Воронья кровь

Яна открыла глаза. В комнате было темно, только одинокий лучик осеннего солнца пробивался сквозь выцветшую за годы портьеру из плотного вельвета – в одном месте ткань истончилась почти до дыр. Он прочертил в темноте длинную, узкую полосу. Рука сама потянулась к нему, будто на спор с самой собой. Кончики пальцев лишь на миг коснулись света – и она дернула ладонь назад, будто от огня. По коже поползло знакомое обжигающее покалывание, будто тысячи иголок впивались одновременно. Пора было просить мать найти в закромах еще одно стеганое одеяло на подкладку, с тоской подумала Яна. С кухни доносился резкий, тошнотворный запах жаренного бекона – мама готовила себе завтрак.

Девушка соскользнула с кровати и бесшумно подошла к открытой дверце старого шкафа. Тонкие пальцы, перебирая весящие в хаотичном порядке вещи, выудили черную толстовку со странным принтом на спине и поношенные темные джинсы. Взгляд упал на зеркало, прикрепленное с внутренней стороны дверцы. В отражении замер худой силуэт, бледная кожа в полумраке комнаты казалась совсем неживой, а густые черные волосы, наспех собранные накануне в хвост, растрепались и были больше похожи на воронье гнездо. Приведя себя в порядок, Яна вынырнула из своей комнаты, на мгновение замерла, прислушиваясь, и затем зашагала к кухне.

На кухне горел свет, тихо жужжал старенький телевизор, монотонно вещая о погоде. У плиты стояла невысокая женщина в теплой домашней одежде, с повязанным на талии фартуком. Ее светлые с проседью, волнистые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались мягкие пряди. Она задумчиво помешивала что-то на сковородке. Яна замерла в дверном проеме.

– Доброе утро, – тихо сказала она.

Мать обернулась, и ее уставшее лицо на мгновение озарилось улыбкой, проявив милые морщинки в уголках глаз. – Доброе, солнышко. Твой… завтрак уже на столе.

На круглом деревянном столе, рядом с тарелкой с бутербродом, которого она никогда не касалась, на кружевной салфетке стояла высокая керамическая кружка. Светлая с причудливым темно-зеленым узором. Она знала, что внутри – холодный, терпкий напиток, по вкусу напоминающий ржавую воду.

Из уважения, вымученного годами, Яна села. Придвинула кружку к себе и сделала маленький, осторожный глоток. Металлический привкус перебивал тошнотворный, жирный дух жареного мяса.

– Как спалось? – женщина присела напротив, отодвигая свою тарелку.

– Нормально.

– Ты не опоздаешь на пары? С каждым днем все позже просыпаешься, совсем себе режим сбила. На улице солнечно, не забудь про крем. И в аудитории подальше от окна садись, а то…

Голос матери превратился в монотонный, знакомый до боли фоновый шум. Яна сделала еще один большой глоток, чувствуя, как приятная прохлада растекается в груди. Она поставила кружку на стол с чуть более громким, чем нужно, стуком.

– Все, мам, я побежала. А то и правда опоздаю.

– А бутерброд?!

– Не голодна.

Не дожидаясь ответа, она поднялась из-за стола, схватила со стула свой помятый шоппер с выцветшей эмблемой института и вышла в коридор, оставив мать наедине с ее тревогой и двумя недоеденными завтраками.

В прихожей, схватив с ржавого потемневшего от времени, крючка свой темно-бордовый бомбер, девушка потянулась к полке. Там, в тени, стоял неприметный тюбик с приятно пахнущим, белым кремом. Она выдавила на пальцы вязкую массу и быстрыми, отточенными движениями покрыла им лицо, шею и кисти рук. Кожа моментально приобрела неестественную, матовую бледность. Яна набрала в грудь как можно больше воздуха. Бесшумный, медленный выдох – и она скрылась за тяжелой металлической дверью.

