Вороньи глаза

Тамара сидела на прохудившейся крыше дома, построенного на отшибе. Ее окружала лишь вода, буро-серая и мутная, покуда в ее потоках Тамара видела комья грязи, части обрушенных домов и…

…

Ей всегда говорили, что ее семья была далеко не самой обычной. Что, мол, от ее бабки пошел этот странный дар: знать все растения, слышать то, что не слышали другие. Тамара в ответ на это всегда усмехалась: когда была несмышлёной девочкой, которая таскала яблоки со двора; когда стала девушкой, смеющейся одной из первых на пару с подружками. Она отмахивалась от этих слов, даже когда стала Корзухиной, женой того самого Вити Корзухина, который не раз приходил к ней свататься и по ночам орал песни в полное горло. Конечно, она во все это не верила. Тамара не верила и тогда, когда всю страну облетела новость о войне.

Она до последнего надеялась по вечерам и во время работы в поле, что это страшное слово обойдет ее стороной, но этого так и не произошло. Да и в ее груди бурлило тревожное предчувствие, точно весенний потоп. А затем случилось то, что ярким клеймом впечаталось в ее память.

Виктор сам записался на фронт, а затем он исчез внутри ЗИС-5. Шины грузовика тяжело зашуршали по дороге, унося ее новоиспеченного мужа прочь от деревни, от леса, от нее.

Тамара бежала за этим чертовым грузовиком, точно брошенная собака, глотая пыль дороги, выбиваемой из-под колес. Она ревела, когда ноги уже устали нести тело, и она рухнула на землю. Она запускала смуглые мозолистые пальцы в толщу земли, взрывая ее в слепом бессилии.

Но это было прошлое.

Тамара с тяжелым вздохом встала из-за стола, разглядывая все те треугольные письма, которые сгрудились на столе. Треугольники бумаги казались желтыми мертвыми бабочками на белой скатерти. Их желтовато-серые края, уже успевшие потемнеть, словно их посыпали порохом, царапали Тамарино воображение.

Виктор же все это написал… От чистого сердца?

А если и так, то почему тогда вместо него вернулся не он? Может настоящий Витя все еще там, в этих узких окопах, а она сейчас ждет домой лишь безымень, о котором говорила ее бабушка. Она, сколько Тамара себя помнила, всегда рассказывала о разных тварях, что населяют лес. “Наши леса лю-у-у-утые” – причитывала бабка, всякий раз начиная новую историю. Ее слова напоминали жесткие порывы зимнего ветра, когда она упоминала то лешего, то болотника. Как только старуха заговаривала своим трескучим голосом, едва шевеля тонкими губами, в вечернем полумраке ее морщины заострялись и лицо становилось похожим на сморщенную кору столетнего дуба. Да и она же научила Тамару вязать веники из трав, повторяя из раза в раз: зверобой – от головной боли, крапива – для красы, можжевельник – от зубной хвори… Так бабка могла перечислять часами, однако внучка ее не слушала, а потом и вовсе стала пропадать с подругами, которые выжидали ее у окна.

Тамара долго гадала, кто же пришел вместо солдат домой. На эти вопросы она не могла найти ответы уже несколько месяцев. С тех самых пор как какой-то мальчик оббегал всю округу, размахивая фуражкой и крича, что война закончилась. Тогда Тамара, как и все женщины, исхудалые и уставшие за те долгие четыре года испытаний, смогли выдохнуть спокойно… Разве?

Дверь в дом с нервно-жутким скрипом отворилась, и на порог ввалился мужчина. На его лбу разбухала крупная шишка. «Снова подрался с кем-то», – мрачно заметила про себя Тамара. Она даже не думала что-либо произносить вслух – бок у нее все еще болел после того раза, когда она его отчитала за драку с Мишкой Халиловым.

– Что ты тут стоишь?! – гаркнул Витя, но заметив груду его писем на столе, он угрюмо засопел. От него снова разило этим вонючим спиртом, который Тамара терпеть не могла. Это был всего лишь очередной день, когда бравые герои войны напивались до поросячьего визга, распевали песни с фронта, а потом засыпали в грязи. Кто-то хоть и был цел, но другие напоминали уже изуродованные образы самих себя: без ноги или без руки, с незажившими толком ранами. Бывали моменты, когда Тамара встречалась взглядом с соседом, а тот моргал лишь одним глазом. А за этим взглядом не было ничего, словно мысли замедлили свой бег.

