чертежи затвора берданки на моем столе.

— Сами придумали? — в его голосе звучала откровенная насмешка. — Не верю. Уж простите старика, но я людей вижу. Вы — человек хваткий, распорядительный. Но вы не механик. У вас руки не так стоят. Чтобы такое придумать — надо жизнь положить, надо металл чувствовать кончиками пальцев. А вы карандаш держите как купец перо.

Он подошел ко мне вплотную. От него пахло машинным маслом, табаком и какой-то травяной настойкой.

— Это Кемпелен? Вокансон? Или масоны вам чертежи подметные возят из Англии? Или, может... — он понизил голос до шепота, и в глазах его мелькнул суеверный страх, смешанный с любопытством, — духов эфирных вызываете? Я слыхал, есть такие медиумы, что голоса слушают и записывают.

Я смотрел на этого русского Леонардо да Винчи и понимал: врать ему про «озарение» бесполезно. Он профессионал. Он видит разрыв между моим навыком и результатом.

— Не духи, Иван Петрович, — твердо ответил я. — И не масоны. Знания. Просто знания, которые опередили свое время. И мне нужен человек, который поможет эти знания приземлить. Сделать так, чтобы они заработали здесь и сейчас. Чтобы наши солдаты не гибли зря.

Кулибин долго смотрел на меня, поглаживая бороду. Потом хмыкнул.

— Знания, говоришь... Опередили... Ладно. Пусть будет так. Секреты у каждого свои. Я вот тоже вечный двигатель сорок лет ищу, да все никак... трения много.

Он повернулся к окну, снова глядя на дымящие трубы.

— Вечно у вас, дворян, все сложно. То «Кройдон», то паровые машины, то гальванизм. А трубу нормальную сложить не можете.

Он резко развернулся.

— Ладно, полковник! Показывайте, что у вас там за беда с этими вашими самопалами. Но учтите: если увижу халтуру или пренебрежение к механике — уйду пешком в Нижний! И никакие жандармы не удержат. Мне мои седины дороже ваших чинов.

— Не уйдете, Иван Петрович, — улыбнулся я, доставая из сейфа главную папку Берга с чертежами магазинной винтовки. — Когда вы увидите это... вас отсюда и палкой не выгонишь.

Пока мы “знакомились”, в кабинет тихо вошел Иван Дмитриевич, и всё это время молча наблюдал за спектаклем с починкой телеграфа из угла комнаты.

Я достал папку. Ту самую, которую мои руки уже привыкли ощущать как тяжелый, горячий кирпич. Папку Берга.

— Иван Петрович, — я расчистил стол, сдвинув в сторону чернильницу и стопку накладных. — Оставьте телеграф. Это игрушка. То, что я хочу вам показать, требует не отвертки, а вашего воображения.

Кулибин неохотно оторвался от латунного механизма, протер очки полой кафтана и подошел к столу. Его взгляд был скептическим, словно он ожидал увидеть детские каракули.

Я развернул первый лист. Чертеж казенной части орудия. Но не глухой, литой, привычной для 1811 года, а открытой. Сквозной.

Старик навис над столом. Его кустистые брови поползли вверх, а затем резко сдвинулись к переносице. Он водил пальцем по линиям, не касаясь бумаги, и губы его беззвучно шевелились.

— Позвольте, — наконец произнес он, и в голосе его зазвенели нотки возмущения. — Что сие есть? Вы продырявили казенную часть?

— Именно. Это казнозарядное орудие, Иван Петрович. Заряд вкладывается сзади, а не забивается шомполом через ствол под огнем неприятеля.

Кулибин выпрямился, и кабинет огласился его раскатистым, почти саркастическим смехом.

— Казнозарядное! Ох, полковник, насмешили! — он хлопнул себя по бокам, и инструмент в карманах звякнул. — Да вы хоть знаете, почему пушки льют цельными, как колокола? Потому что там, в казеннике, ад! Там давление такое, что чугун стонет! А вы хотите заткнуть эту дыру... чем? Пробкой?

Он ткнул пальцем в чертеж затвора.

— Это же самоубийство! При первом же выстреле вашу "пробку" вышибет назад, прямо в лицо глупому канониру! Газы найдут щель, полковник. Всегда найдут. И разорвут ствол в клочья. Это не пушка, это мортира для стрельбы назад, по своим! Бред сумасшедшего!

Иван Дмитриевич насторожился, но я жестом успокоил его. Реакция была ожидаемой. Любой нормальный инженер этого времени сказал бы то же самое.