***

Холодный, тяжелый осенний воздух Уралмаша осел в легких. Резкий порыв ветра сорвал с головы капюшон, оголив ее темные волосы. На мгновение в них вспыхнул глубокий сапфировый блеск, словно на крыле ворона. Тошнотворная тяжесть накатила на Яну при одной мысли, что весь этот путь придется прожить снова. Этот бесконечный, выматывающий день сурка, где каждую секунду приходится притворяться. Сегодня все внутри нее рвалось сопротивляться, сбежать куда глаза глядят, но ноги сами понесли ее по привычному маршруту.

Девушка скользила по осеннему городу, пряча руки в карманы бомбера. Она миновала спальные дворы-колодцы, где гулким эхом отдавались её шаги, и вышла на широкий, продуваемый всеми ветрами проспект Космонавтов.

Здесь царил утренний хаос.

Рев трамваем, гудящая толпа студентов, работяг и суетливых мам – все смешалось в одну сплошную головную боль. Хрупкий силуэт затерялся в этом потоке. Как легкое перо, упавшее в бурную горную речку, ее несло куда-то по течению. Яну спасали только наушники, заглушавшие гул человечества.

Чудом добравшись до остановки, она смогла перевести дух. Людные места не были ее стихией, каждая деталь доставляла дискомфорт. Вдалеке Яна заприметила пыхтящую маршрутку, которая сегодня двигалась с особенно издевательской медлительностью.

Едва войдя в салон, накатила новая волна паники. Маршрутка, доверху набитая людьми, пропахшая чужими духами, потом, табаком и еще не выветрившимся утренним кофе, была для нее отдельным испытанием. Она стояла, вжавшись в угол, ловя за стеклом мелькающие суровые силуэты заводов, пока они не сменились более парадными фасадами центра.

Добравшись до нужной остановки, маршрутка выплюнула ее бледную фигурку на залитый светом тротуар. Солнце слепило глаза и обжигало нежную кожу. Яна сильнее натянула капюшон и подняла голову.

Над ней навис гигантский фасад Горного университета. Его стены из грубого гранита, темного и испещрённого прожилками, словно хранили память о вулканическом огне, что создавал их миллионы лет назад. Он застыл исполином в самом центре бурлящего города. Мимо него неслись потоки машин, шли бесконечные толпы студентов, звенели телефоны, но время для этого здания, казалось, застыло еще в середине прошлого века. Сделав последний рывок, Яна ступила внутрь. Воздух внутри был иным – густым, прохладным, пропахшим навеки впитавшейся каменной пылью. Здесь, в этих вечных сводах, наконец можно было перевести дух. Путь из одного убежища в другое был завершен.

***

Ступив в здание, Яна на мгновение замерла, давая глазам привыкнуть к сумраку. Холл первого этажа был похож на подземную залу древнего храма: высокие потолки, массивная люстра с пыльными хрустальными подвесками, давно забывшая о своем былом блеске и стены, облицованные светлым мрамором с мерцающими прожилками. Под ногами хрустела потрескавшаяся гранитная плитка, а со стен смотрели со строгими лицами портреты великих геологов и первооткрывателей в тяжелых рамах. Их выцветшие глаза, казалось, следили за каждым шагом, нарушавшим их покой.

Яна, как тень, скользнула мимо них, направляясь в раздевалку.

Это было длинное помещение с облупленной краской на стенах, освещенное редкими маленькими лампочками в решетчатых плафонах, отбрасывавших жесткие тени. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды толстых, грязно-зеленых деревяшек с прибитыми к ним крючками-гвоздями. Они трещали под тяжестью десятков одинаковых студенческих курток, пуховиков и пальто, создавая унылую стену из ткани. Под этим навесом стояли ряды сменной обуви, создавая настоящую полосу препятствий.