– Я спросил тея… Че стоишь, рот разявила? Не вишь, муж пришел, – Витя сел на табуретку и покачнувшись, начал стягивать сапоги. Он зажмурился, когда новая волна опьянения накинулась на него, унося за собой куда-то далеко. Тамара лишь стояла в стороне, не в силах что-либо сказать.

Разве она могла знать, что после войны к ней придет… Это? В какой-то степени она была рада, что Витя вернулся живым и здоровым, но был ли он по-настоящему цел? С этой мыслью женщина взглянула на свежие травы, сохшие в углу дома. Тут была и крапива, и зверобой, и одуванчики. Она сама не знала почему, но продолжала таскать травы в дом даже после смерти бабушки. Словно это все было привычкой: у бабки в доме были веники, значит и у нее будут. Над этим подшучивали соседки. Тамара их видела по утрам, когда тащила новые букеты трав, а затем после полудня она садилась на крыльцо и обматывала бечевкой растения. А может, она привыкла к их терпкому запаху с тех пор, как Витя уехал на фронт. Этот запах высушенных, словно обескровленных цветов, был ее поддержкой. Она с этим ароматом вставала и ложилась спать.

Было трудно всем женщинам. Как Тамара сама помнила, ее соседка Катька, будучи на сносях следила за полем, кормила кур, покуда не родила. Да только и она, и ребенок не выжили. Так постепенно смерть доходила и до всех в деревне, пока не осталось лишь двадцать женщин и несколько сыновей. Лишь они и Тамара смогли пережить всë это. Постепенно женщина вспоминала то, что ей говорила бабка. Какая-то трава лечила хворь, другая – мучительно убивала, оставляя за собой лишь пустоту.

Тамара подошла к Вите. Тот лишь неумело дернулся и едва не свалился с тумбочки. С самого окончания войны она думала, что все будет хорошо, что это временно, но терпение не было подобно реке, что размеренно текла рядом с деревней. И рано или поздно оно должно было кончиться, точно так же как река впадает в озеро или в море. Внутри Тамары же ее терпение было похоже на высохший ручей, который лишь каким-то чудом пытался течь из своего русла. Это вымученное движение вперед было лишь для того, чтобы прийти в никуда, чтобы испариться.

– Пошли, Вить... Ужин стынет, – прошептала Тамара, пытаясь выдавить из себя хоть каплю эмоций.

Она хотела быть мягкой, нежной, но ей казалось, что чувства внутри нее сгнили, точно цветы, оставленные в сырости. На уголках её глаз выступили бисеринки отчаяния – слезы. Витя поднял голову, вяло моргая остекленевшими, темными глазами и отчего-то его взгляд смягчился. Как же она не любила этот взгляд: до войны он был тёплым, почти медовым, а теперь стал тяжелым, грязным, прямо как колёса того ЗИЛа, на котором он уезжал. Этот взгляд простирался на многие километры, словно он был там, на фронте до сих пор, а на жену смотрел, как на бледную тень.

Тамара покосилась на свое отражение. Да, она была именно бледной тенью. Вместо высокой широкоплечей женщины из зеркальной глади на нее смотрела сутулая худая женщина с изможденным лицом и впалыми щеками. Ее мимические морщины углубились, а теперь к ним прибавились еще и морщины от войны. Сейчас ее кожа напоминала кору сосны – темную, покрытую трещинами. А ведь ей всего лишь двадцать шесть.

Витя встал и проковылял к столу. Он и сам выглядел не лучше. Сквозь черноту его волос пробивалась угрюмая седина. Темные глаза глубоко впали, точно он не спал вечность. Его и без того большие уши топорщились в разные стороны, когда он вернулся с фронта, потеряв вес. За эти четыре года он пострел, и все это видели – некогда сильный и вечно улыбающийся тракторист Витька Корзухин выгорел изнутри.

Его морщины, так несвойственные тридцати годам разгладились, стоило ему сесть и увидеть негустые щи. Капуста медленно тонула в прозрачном бульоне, точно в воде. Тогда Тамара впервые за несколько дней увидела его улыбку. Может... Не все потеряно?

Тамара дернула бровью, а затем глянула на щи в своей тарелке. Вместо еды на нее смотрела лужа, точно зыбь на болоте, которое раскинулось неподалеку.

Тамара дрожащей рукой дотронулась до его израненных пальцев, еще покрытых струпьями. Они у него дрожали и были предельно напряжены. Может... Она сможет всё ещё исправить? Убрать тарелку супа от него?

– Ты слышал, Вить? – просипела Тамара, наблюдая, как он взял ложку и стал ковырять ею ботву, медленно гоняя в бульоне редкие кусочки овощей. – Лёша снова побил Машку. Ну тот... Савëлов.

