Восемнадцать дней снегопада

Снег идёт уже семнадцатый день.

Семнадцатый день подряд он падает на Москву, на крыши, на машины, на деревья в сквере у конечной станции, на скамейки, которых уже не видно, только бугорки белые там, где они должны быть. Семнадцатый день метро работает с перебоями, автобусы буксуют, люди идут пешком от станции до домов, проваливаясь в сугробы по колено, и никто уже не считает, сколько выпало, потому что считать бесполезно.

Снег идёт и идёт.

Я выхожу из дома в пять утра, когда ещё темно, когда фонари горят жёлтым и снег в их свете кажется золой, пеплом, чем-то лёгким и невесомым, что падает с неба и не хочет останавливаться. Я беру лопату, широкую, алюминиевую, с деревянным черенком, который за зиму отполировался моими ладонями до гладкости, и начинаю чистить дорожки.

Сначала от подъезда до мусорных баков. Потом от подъезда до скамейки, хотя скамейку никто не просил чистить, но я чищу, потому что так надо. Потом от подъезда до детской площадки, где качели наполовину утонули в снегу и стоят как два немых свидетеля, засыпаемые всё новыми и новыми хлопьями.

Я чищу, и снег падает на меня, на плечи, на шапку, на лопату. И когда я отбрасываю его в сторону, он летит белым облаком и тут же смешивается с новым снегом, и нельзя уже понять, где тот, который я только что убрал, а где тот, который только что упал.

Мне двадцать семь лет.

Я дворник.

И это всё, что я могу сказать о себе.

Ключ

Семнадцать дней назад, когда снег пошёл в первый раз, я нашёл под скамейкой детскую варежку. Красную, с белым зайцем, почти новую. Я повесил её на спинку скамейки, чтобы хозяин нашёл, если вернётся. На следующий день варежка исчезла, но на её месте лежала другая — синяя, взрослая, с дыркой на указательном пальце.

Я подумал: кто-то потерял, кто-то нашёл, кто-то потерял другое.

И с тех пор я стал замечать.

Под снегом, под тем, что падает и падает, есть другой слой. Тот, что остался от людей. Тот, что они забыли, потеряли, выбросили. И когда я чищу дорожки, я нахожу.

На пятнадцатый день я нашёл ключ. Обычный ключ от подъезда, с пластиковой биркой, на которой написано «24». Я положил его в карман и думал: зачем человеку ключ, если он его потерял? Или он уже не вернётся? Или у него есть другой? Или этот ключ ни от чего уже не открывает, просто лежал в кармане, а потом карман порвался, и ключ упал в снег, и снег его укрыл, и теперь я его нашёл, и что мне с ним делать?

Я не знаю.

Я чищу снег, и снег идёт, и я думаю.

Фотография

На шестнадцатый день, вчера, я нашёл фотографию.

Она лежала у самого забора, там, где снег сгребают в огромные кучи, и потом эти кучи стоят до апреля, чернеют, оседают, ждут. Фотография была в целлофановом пакетике, как будто кто-то хотел её сохранить, но всё равно выбросил. Или потерял. Или не заметил, как она выпала вместе с пакетом, когда доставал что-то другое.

На фотографии — женщина. Лет тридцати, может, меньше. Волосы светлые, собранные в хвост. Она стоит на фоне того самого сквера, где я чищу снег, только летом, потому что деревья зелёные, и на ней лёгкое платье в цветочек, и она улыбается.

Я смотрел на эту фотографию долго. Стоял у забора, снег падал мне на плечи, на шапку, на фотографию в моих руках, и я смотрел на эту женщину, на её улыбку, на её платье, на зелень за её спиной, и думал: кто ты? Почему ты здесь? Почему твоя фотография лежит в снегу на семнадцатый день, когда никто уже не помнит, как выглядит лето?

Я положил фотографию в карман, туда же, где лежал ключ.

