Воронка

Как-то вечером, в столовой провинциального города N, сидел за столом слесарь Лаврентий, в одиночестве мусоля пожелтевшую папиросу. То и дело он вздыхал, тяжело качая головой, и приговаривал что-то навроде «что же делается, что делается…» Рядом с ним, на столе, лежала свежая газета, почему-то такая же засаленная, как папироса. Заголовки с первой полосы призывно рвались наружу, как бешеные псы, готовые разодрать читателя на тряпки.

В бетонную конуру без окон, пахнущую потом и кислым пивом, вошел тщедушный человечек по фамилии Заикин – отбойщик, слывший законченным пьяницей, притом хамом и драчуном.

Заикин подошел к Лаврентию и хлопнул того по плечу.

— Здорово, брат-пролетарий!

— Привет и тебе, Митя, — Лаврентий неохотно повернул голову и улыбнулся товарищу. — Со смены?

— Да вот закончил только что, решил заскочить на кружечку. Не против, если я к тебе присяду?

— Конечно, садись, в компании веселей, — без особой охоты ответил слесарь.

Заикин взял себе пива без закуски и сел за стол к Лаврентию, довольно кряхтя.

— Ну что, как у тебя дела? — Заикин, видимо, интересовался вполне искренне.

— Да ничего, читал газету вот. Дивлюсь, что творится с нашей Родиной.

— Да? — отбойщик даже оттянул следующий глоток. — И что же там такого? Давно уж я не читал газет.

— Да все одно и то же, сколько лет уж. Одни войны да бранье на уме у людей, аж тошно становится. Где ж тут глас рассудка?

— Ежели глазьев у рассудка нет, то где ж самому ему у людей взяться? — метко вставил Заикин, прищурившись.

Лаврентий вздохнул безнадежно и продолжал.

— Вроде как радоваться надо, что в мире жить можно, да все никак не поймем своего счастья.

— Эт ты верно говоришь, — Заикин отхлебнул пива и достал из кармана ополовиненную папиросу. — Довольно мы уже настрадались, пора и меру знать.

— Вот и я о том. Любви надо побольше в жизни, любви, Митя, понимаешь? Вот ты жену свою любишь?

— А то, — Заикин аж подпрыгнул. — Люблю, сил нет.

— А детишек своих?

— Ну конечно!

— Вот так надобно относиться и к другим людям. Чай, у них и свои жены, и дети есть, а мы зазря друг друга мутузим, чтоб все в одной яме и подохли. Так где ж тут коммунизм, скажи мне, Митя? Где счастье общее?

— Вот-вот! Ты только покажи мне этих ослов, что плохо с людьми обращаются, я мигом им все растолкую! — Заикин сжал кулаки до дрожи.

Лаврентий снова вздохнул и подпер голову рукой.

— Как же ж так, а? Как мы себя самих будем лучше делать, ежели все перебранимся?

— Слушай, брат, — Заикин подвинулся еще ближе, — это ты не про то ли, что на границе делается?

Лаврентий заинтересованно наклонился и кивнул.

— Тут, говорят, товарищей наших уже собрались высылать на ту сторону. Говорят, мол, опасность нападения и все такое. Что за правое дело не грех и голову сложить. А я все думаю, разве за справедливость обязательно умирать? Ежели по правде все делать, нельзя что ль без крови как-то?

— И мне так кажется, Митя, — Лаврентий понизил голос. — Как будто и без того у нас беспокойства не хватает. Люди уже и своей тени побаиваются, не то что как мы с тобой рассуждать.

— Во-во, а я о чем? Ты скажешь что-нибудь эдакое при остальных, а они и не поймут. Хорошо, если просто посмеются, так еще и донос же напишут, и плакали тогда и жена твоя, и дети, и любовь мировая, — тут Заикин выпрямился и допил пиво залпом. — Так что осторожно надо, брат, не то кирдык.

Лаврентий принялся вздыхать и нервно слюнявить погасшую папиросу.