– Так она сама виновата, – пробормотал он, в ответ дергая бровью. Уголок его губ изогнулся в грустно-одобряющей усмешке.

– Но у неё же ребёнок... – Тамара немного отодвинула тарелку от него.

– Жеребёнок. Этому жеребёнку уже три года, а он с ним цацкается. Или пусть Лёша всё время на огороде пропадает.

– А ведь помнишь ты… Мы хотели ребенка, – Витя украдкой кивнул головой, сжал губы в жесткую, тонкую линию.

– Да, – он мечтательно глянул на жену, и в это взгляде появилась медовая сладость. Однако снова проскочила ложка дегтя. – Но не сейчас.

Карие глаза Виктора пробежались по руке Тамары, которая тихо отодвигала тарелку от него.

– Ты чего? – странная мягкость прозвучала в хриплом голосе, и Тамара дрогнула. Она вздохнула и вернула тарелку с супом ему.

– Да... Я просто задумалась, – она взглянула в окно, где уже луна набирала свои силы.

Луна была единственным свидетелем, как ложка с супом очутилась во рту солдата, и того, как нервно запрыгали огоньки в глазах его жены. Витя сморщился, почувствовав сначала сладость, а затем горечь, но ничего говорить Тамаре не стал – после войны еды стало совсем мало и она старалась как могла. Да и зачем ее обижать?

Уже ночью Витя заворочался на кровати подле Тамары. Его горло жгло огнем, сухость сдавила в сильнейшей хватке, точно в рот запихнули песок. Он встал, чтобы отпить воды, однако сил не хватило даже для этого.

Тамара проснулась. когда он аккуратно, но крепко сжал ее плечо. У ее уха прозвучало: «В… Воды… П-пожалуйста». Женщина взволнованно вскочила, поспешив за кружкой. Когда она несла воду обратно, услышала с улицы громкое карканье ворон. Они бесновались в темноте снаружи, вспарывая тишь своими криками.

Витя жадно припал к кружке, когда Тамара принесла цветки зверобоя и немного угля. Он удивленно и изнуренно глянул на нее, медленно качая головой. Он не верил в это все, но жена настаивала.

– Да отстань со своими травами, Том, – просипел муж, отдавая ей кружку. – Просто перепил… Просто… Полежи со мной.

На эту просьбу Тамара приоткрыла рот, но перечить не стала, стоило ей увидеть глаза Вити. В тусклом свете желтой луны его глаза налились нежностью и мягкостью, а его морщины разгладились. На нее смотрел тот Витя, тот самый Витя, который ей пел песни, который исчез в пасти ЗИЛ-131. Тамара легла рядом с ним, обняв его. Над крышей вороны скреблись когтями о металлический шифер.

Женщина вздрогнула, когда услышала стук в окно. Одна из птиц ударила стекло клювом. Глухой удар потревожил тихое нутро дома. Вроде бы такая мелочь, этот стук, но он что-то надорвал в душе Тамары.

«Однажды», – рассказывала ей бабка, накручивая на свои толстые пальцы бечеву. Она покосилась на старенький подоконник, на котором лежал четырехлистный стебель с голубой ягодой сверху. – «Все вороны выплакали свои слезы после смерти любимого вожака. Их слезы упали на землю, и из каждой слезинки выросли они… Вороньи глаза».

На смерть Корзухина лишь немногие отреагировали: лишь те мужики, которые уехали с ним на фронт. Тамара помнила, как они заходили к ней, все как один пропахшие спиртом, и она слышала одно и тоже: «Мне жаль, хороший был парень».

Она-то и сама думала, а правильно ли поступила, добавив эти перетертые проклятые ягоды в суп. «Всё к лучшему» – Тамара быстро затыкала свою жалость этими словами. Но предсмертная мягкость Вити загоняла ее в глухой капкан скорби.

Тем не менее сейчас и суп, и Виктор, и причина смерти – все сошлись на мнении, что Корзухин напился до чертиков, вышел к реке и утонул. Тело долго искали, но так и не нашли. А они просто не знали, где именно его искать. «Должно быть, звери утащили. Не волнуйся, всё будет хорошо» – приговаривали соседи, поглаживая Тамару по плечу, пытаясь её хоть как-то успокоить. Она же качала медленно головой, в душе зная, что вот сейчас всё и будет хорошо, однако внутриназревала битва.

Сознаться?

Понести наказание?

Уйти?

Заткнись!