Свободный крючок, в секторе «МП-1», предназначенном для ее курса, был согнут предыдущими поколениями студентов и торчал в сторону, как кривой палец. Яна сняла куртку, стараясь не задеть соседнее пальто с резким запахом дешевого парфюма. Аккуратно накинула, убедившись, что подкладка не касается чужой одежды. Ее обоняние и без того сходило с ума от этого коктейля – здесь пахло чужими домами, чужими завтраками, чужими жизнями.

Рядом копошились другие студенты. Они толкались, смеялись, перекрикивались через всю раздевалку.

«…Леву вчера пригласила погулять, а он – «дела». Оказалось, сидел на крыше. Не понимаю, почему все красавчики обязательно такие странные…» – донесся обрывок чужого разговора.

Яна застыла на секунду, прислушиваясь. Люди жестоки. Достаточно хоть чем-то отклониться от их узких рамок – и ты уже «странный», «фрик», одним словом, чужой. Эти мысли заставили ее поморщиться. Она резко развернулась и, глядя в пол, вышла из раздевалки, в очередной раз ощущая ледяную тяжесть своего одиночества.

Первой в расписании стояла практическая по минералогии.

Пройдя по длинному коридору и взобравшись по, казалось бы, бесконечной лестнице, девушка оказалась у кабинета с потускневшей табличкой, на которой угадывалась надпись «Лабораторная №3». Аудитория, вопреки названию, ничем не отличалась от обычных: та же небольшая комната с рядами двухместных парт и старыми, неказистыми стульями. В начале кабинета стоял преподавательский стол — он, как водится, был на добрый десяток лет новее ученических. Прямо за ним висела небольшая меловая доска, на которой уже была выведена аккуратным почерком сегодняшняя дата.

Яна быстрой тенью просочилась за последнюю парту в дальнем углу, куда не доставали назойливые лучи утреннего солнца. На столах уже были разложены образцы пород в аккуратных пронумерованных коробках. Она машинально пробежалась по ним взглядом, мозг уже автоматически начал определять: «графит, кварц, базальт...».

В кабинет потихоньку начали стягиваться остальные студенты. Спустя некоторое время практически все места были заняты. Оставалось лишь одно свободное — по левую руку от Яны, и она невольно напряглась, с надеждой глядя на дверь.

Последними в кабинет вошли высокая блондинка, разукрашенная так, будто собралась не на пару, а в вечерний клуб, и преподаватель – слегка пухлый молодой аспирант. Его взгляд скользнул по аудитории и остановился на единственном пустом стуле.

– Катя, присаживайся там, – кивнул он.

Девушка с явным недовольством фыркнула, оценивающе окинула Яну взглядом – с ног до головы – и с грохотом уселась рядом, отодвинув свой стул на сантиметр дальше, чем того требовали приличия.

– Что ж, приступим, – объявил преподаватель, устраиваясь за своим столом. – Задача на сегодня: определить экземпляры, записать свойства. Так как на всех материалов не хватает, работаем в парах.

После этих слов, он уткнулся в своей маленький ноутбук, оставив студентов наедине с заданием.

Блондинка, тут же пододвинула коробочки с образцами к себе, демонстративно игнорируя соседку. Яна же, не выражая ни малейшего протеста, молча открыла тетрадь и принялась конспектировать то, что видела, с нечеловеческой точностью описывая каждую трещинку и вкрапление.

– Кто-то уже определил образец №5? Он довольно необычный, – подал голос аспирант, не отрываясь от ноутбука.

Девушка, вертевшая в руках коробочки, переключилась на указанный номер.

– Тёмный и невзрачный, как уголь, – не скрывая пренебрежения, прокомментировала она.

Яна бросила короткий взгляд на свою соседку, потом на камень, лежащий в ее руках. «Глупость. Это обсидиан. Но не простой… в нем вкрапления гематита, они создают этот бархатисто-черный оттенок. Если бы свет попадал под правильным углом…» ее размышления прервал настойчивый взгляд, который, казалось, прожигал дыру ей во лбу. Девушка подняла голову и встретилась глазами с преподавателем.