— Вы правы, Иван Петрович, — спокойно согласился я. — Если сыпать туда черный порох и затыкать дыру клином, как это делали в старину, всё так и будет. Канонир останется без головы.

Я полез в папку и достал второй лист. График. Кривая нарастания давления.

— Но мы не будем сыпать туда черный порох. Взгляните сюда.

Кулибин фыркнул, но очки поправил и наклонился ниже.

— Цифирь? Графики? Ну-с, и что тут у нас... Давление в канале ствола... Время горения...

Его палец замер на пике кривой.

— Постойте. Это ошибка. — Он поднял на меня глаза, в которых насмешка сменилась недоумением. — Черный порох так не горит. У него пик резкий, ударный. А тут... тут нарастание плавное, но сила... Сила втрое выше!

— Это пироксилин, Иван Петрович. Бездымный порох. Тот самый, который мы сейчас варим в Подольске, — тихо сказал я. — Он не бьет, как кувалда. Он толкает. Долго и страшно. И если мы сделаем ствол глухим, как вы привыкли, его разорвет не от слабости дна, а от того, что сталь не выдержит расширения по всей длине.

Старик замолчал. Он был гением, и его мозг сейчас лихорадочно переваривал информацию. Он смотрел на формулы, на расчеты прочности стенок ствола, которые я переписал из дневников Берга, адаптировав под местные меры веса.

— Сталь... — пробормотал он, теребя бороду. — Вы говорили про тигельную сталь. Значит, чугун вы отменили?

— Чугун — в прошлом. Нам нужна вязкая, прочная сталь. И нам нужен затвор, который выдержит это давление. Который запрёт газы намертво.

Кулибин снова склонился над чертежом казенника. Смеха больше не было. Скепсис исчез, уступив место профессиональному азарту человека, которому бросили вызов.

— Запереть, говорите... — он схватил карандаш, лежавший на моем столе, и, не спрашивая разрешения, начал чертить прямо на свободном поле моего документа. — Так, как нарисовано у вас — грубо! Примитивно! Просто задвижка? Фи!

Грифель заскрипел по бумаге.

— Смотрите, юноша! Здесь нужна механика! Изящная, как в планетарии! — Рука Кулибина летала, выводя сложные линии. — Вот тут мы ставим эксцентриковый вал. А здесь — систему рычагов. Канонир тянет за рукоять, рычаг проворачивает вал, тот, через зубчатую передачу, вдвигает клин... Потом срабатывают пружины, поджимая боевую личинку...

Я смотрел на рождающийся эскиз и чувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Это было красиво. Это было гениально. И это было абсолютно непригодно для войны.

На бумаге расцветал механизм, достойный лучших швейцарских часов. С десятком осей, пружинок, собачек и шестеренок.

— Иван Петрович! — я накрыл его руку своей ладонью, останавливая полет инженерной мысли. — Стойте!

— Что не так? — он возмущенно выдернул руку. — Смотрите, какая кинематика! Запирание в трех точках! Надежность!

— Это часы, Иван Петрович! — выпалил я. — А мне нужна винтовка! Мне нужна пушка, которую будет заряжать безграмотный мужик из Рязани, по колено в грязи, с замерзшими пальцами, под дождем и картечью!

Я взял другой карандаш и жирно перечеркнул его изящные рычаги.

— Какая зубчатая передача? Какой эксцентрик? Песок попадет — и всё, клин застрянет! Пружина лопнет на морозе — и орудие молчит!

— Но надежность запирания... — начал было Кулибин, краснея от гнева.

— Надежность — это простота! — я быстро, схематично набросал рядом продольно-скользящий поворотный затвор. Тот самый, бердановский, мосинский, маузеровский принцип. — Вот! Смотрите сюда. Цилиндр. Просто кусок стали. В нем — пропил. Рукоять.

Я показывал движения руками:

— Толкнул вперед — дослал патрон. Повернул вниз — боевые упоры зашли за выступы в ствольной коробке. Всё! Никаких пружин в запирании! Только сталь против стали!

Кулибин нахмурился, разглядывая мой грубый набросок.

— И всё? — спросил он недоверчиво. — Просто... шпингалет? Дверная задвижка?

— Именно! "Шпингалет", который держит давление в три тысячи атмосфер.

— Это же... это же примитив! — воскликнул старик, всплеснув руками. — Где красота мысли? Где полет? Вы предлагаете мне, механику Академии, делать дверные засовы?