Со временем Тамаре стало лишь легче – всё же до возвращения Вити она привыкла справляться одна. И она видела, как остальные соседки чувствовали то же самое. Странное раздражение, которое копилось все эти месяцы после возвращения мужей с фронта. На их изможденных лицах таилась смертельная усталость от их постоянных метаний во сне, взглядах, устремленных куда-то далеко вдаль, оставшиеся военные привычки. Рано или поздно должен был вспыхнуть лесной пожар.

– Теть Тамар, – однажды вечером к ней в дом зашла Настька. Она нервно заламывала руки, метавшись по прихожей в дом. В душе Тамары что-то шевельнулось, когда она увидела раздувшуюся щеку на бледной коже Настьки. «Русик снова распускает руки,» - заметила у себя в голове Тамара. – А как твоя бабка...

– Можно и без этого, – как же Тамара не любила все эти фразы о её бабке. Всё, что начиналось с «А как твоя бабка», то это уже было совсем иное. Это было не просьбой дать соль, посидеть с детьми или покормить драгоценный скот. Тамара знала лишь одно – Настьке были нужны травы. Тамара добавила сухо, точно в её горле была наждачка. – Что надо?

– Как ты... – Настька шла вокруг да около, точно лиса, рыскающая у курятника. С каждым мгновением у Тамары кончалось терпение. Она скрестила руки, выжидая, что скажет Настька, на деле уже догадываясь, чего хочет соседка. – Избавилась от Вити?

Внутри Тамары все похолодело, а она сама стала бледно-зеленой. Ага, так сразу и созналась. Ее сердце заныло, точно внутрь впустили иглу.

– Ты, видать, совсем из ума выжила... – выдавила она, пытаясь сдержать шквал эмоций, который вновь овладел ей. Она посмотрела в стену и даже не заметила, как Настька подпрыгнула к ней, падая на колени.

– Пожалуйста, помоги! – девушка взвыла, прижимаясь к ноге Тамары. Её глаза были красными и опухшими от слез. Паника и загнанность словно отравляли ее красивое лицо. Однако Тамара не ответила.

Настька встала и подняла юбку. На ее ногах, казалось, не было живого места – сплошь покрыты синяками: серыми, свежесиними и желтыми, точно у мертвеца. Тамара растерянно отшатнулась. – Я не могу уже. Каждый раз приходит и избивает. То посуда не та, то не так глянула.

Тамара долго сидела в тишине, прерываемой лишь всхлипами Настьки. Она глянула с бедного убранства дома на окно. Лес сонным существом шуршал по ту сторону окна.

– Ты правда этого хочешь?

«Лес – страшное место, Тамар, его нужно уважать», – говорила ей бабушка. И эти слова со временем стали для женщины молитвой.

Тамара вышла из дома, покрыла голову шалью. Мелькнула невидимой тенью на опушку леса, поклонилась перед сизой темнотой и шагнула вперед. Все дальше углублялась в чащу, ступая по земле, которая даже спустя столько времени оставалась ей чужой.

В темноте лес дышал и жил совсем иной жизнью, нежели днем.

Порыв ветра, выбивавший скрежет из старых деревьев был его вдохом. Трель соловья, уханье сов, клацанье когтей волков о землю, кваканье лягушек в почти заболоченных прудах – все это было его словами и песнями. Глаза каждого живого существа были его глазами. Все: от крупных деревьев до мельчайшей травинки было его плотью и кровью.

Тамара дошла до топи, которая предупреждала о своем присутствии злобным бульканьем трясины. Над ней клубился отторгающий туман, вздымая свою полупрозрачную гриву. А между клубами тумана женщина могла видеть небольшие четырехлистные стебли, смотревшие в кристальную синюю поверхность неба своими круглыми ягодами. Заметив их, Тамара нервно сглотнула, но все равно пошла по кочкам. Она сорвала несколько ягод и положила их к себе в карман. Она слышала, как над ее головой шуршали крыльями те, кто когда-то давно выплакал свои слезы, дабы дать жизнь тому, что теперь ее забирало.

Через несколько дней не стало и Русика Ковалева. Так со временем стали исчезать мужики из деревни. Дима Горбин, Васька Лихой и многие другие. У их домов в дни, когда мужья были прикованы к постелям, всюду бесились вороны, омрачая своим карканьем деревню. Недолго по солдатам горевали, а потом всё возвращалось в привычное русло.