— И дед мой воевал… и отец воевал… и что теперь? Неужто и нам с тобой, Митя, воевать придется? Помню, приходил я мальцом еще к деду, а он меня на колени посадит, приголубит так, ласково-ласково, да начнет рассказывать, как жил-был он. И про мир еще, и про то, как дом родной оставил, как уехал невесть куда, окопы под ливнем копал, болел и кровью харкал, хотя врага еще на горизонте не было. Как потом пули над головой свистели, как грудь товарища на лету встречали, как бомбы разрывались прямо в соседних рвах. Вот, говорит, только вчерась там сиживал, с братьями согреться пытались да вместе только одного и просили – чтоб закончилось это, чтоб дальше не прошло, чтоб дети наши не видывали того, что видывали мы. А теперь там воронка токмо и осталась. Повезло мне, говорит, Лавреня, что к вам вернулся. Никогда б он не простил, что сейчас творится, да только умер он. А отцу моему не повезло, видать, не в том окопе оказался. Или просто шальную встретил, или защищал кого, но не вернулся. Не вернулся, Митя, понимаешь? Детей оставил, жену, всех оставил, голову свою сложил за нас за всех, а теперь вона че делается, все не уймется никак алчность людская, все безумство не смоется никак, не сойдет это бельмо окаянное, чтоб его, — Лаврентий смахнул слезу.

— А у меня и дед не вернулся, — Заикин тоже пригорюнился. — И отец, и дед, оба. Мать только пришла, медсестра она. Столько насмотрелась, что и не говорит толком до сих пор, все больше молчит да плачет тихонько, как я приезжаю. И ведь другую я ее знал, понимаешь?! — Заикин стукнул себя по груди. — Другую совсем! Какая она был, ох, знал бы ты, брат… и все война эта драная, все ненависть, будто в башке у нас ничего другого нет, будто только на это мы с тобой пригодны, чтоб сдохнуть в один момент. Одно дело, когда защищаешь, вродь как и сердцу не так боязно, и на душе так не скребет, но браться за штык и вперед бежать ни за что – как же? Как же, скажи?!

Лаврентий покачал головой тяжело и молчал.

— Сидим мы здесь, а там уж скоро гром грянет. И как же от грозы убежать, раз победить мы ее никак не можем?

— Это верно, уж от грозы и сбежать – не сбежишь, — Заикин тоже качал головой. — Да только что уж мы с тобой поделать можем, кроме как сиднем сидеть? Только за родных переживать. Все делать, чтобы они жили, мы-то уже все, сами в этом колесе крутимся, как отцы наши и их отцы.

Тут, к столу двух угрюмых пролетариев подошел сварщик Глазов, уже навеселе, слегка прихрамывая.

— Здрасьте, товарищи рабочие. Чего одни сидите? Видать, грустите чего-то, меня вон парни отправили к вам, говорят, уж больно смурные вы. Идемте к нам, негоже одним, без компании сидеть, вредно это.

— Да чего-то неохота, мы тут посидим да по домам, — ответил Лаврентий.

— Да! Нам и одним неплохо! — вторил Заикин.

— Отчего ж? Глядели, что в газетах пишут? Солдаты наши уж на границе стоят, скоро залп разнесется по вражьей земле! Идемте, выпьем за Родину, пущай вовеки стоит!

Заикин закусил губу и сглотнул, повернувшись к Лаврентию. Тот словил его взгляд и снова вздохнул.

— Ежели Митя хочет – пусть идет, а я тут еще посижу, мне что-то нездоровится.

— Дак мы мигом вылечим брата своего! — Глазов хлопнул слесаря по плечу. — Куда ж мы пойдем без твоих речей, а, Лаврентий? Ты ж тут самый из нас башковитый, без тебя совсем тошно будет, а так, глядишь, и повеселеешь!

Лаврентий еще отнекивался, но, в конце концов, как бы нехотя, с победоносной улыбкой, сел за общий стол и пригубил плечом к плечу с товарищами.

— За коллектив, без которого нет личности, за семью, без которой нет счастья, за братьев по оружию, без которых и жизни нет! — гремел тост Лаврентия, раскрасневшегося от усилия.

— Хорошо сказал! Ай да слесарь, ты смотри! — рюмки звенели, как фанфары среди поля, оглашая единственного, вечного победителя.

Долго сидели друзья, хваля Отчизну, долго вспоминали доблесть предков, с торжеством и ликованием бившихся с вероломным злом, долго в воздухе столовой разносился гром торжества Добра и предвещающий Мир, который непременно настанет. Непременно.