— Я предлагаю вам сделать оружие Победы, — жестко сказал я, глядя ему в глаза. — Красота мысли, Иван Петрович, должна быть в том, как точно будут подогнаны эти "засовы". Как сделать так, чтобы по этому затвору не били газы в лицо. Обтюрация! Вот где ваша задача. Как заставить металл расширяться при выстреле, закупоривая щели, и сжиматься обратно, чтобы открыть затвор?

Я ткнул пальцем в переднюю часть нарисованного затвора.

— Мне не нужны шестеренки. Мне нужны допуски. Мне нужна идеальная шлифовка. Мне нужно, чтобы этот "шпингалет" работал, даже если его в болоте искупают. Справитесь с такой..."простотой"? Или это слишком сложно для Академии?

Кулибин засопел. Он смотрел на мой рисунок, потом на свой "часовой механизм", потом снова на "шпингалет". В его глазах боролись художник и инженер. Художник требовал сложности, инженер начинал понимать жестокую логику войны.

— Обтюрация, говорите... — пробурчал он, почесывая нос карандашом. — Металл, который дышит... Расширяется и сжимается... Хм. А если сделать чашечку? Из мягкой меди? Или...

Он вдруг схватил чистый лист, отшвырнул мой "шпингалет" в сторону, но уже не с презрением, а с деловой злостью.

— Да, черт с вами, с вашим засовом! Пусть будет засов! Но если вы думаете, что просто выточить болванку на токарном станке будет достаточно, вы — дилетант, полковник!

Грифель снова застучал по бумаге, но теперь линии были прямыми, жесткими.

— Угол поворота должен быть рассчитан! Поверхности сцепления... Тут же трение будет дикое, если перекосит! Нужна смазочная канавка... Нужен экстрактор, чтобы гильзу рваную выдирать...

Он бормотал, погружаясь в транс. Он уже решал задачу. Мою задачу. Но своим гениальным умом.

— А зеркало затвора? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Вы подумали про зеркало? Газы прожгут его за десять выстрелов, если сталь будет сырой!

— Тигельная сталь, — напомнил я.

— Мало! — рявкнул Кулибин. — Нужна цементация! Поверхностная закалка! И... постойте-ка...

Он замер, глядя в пустоту.

— А ударник? Как вы собираетесь бить по капсюлю в этом вашем... "шпингалете"? Пружина должна быть внутри? Витая?

— Да. Спиральная пружина внутри стебля затвора.

— Ха! — Кулибин торжествующе поднял палец. — Вот тут-то я вас и подловил! Длинную витую пружину, чтоб она не садилась и била ровно, сделать сложнее, чем мои шестеренки! Но... — он хитро прищурился, — я знаю, как навить такую струну. Есть у меня одна идейка с рояльной проволокой...

Он схватил папку с чертежами под мышку, словно это была его собственность, и повернулся к выходу.

— Куда вы, Иван Петрович? — окликнул я.

— Как куда? В мастерскую! — обернулся он, и в его глазах горел огонь, который я надеялся там увидеть. — Тут света мало! И станки нужны. Будем точить ваш "шпингалет". Только предупреждаю сразу: я его перечерчу! Допуски у вас — курам на смех. Мы сделаем так, чтобы он скользил как по маслу, но держал как скала!

Он вылетел из кабинета, забыв попрощаться. Я слышал, как в коридоре он уже распекал попавшегося под руку мастера: "Кто так резец затачивает? Варвары! Дайте дорогу!"

Я обессиленно опустился на стул. Иван Дмитриевич вышел из тени, слегка улыбаясь в усы.

— Кажется, мы нашли вашего инженера, полковник.

— Кажется, да, — выдохнул я. — Только боюсь, мне теперь придется построить ему отдельный завод, чтобы он был доволен качеством наших "шпингалетов".

— Построим, — спокойно ответил глава Тайной канцелярии. — Если эта штука будет стрелять так, как вы говорите — построим хоть два.

***

После бури, бушевавшей в моем кабинете, где летали чертежи и ломались копья по поводу допусков «шпингалета», я решил, что дипломатию нужно переносить на другую территорию. Заводской цех — место для войны с металлом, а вот ужинать лучше там, где пахнет не серой и машинным маслом, а сдобным тестом и уютом.

Я пригласил Ивана Петровича к нам.

Это был риск. Кулибин, разнесший в пух и прах систему отопления на заводе и мои познания в механике за пять минут знакомства, мог превратить семейный вечер в лекцию по термодинамике или скандал из-за неправильно заваренного чая. Но мне нужно было понять этого человека. Не инженера, а человека. Потому что работать с гением, который тебя презирает — можно, но сложно. А мне нужно было, чтобы он горел нашим делом.