И пошёл чистить дальше.

Пакет

Сегодня семнадцатый день.

Я вышел в пять утра, как всегда. Фонари горели, снег падал, и в его падении была такая усталость, будто небу надоело его ронять, но остановиться оно не может. Я взял лопату и пошёл к подъезду, и первое, что я увидел, — это чёрный пакет.

Он стоял у скамейки, которую я вчера чистил, и сегодня она опять была в снегу, но пакет стоял сверху, на снегу, как будто его специально поставили, чтобы кто-то заметил.

Я подошёл.

Пакет был завязан, но неплотно, и из него торчало что-то тёмное, похожее на рукав. Я развязал пакет и заглянул внутрь.

Там были вещи.

Свитер. Синий, шерстяной, с высоким горлом, совсем новый, даже бирка ещё висела сбоку, маленькая, белая, с ценой, которую я не стал читать. Брюки. Чёрные, женские, с ремешком, сложенные аккуратно, как в магазине. Туфли. Чёрные, на невысоком каблуке, без единой царапины. И ещё что-то, завёрнутое в белую ткань, похожее на рамку.

Я достал это, развернул.

Фотография. Та же женщина. Та же улыбка. То же лето за спиной. Только больше — в рамке, под стеклом, и стекло целое, чистое, и женщина смотрит прямо на меня, и я смотрю на неё, и снег падает между нами, и я держу её в руках, и она улыбается.

Я поставил рамку на скамейку, прислонил к спинке. Стоял и смотрел. Снег падал на стекло, таял, стекал каплями вниз, по лицу женщины, по её улыбке, по её летнему платью.

И я думал.

Думал о том, кто вынес эти вещи. Кто собрал их в пакет. Кто поставил у скамейки. Кто ушёл. И думал о той, чьи это вещи. Где она теперь. Почему её свитер, её туфли, её фотография оказались здесь, в снегу, на семнадцатый день, когда никто уже не помнит, как выглядит лето.

24

Я чистил снег до восьми утра.

Потом пошёл в бытовку, маленькую комнатку в подвале, где пахнет мастикой и старыми тряпками, где стоят две железные кружки и чайник, который греют на плитке уже который год. Я снял шапку, стряхнул с неё снег, повесил на гвоздь. Налил чай, сел на табурет.

В кармане у меня лежал ключ с биркой «24». И фотография женщины в целлофановом пакетике.

Я достал фотографию, положил на стол. Смотрел на неё долго. Чай остывал, а я смотрел и думал: может быть, эти вещи — не мусор. Может быть, это память, которую кто-то не смог держать в себе. Может быть, это любовь, которую вынесли на мороз, потому что внутри ей не осталось места. Может быть, это жизнь, которая закончилась, и вещи остались, и их надо было куда-то деть, и их деть сюда, в снег, на семнадцатый день.

Я не знаю.

Я допил холодный чай, встал, надел шапку, вышел.

Она

Снег всё шёл.

Я чистил дорожки у второго подъезда, когда увидел её. Она стояла у скамейки, там, где я оставил рамку с фотографией. Стояла неподвижно, смотрела на фотографию, и снег падал на её плечи, на её волосы, собранные в хвост, на её куртку — тёмно-синюю, пуховую, зимнюю.

Я подошёл ближе. Она не обернулась.

Я встал рядом. Тоже смотрел на фотографию. На ту женщину в летнем платье, которая улыбалась оттуда, из другого времени, из другого мира.

— Это я, — сказала она тихо. Не оборачиваясь.

Я молчал.

— Три года назад, — сказала она. — В этом сквере. Летом.

Снег падал. Она стояла и смотрела на себя из прошлого. Я стоял и смотрел на неё.

— Я вчера всё вынесла, — сказала она. — Свитер, брюки, туфли. И фотографию. Думала, пусть кто-нибудь возьмёт. Или снег засыплет. И не будет ничего.