– Может Вы нам подскажете? – спросил он, явно не помня имени тихой студентки.

Немного замешкавшись, Яна тихо, почти беззвучно пробормотала, – Обсидиан. С гематитом.

– Верно! – аспирант оживился. – А как определили?

Яна опустила голову, уставившись пустым взглядом в стол. Она не могла сказать правду: «Я вижу глубину его структуры так же четко, как вы видите линии на своей ладони». Быть неприметной было безопаснее, чем быть правой.

Не дождавшись ответа, мужчина тяжело вздохнул и поднялся из-за стола.

- Что ж, - начал он, и в аудитории воцарилась скучающая тишина, которая знаменует начало преподавательского монолога. – Определить примеси – это целое искусство. Важно не просто посмотреть, а увидеть. Уловить индивидуальность каждого минерала…

Его голос поплыл над рядами парт, превращаясь в монотонный фон. Он говорил о строгости прежних преподавателей, о том, как они с одного взгляда на камень могли назвать его происхождение, и о важности внимания к деталям.

Яна не слышала ни слова. Ее мысли были заняты другим – она чувствовала, как по ее спине ползет ледяной липкий пот. Пульсация в висках слилась воедино с размеренным бормотанием лектора. «Я видела. Я видела эти детали лучше, чем кто-либо в это чертовой комнате!»

Она нервно крутила в руке ручку, чувствуя на себе двойной груз: раздражение преподавателя и ядовитый, торжествующий взгляд Кати, которая явно наслаждалась ее провалом. Каждый его упрек в невнимательности отзывался внутри едкой иронией.

К большому облегчению Яны, пара наконец закончилась – о чем увлекшемуся монологом преподавателю намекнула девушка с первого ряда. Перерыв стал спасением. Нужно было сбежать из шумного коридора, где сталкивались запахи десятков тел, и обновить истончившийся слой крема. Она зашла в туалет на первом этаже.

Воздух здесь был густым и ядовитым: едкая сладость фруктовых одноразок, резкий, едкий парфюм, который одна из девушек, видимо планировала использовать как химическое оружие и привычный подтон хлорки и сырости.

У раковины, прислонившись к стене, стояли три девушки. Центром их вселенной была высокая блондинка с розовыми прядками – та самая Катя. Они пускали клубы пара и громко смеялись.

Яна, стараясь дышать ртом, прошла мимо них к дальней раковине, чувствуя, как на нее устремились их взгляды.

Катя повернулась, обращаясь к новоприбывшей, – О привет! Слушай, а ты на минералогии так круто этот камень угадала. Я в шоке. – с притворной, язвительной улыбкой начала она.

Ее подружка, стоящая справа сразу же подхватила, – Да-да! Тебе бы репетитором подрабатывать! – с той же нескрываемой фальшью.

– Может тогда и на тональник заработаешь? а то такая бледная ходишь, как призрак. – перебила ее блондинка. – Даже жутко немного, – она наигранно поежилась, и из ее горла вырвалось презрительное хихиканье.

Яна, не реагируя, выдавила крем себе на пальцы и растерла по лицу, глядя на свое бесцветное отражение. Ей было тошно от всех этих запахов, от их голосов, от их стадной, примитивной уверенности. Ей бы хотелось обернуться и бросить в ответ что-то колкое и ядовитое, но она лишь стиснула зубы.

Катя сделала последнюю затяжку и бросила своей свите, – Ладно, пошли. Мы к ней со всей душой, а она… ну, вы поняли.

После чего группка девушек вывалилась наружу, громко хлопнув дверью. В наступившей тишине туалетной комнаты Яна слышала лишь бешенный стук собственного сердца. Она смотрела на свое невзрачное лицо в зеркале, а в огромных темных глазах, против ее воли, выступали предательские слезы.