Маша встретила новость с легким испугом, но, как истинная хозяйка, тут же развила бурную деятельность. Няня Агафья, узнав, что придет «тот самый механик, что государыне часы диковинные делал», и вовсе расцвела, вознамерившись закормить гостя до смерти.

Иван Петрович появился на пороге нашего тульского дома ровно в семь. Он сменил замасленный кафтан на парадный сюртук, который, хоть и отдавал нафталином и модой тридцатилетней давности, сидел на нем с каким-то особым, старорежимным достоинством. Борода была расчесана, саквояж с инструментами оставлен (слава Богу!) в прихожей.

— Честь имею кланяться, сударыня, — прогудел он, склоняясь к ручке Машеньки с галантностью, от которой повеяло паркетом Зимнего дворца времен Потемкина. — Слышал я про красоту тульских женщин, но вижу, что молва преуменьшала.

Маша зарделась, а я мысленно выдохнул. «Нижегородский Архимед» умел быть светским львом, когда хотел.

За столом Кулибин преобразился. Куда делись его ворчливость и менторский тон? Он ел с аппетитом, нахваливая расстегаи Агафьи так, что старушка, стоявшая в дверях с очередным блюдом, сияла, как начищенный самовар.

— Секрет, матушка, в тесте! — вещал Иван Петрович, подцепляя вилкой грибочек. — Нынешние повара муку жалеют, яйца водой разбавляют. А у вас — структура! Пышность! Это же инженерный расчет, не иначе! Сопромат теста!

Агафья хихикала в кулак, окончательно покоренная «ученым барином».

Когда подали чай, разговор сам собой свернул на прошлое. Я ожидал жалоб на непризнанность или Академию, но Кулибин вдруг заговорил о фейерверках.

— Вы, сударыня, наверное, и не видывали такого, — рассказывал он Маше, отодвигая чашку. — Нынче пиротехника — это так, баловство. Пошумели, порохом повоняли — и всё. А при дворце матушки Екатерины... Там это был театр! Театр огня!

Его глаза, колючие и цепкие, подернулись мечтательной дымкой.

— Помню, в девяностом году, в Таврическом дворце... Князь Потемкин давал праздник. Я тогда строил машину для «храма Славы». Представьте: ночь, Нева черная, как смола. И вдруг — залп! Небо разрывается тысячами звезд! Но не хаотично, нет! Огни сплетаются в вензеля! Буквы горят: «Тебе!». И всё это отражается в воде, множится...

Маша слушала, затаив дыхание, подперев щеку рукой.

— И всё это — механика? — тихо спросила она.

— Она самая, голубушка! — Кулибин поднял палец. — Там же ракеты не просто так летели. Там направляющие, там фитили рассчитаны до секунды. Ошибка в расчетах — и вензель перекосит, конфуз перед императрицей! А цвета? Мы мешали соли, искали чистый изумрудный огонь, чтобы он не переходил в желтизну... Это ведь тоже наука. Заставить огонь танцевать менуэт — это посложнее, чем пушку отлить.

Я смотрел на него и видел другого человека. Не сварливого старика, обиженного на век, который его не понял. Я видел художника. Человека, который любил красоту так же сильно, как точность. И я понимал, почему его чертежи затвора были похожи на часовой механизм. Он не мог делать просто «шпингалет». Ему нужно было, чтобы металл «пел».

— А сейчас? — спросила Агафья, подливая ему чаю. — Неужто не делаете больше огней?

— Сейчас другое время, матушка, — вздохнул Кулибин, и тень пробежала по его лицу. — Сейчас время железа. Время пара. Время... — он бросил быстрый, острый взгляд на меня, — время винтовок.

Повисла пауза. Тяжелая, звенящая. Он знал, зачем я его позвал. Он знал, что мы будем делать завтра в цеху. Мы будем убивать, пусть и во имя спасения.

Чтобы разрядить обстановку, Маша тихо сказала:

— Сашенька проснулся. Слышите?

Из детской донесся требовательный хнык. Маша встала, но я опередил её:

— Сиди, родная. Я схожу.

Я вернулся с сыном на руках. Сашка, теплый после сна таращил глаза на незнакомого бородатого деда, сидящего за столом.

Кулибин замер. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, вдруг разгладилось.

— Наследник? — спросил он тихо.

— Александр Егорович, — с гордостью представил я.

Иван Петрович медленно, словно боясь испугать, полез во внутренний карман сюртука.

— А у меня ведь... для него кое-что есть. Думал, мальчонка постарше, но... Красоту, её ведь любой возраст понимает.