Лишь Тамаре нездоровилось. Когда она видела, что очередная вдова скорбела, то смотрела на свои руки. Может это было то, что тогда видел Витя, вернувшись с фронта. Её руки были чистыми, но она кожей ощущала багровую горячую кровь, что мерзко липла и не хотела никак вытираться. От этой крови не было спасения.

Она помогала каждому, кто приходил к ней, но тем не менее после помощи люди отдалялись от нее все дальше и дальше. Она же ведь хотела как лучше – может так она могла бы добиться прощения у Вити, который с досадой смотрел на нее с мелкой фотографии в доме. Так со временем Тамара сначала стала Тамарой Николаевной, а затем и просто Корзухиной. Это точно было насмешкой над тем, что послужило поводом смерти для всех мужчин в деревне. Поначалу женщина сильно замечала это – полное имя, а затем просто фамилия и что-то отрезали внутри ее нутра, точно ножницы нити на связанной ею шали. Время позднее все это стёрло, точно рубанок сглаживает все шероховатости и неровности на доске.

Так жизнь в деревне возвращалась в привычное русло, когда было всего лишь двадцать женщин и несколько детей. И всё шло хорошо до весны, но всё это время Тамару изводила тревога: что-то должно было произойти.

В один из дней весны Тамара проснулась от того, что ее ноги что-то коснулось. Влага неприятным и ледяным движением пощекотала ей пятку. Женщина тут же вскочила, покрывшись неприятными мурашками. Перед её глазами была вода, которая просачивалась в дом. Мутная вода пожирала убранство жилища: пол, пряжу со спицами, лавку, фото Вити.

Тамара метнулась из постели в ночной рубахе, и дрожь прошлась по ее позвоночнику вниз. Ее ноги погрузились в мутную воду. Нужно было срочно бежать. Женщина с трудом открыла дверь и выглянула наружу. Новый поток воды сразу окутал ее неприятной хваткой. Всё вокруг дома было погружено в воду, а это означало лишь одно – река решила выйти из берегов. Такое бывало уж не раз, но никогда такого не было, чтобы вода решила сама постучаться в дверь.

Тамара ринулась обратно в дом и через чердак вылезла наружу. Вся деревня была под осадой из воды.

– Э-э-э-э-эй! Есть тут кто-нибу-у-у-удь! Ау-у-у-у-у – вырвалось из груди Тамары.

Но ответом для неё был лишь бешеный шёпот воды, что неумолимо подступала. Грудь Тамары бешено вздымалась. Мокрая сорочка облепила ее тело, обвило его склизкими тошнотворными объятиями. Женщина укрылась шалью, которая стала хоть какой-то преградой между ее кожей и прохладным утром.

Она кричала и звала на помощь, но голос ее подвел. Из уставшего горла вылетали лишь гортанные хрипы, которые тут же исчезали в реве реки. Ее бросили, она думала. Оставили ее, точно развалюху, и лишь вороны снова сидели на кроне дерева, наблюдая за ней. Но в душе она понимала, что это было заслуженно.

Тамара сидела на прохудившейся крыше дома, стоявшего на отшибе. Женщину окружала лишь вода, буро-серая и мутная, покуда в ее потоках она могла видеть комья грязи, части обрушенных домов и...

Неожиданно она увидела нечто в воде. Оно медленно, даже лениво двигалось в мутной толще. У этого нечто появилась человеческая рука. Словно чудовище принимало облик человека. Синюшная кожа, точно синяки на тех женщинах после побоев, раздутое тело и выпученные глаза. И эти глаза смотрели на Тамару. Но она знала – это был Витя. За ним, точно строем, плыли и другие: Русик, Лёша, Васька и другие. Словно в том порядке, когда они садились в тот ЗИЛ.

– Прости... – запричитала Тамара, наблюдая за Витей. Но он ей не отвечал, лишь медленно плыл вперёд, то исчезая, то всплывая снова...

Через некоторое время Настька с другими двумя женщинами плыли на лодке, крича: "Ау-у-у!". Лишь потом они увидели, как на крыше сидела Тамара, опустив ноги в воду. Она была очень тихой, как лес позади нее, что замер в своем величественном естестве. Он зажегся мощным малахитом елей, а деревья хищно заскрипели.

– Корзухина, – прошептала Настя, беря её за руку, но та отпрыгнула назад.

– Вороньи глаза... – выдавила из себя Тамара, убирая с лица мокрые пряди. А затем она встала и истерично засмеялась. В ответ ей вороны закаркали, точно начали смеяться вместе с ней. Ее глаза смотрели далеко вдаль, пока руки отчаянно тряслись. – У Вити вороньи глаза.