Аккуратно промокнув глаза рукавом толстовки, Яна вздохнула и вышла в коридор. Следующий пункт назначения — лекционный зал.

Помещение было просторным и вычурным, словно изначально строилось не для студентов, а для какого-нибудь дворцового приёма. В центре стояла небольшая, чуть приподнятая сцена, а за ней — отстёгивающийся от стены белый проекционный экран. Напротив, амфитеатром, поднимались ряды кресел, уходя почти под самый потолок. Здесь читали лекции для нескольких потоков сразу, и Яна всегда чувствовала себя здесь особенно маленькой и затерянной. Тем не менее, лекции были ее любимыми парами. Не нужно отвечать на глупые вопросы преподавателей, делить с кем-то парту, да и в целом контактировать.

Сегодня по расписанию была лекция по культурологии - общеобразовательный предмет, который мало кому был интересен, и огромный зал был почти пуст. Она затерялась на самой верхней ступени амфитеатра, где свет прожектора был приглушенным, а голоса снизу доносились, как отдаленный шум прибоя. Преподаватель, пожилой мужчина с мягким голосом, говорил о символизме в древнерусской архитектуре. Для Яны лекции становились медитативным ритуалом. Слушать ровный голос лектора и записывать тезисы. Никаких импровизаций, никаких неожиданностей. Только предсказуемый поток информации, который она могла контролировать. Каждая записанная строчка была кирпичиком в стене, отгораживавшей ее от хаоса внешнего мира. Она могла просто раствориться в прохладной тишине собственных мыслей, восстанавливая силы перед следующими трудностями.

Лекция закончилась, и по аудитории покатился гул двинувшихся со своих мест студентов. Яна посидела еще несколько мгновений, давая толпе немного рассосаться. Но долго медлить было нельзя – слабая дрожь в руках и легкое головокружение напоминали, что обед откладывать нельзя. Она собрала вещи и, подчиняясь нарастающему голоду, направилась вниз, в сторону столовой. Дойдя до подвального помещения во втором корпусе, она сделала глубокий вдох, словно ныряльщик перед погружением в мутную воду, и толкнула тяжелую дверь.

Столовая встретила Яну оглушительным гомоном и тяжелым, насыщенным запахом жареного масла и пота. Покупать что-то здесь было сродни мазохизму, но отказ от еды привлекал бы еще больше внимания. Она взяла порцию овощного салата, глядя на завышенную цену, с досадой ощущая, как деньги буквально вылетают в трубу. Но такова была цена за мимикрию.

Свободное место нашлось в самом конце зала, затерянное рядом с кулером, разливавшим кипяток для чая. Шипение бойлера и клубы пара создавали невидимый барьер, отгораживающий ее от остального мира.

Она расставила перед собой свой «обед»: яркую керамическую тарелку с салатом и строгий металлический термос. Открыла крышку последнего и сделала небольшой глоток. Прохлада и металлический привкус утреннего «настоя» мгновенно разлилась по жилам, приглушая тошноту, вызванную запахом жареной курицы с соседнего стола. Механически она ткнула вилкой в лист салата, по текстуре больше похожего на бумагу, делая вид, что ест.

Вдруг она вздрогнула, почувствовав на себе чей-то взгляд. Не быстрый, украдкой, а долгий, изучающий. Неотрывный.

Яна медленно подняла голову, стараясь не выдать ни малейшим движением своего напряжения. Ее взгляд, острый и быстрый, как у птицы, скользнул по соседним столам, выхватывая лица. Студенты, поглощенные своими разговорами, телефонами, едой. Никто.

Она повела взглядом чуть дальше. И… встретилась с ним.

Через три столика сидел парень. Рыжеватые вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под шапки, и яркий пестрый шарф. Он не отвел взгляд, пойманный на месте «преступления». В его глазах не было и тени насмешки, осуждения или того мерзкого любопытства, к которому она привыкла. Он смотрел с тихим, неподдельным интересом. Словно разглядывал сложную диаграмму или редкое геологическое образование, пытаясь понять его структуру.