Он вытащил на свет маленькую, с ладонь размером, шкатулку из полированного ореха. Поставил её на скатерть, среди чашек и вазочек с вареньем.

— Позвольте? — он посмотрел на меня.

Я кивнул, перехватив сына поудобнее, чтобы ему было видно.

Узловатые пальцы мастера коснулись шкатулки. Раздался тихий, мелодичный щелчок скрытого замка. Крышка откинулась.

Внутри, на бархатной подушечке, сидела птичка. Крошечная, размером с колибри. Она была сделана из металла, но каждое перышко было выгравировано с такой немыслимой точностью, что казалось настоящим. Латунь, медь, серебро — металлы переливались, создавая оперение.

Кулибин взял крошечный ключик и сделал два оборота.

И тут случилось чудо.

Птичка ожила.

Она повернула головку — раз, другой. Клюв открылся. Раздалось чистое, переливчатое пение. Не скрип пружин, не механический свист, а настоящее соловьиное коленце.

Крылья расправились. Тончайшие пластинки металла затрепетали, создавая иллюзию полета. Птичка махала крыльями, вертела головой и пела.

В столовой воцарилась тишина. Даже Агафья перестала греметь посудой.

Сашка в моих руках замер. Его глазенки расширились. Он потянулся пухлой ручонкой к чуду, издавая восторженный: «Дай!».

Маша ахнула, прижав руки к груди.

— Иван Петрович... Как это возможно? Она же... как живая!

Кулибин улыбался. Улыбался той самой улыбкой творца, который видит, что его творение принесло радость.

— Пневматика, сударыня, и немного акустики. Внутри мехи, крошечные свистки... А крылья — это кривошипный механизм, только очень маленький. Я её три года собирал. Глаза посадил, но...

Он посмотрел на Сашку, который, не мигая, следил за трепещущими крыльями.

— Для будущего инженера, — сказал старик. — Пусть смотрит. Пусть видит, что механика — это не только копоть и грохот. Это жизнь. Это душа, заключенная в металл.

Я смотрел на заводную птичку. На эти шестеренки, которые были подогнаны с такой точностью, какая и не снилась современным оружейникам. Я смотрел на лицо своего сына, освещенное восторгом. На счастливые глаза Маши. На умиленную Агафью.

Этот маленький, теплый мирок. Хрупкий, как стекло лампы.

И меня накрыло осознанием. Острым, как бритва.

Вот ради чего я на самом деле всё это делаю. Не ради абстрактной Империи, не ради славы в учебниках истории, и уж точно не ради того, чтобы перекроить мир по лекалам Берга.

Я строю телеграфы, варю пироксилин и спорю до хрипоты из-за затвора винтовки — ради вот этой минуты.

Ради того, чтобы в этот дом не ворвался чужой солдат. Чтобы сапог завоевателя не растоптал эту механическую птичку. Чтобы этот уютный свет пьезолампы не сменился заревом пожара, а этот детский смех — плачем.

Кулибин создал птицу, чтобы она пела и радовала. Я заставляю его создавать затвор, чтобы он убивал.

Это чудовищный парадокс. Но в моем мире, в том жестоком будущем, из которого я пришел, и в этом настоящем, которое стоит на пороге войны, только сила способна защитить красоту.

Птичка закончила песню, сложила крылья и замерла. Сашка разочарованно хмыкнул, требуя продолжения.

— Заведем еще, барин, не плачь, — ласково сказал Кулибин, снова берясь за ключик.

Я перехватил его взгляд. Старик смотрел на меня поверх очков, и в его глазах я прочитал понимание. Он тоже это знал. Он знал, что его гений может создавать игрушки, а может — оружие. И он сделал свой выбор, приехав сюда, на мой прокопченный завод.

— Спасибо, Иван Петрович, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо. — Это лучший подарок.

— Берегите её, — ответил он, передавая мне ключик. — Механизм тонкий. Пыли боится.

— Сбережем, — твердо пообещал я. — И не только её.

Вечер закончился поздно. Мы еще долго пили чай, Кулибин рисовал на салфетке схему нового ветряка для мельницы (не удержался-таки!), а Маша, качая заснувшего Сашку, слушала наши споры с улыбкой.

Когда Иван Петрович ушел, я долго стоял у окна, глядя в темноту, где угадывались силуэты заводских труб.

Завтра мы вернемся в цех. Завтра мы будем точить ту самую тигельную сталь для «шпингалета». Завтра будет грязь, ругань и гонка со временем.

Но сегодня вечером механическая птица спела мне о том, что всё это не зря.