И вместо того, чтобы тут же опустить глаза и сделать вид, что ничего не произошло. Яна… застыла. Этот взгляд был иным, не доставлял дискомфорта.

И тут он, не отводя взгляда, едва заметно кивнул. Не как знакомый, а скорее, как наблюдатель, подтверждающий: «Да, я смотрю на тебя. И мне интересно».

В этот момент, парня толкнула локтем, сидящая рядом девчонка:

– Лев, ты чего задумался? С тобой вообще-то разговариваем.

Зрительный контакт был разорван. Незнакомец вернулся к своей шумной компании. А Яна осталась сидеть одна, с непонятной тоской наблюдая, как они смеются – громко, легко, по-человечески. Она все ждала, что он снова обернется. Ждала, сама не зная почему.

Остаток учебного дня пролетел тускло и без происшествий. По пути домой, Яну облил холодный осенний дождь, будто сама природа стремилась смыть с нее следы этого дня. И, как по заказу, тут же закончился, едва она подошла к подъезду. Во дворе, в очередной раз, перегорела лампа в единственном фонаре, и последние метры до двери она проделала в полной, густой темноте.

***

Мерзкий, дребезжащий звук дверного звонка, пронзил чуткий слух Яны едва она нажала на кнопку у двери своей квартиры. Дверь открыла мать – все с тем же небрежным пучком, но уже переодетая в черную обтягивающую водолазку и синие джинсы.

– С возвращением, дорогая. – сказала она с привычной, натянутой улыбкой. – Как день?

– Устала.

Яна проигнорировала распахнутые для объятий руки женщины и, не останавливаясь, прошла в прихожую. Сняла промокшую насквозь куртку и повесила на тот самый крючок, с которого утром ее сняла.

– Опять ночная смена? – бросила она через плечо, так и не повернувшись к матери.

В воздухе на секунду повисло молчание, густое и тягучее.

– Да, солнышко, – голос женщины прозвучал ровно, но в нем слышалось усилие. – Сегодня важное совещание у руководства. Но я оставила тебе ужин в холодильнике, просто разогрей. И, Яна… – она сделала паузу, подбирая слова. – Постарайся сегодня никуда не выходить, ладно? На улице сыро, противно. Лучше посиди дома, почитай. Включи тот сериал, который ты любишь.

Яна, уже доставшая свою сменную футболку из шкафа, лишь коротко фыркнула. «Сериал. Как будто его возможно смотреть каждый вечер».

– И шторы не забывай задергивать, – добавила мать, и ее голос приобрел тот самый, отточенный годами, навязчиво-заботливый тон. – В окна напротив тоже светит, знаешь ли. Лучше уж при тусклом свете лампы, чем эти блики по глазам.

«Лучше. Всегда все «лучше». Лучше сидеть тихо. Лучше не выделяться. Лучше быть удобной и невидимой», – пронеслось в голове у Яны.

– Я не ребёнок, мам, – сухо бросила она и, не дожидаясь ответа, скрывалась в своей комнате, притворив за собой дверь.

Она прислонилась к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. Снаружи, из-за тонкой перегородки, доносились звуки привычного вечернего ритуала: глухой стук поставленной на пол сумки, щелчок открывающейся косметички, затем – металлический лязг баночек и флаконов, выстроившихся на кухонном столе. Мать собиралась на работу, нанося макияж под светом кухонной лампы, как делала это всегда. Каждый знакомый звук был укором и напоминаем: их жизнь – это бесконечный спектакль, повторяющийся день изо дня, где у каждого отведена своя, невидимая миру роль. Звуки сборов стихли. Громкие, торопливые шаги пронеслись по коридору – мимо ее комнаты – в прихожую.

Еще несколько минут мать капалась в шкафу, подбирая свою хирургичку, пока, наконец, не раздался ее голос, уже из другого конца коридора:

– Я ушла! – крикнула она, накидывая свое черное, потертое пальто.

Ответа не последовало.

Скрипнула входная дверь, хлопок и следующий за ним скрежет ключей в замочной скважине. Яна вздохнула с облегчением: наконец-то она была совершенно одна. Не включая свет, она подошла к окну. Тонкие пальцы проворно скользнули вверх по внутренней раме к холодным железным шпингалетам. Один…два… Глухой щелчок, едва слышный даже ей. Она потянула раму на себя, и та, с легким сопротивлением, отошла внутрь комнаты, упираясь ей в плечо. Щелчок крючка-задвижки, еще одно легкое движение – и ночная прохлада, пахнущая мокрым асфальтом, с легким привкусом металла и мазута, ворвалась в комнату. Этот запах означал свободу.

Мрачный силуэт скользнул из окна вниз. Холод влажного металла пожарной лестницы неприятным покалыванием пронзил кожу ладоней. И через миг она уже стояла на коньке крыши соседнего дома, вырисовываясь на фоне ночного неба. Отсюда, с высоты, открывался идеальный вид на спящие каменные джунгли Уралмаша. Темные лабиринты жилых кварталов, слабо освещенные дворы-колодцы, угрюмые силуэты заводских корпусов – все это манило и звало к себе.

«Тихо и одиноко… как всегда».

Эти слова стали ритмом ее бега. Она неслась по крышам, как черный вихрь, и мир под ней распадался на яркие, обрывочные сценки, которые она любила коллекционировать:

В одном окне студент, как и она до ночи корпел над конспектами, е го профиль был похож на изможденную гравюру.

В другом – молодая мать, укачивая ребенка, танцевала с ним медленный, усталый танец посреди комнаты.

Где-то внизу, во дворе, два пьяных друга о чем-то горячо спорили, обнявшись, а их тени рисовали огромных расплывчатых монстров.

Это был ее личный, немой театр жизни. Пока она не увидела его.

На плоской крыше старой пятиэтажки через дорогу стоял парень. Сначала она приняла его за того же ночного бродягу, как она. Но поза была неестественной – он стоял на самом краю, вглядываясь в темноту двора внизу. В его фигуре читалась не созерцательность, а окаменелая решимость. Отчаяние, которое она чувствовала кожей.

И он шагнул.

Время для Яны сжалось в одну сверхплотную точку. Мыслей не было – был только расчет и мышечная память. Она оттолкнулась от трубы с такой силой, что металл задрожал, и рванула вперед коротким, нечеловеческим спринтом. Не бежала, летела над трещинами в покрытии крыши.

Он уже падал. Не вперед, а вниз, в темную пучину двора.

Яна, не замедляя хода, прыгнула с края своей крыши. На миг ее силуэт заслонил восходящую луну. Приземление на соседней крыше было глухим и стремительным. Она скользила, и ее рука, выброшенная вперед, с железной хваткой впилась в его куртку в тот миг, когда его тело уже преодолело точку невозврата.

Рывок. Немое противодействие двух сил – тяжести и ее воли. Из его груди вырвался короткий, перехваченный горловой спазм, не крик, а скорее утробный звук от неожиданности и боли, когда стальные пальцы впились ему в плечо, остановив падение и буквально пригвоздив его к месту. Она вытянула его, как перышко, назад, на безопасный участок крыши.

Они рухнули на холодный рубероид. Он – тяжело дыша от шока и адреналина. Она – стоя на коленях над ним, ее черные волосы падали на лицо, скрывая все, кроме глаз, в которых пылала ярость и странная, животная радость от реализованной силы.

- Ты… - он не мог вымолвить больше ни слова, завороженно глядя на это хрупкое, но сокрушительное существо, появившееся из тьмы, чтобы оспорить саму смерть.