Она замолчала. Я молчал тоже.

— А сегодня пришла проверить, — сказала она. — И вижу — стоит. На скамейке. Кто-то поставил.

Она повернулась ко мне. Лицо у неё было мокрое — то ли от снега, то ли от слёз, я не мог понять. Глаза светлые, усталые, смотрят внутрь себя.

— Это ты поставил?

Я кивнул.

— Зачем?

Я подумал. Слова не приходили. Я стоял и молчал, и снег падал между нами, и я думал: зачем? Зачем я поставил эту фотографию? Зачем я вообще чищу этот снег каждый день? Зачем я нахожу эти вещи и думаю о них?

— Не знаю, — сказал я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом опять на фотографию.

— Я уезжаю, — сказала она. — Завтра. Насовсем.

Я кивнул.

— И думала, что ничего не возьму. Всё оставлю здесь. Всё, что было. Чтобы не помнить.

Она помолчала.

— А теперь не знаю.

Снег падал и падал. Фонарь мигнул и погас — рассвело.

— Можно я заберу? — спросила она, показывая на фотографию.

— Можно, — сказал я.

Она взяла рамку, прижала к себе, как ребёнка. Постояла ещё немного, потом повернулась и пошла к подъезду. К тому самому, с ключом «24», может быть. Или к другому. Я не знаю.

Я остался стоять у скамейки. Снег падал на меня, на лопату, на пустое место, где только что стояла фотография.

Я дворник

Я чистил снег до вечера.

Когда стемнело, я вернулся в бытовку, сел на табурет, достал из кармана ключ с биркой «24». Положил на стол. Рядом положил фотографию в целлофановом пакетике.

Смотрел на них долго.

Потом встал, взял ключ, вышел. Подошёл к подъезду с номером 24. Постоял, подержал ключ в руке. Потом положил его на перильца у входа, там, где его увидят, если будут искать.

Вернулся в бытовку, сел, снова смотрел на фотографию.

И думал.

Думал о том, что каждая вещь, которую я нахожу в снегу, — это чья-то жизнь. Чья-то память. Чья-то любовь или чья-то боль. Ключ от двери, в которую больше не войти. Фотография женщины, которая улыбалась три года назад. Свитер, который грел кого-то, кто теперь уехал или умер, или просто ушёл и не вернулся.

И я, дворник, чищу снег, и нахожу это, и думаю, и ничего не могу сделать, кроме как поставить на скамейку или положить на перильца, или положить в карман и носить с собой, пока не пойму, зачем.

Снег идёт семнадцатый день.

Мне двадцать семь лет.

Я дворник.

И это всё, что я могу сказать о себе.

Женщина в летнем платье

Ночью мне снилась женщина в летнем платье.

Она стояла в сквере, там, где я чищу снег, только вокруг было лето, и деревья зеленели, и солнце светило, и она улыбалась, и я подходил к ней, и она протягивала мне руку, и я брал её руку, и мы стояли и смотрели друг на друга, и снег не падал, потому что снега не было, было лето, и тепло, и она улыбалась.

А потом я проснулся.

Было пять утра. Темно. За окном — белая стена, потому что снег продолжает падать, и окно наполовину засыпано, и света не видно.

Я встал, оделся, взял лопату, вышел.

Снег падал. Фонари горели. Я пошёл к скамейке, где вчера стояла фотография, где сегодня стояла она.

На скамейке лежал пакет.

Тот же чёрный пакет, вчерашний. Я подошёл, заглянул внутрь. Там были вещи. Свитер. Брюки. Туфли. И сверху — конверт. Белый, запечатанный.

Я взял конверт, открыл.

Внутри была записка. И фотография. Та самая, маленькая, в целлофановом пакетике.

На записке — несколько слов. Я прочитал их при свете фонаря, снег падал на бумагу, таял, расплывал чернила, но я успел прочитать:

«Это тебе. Чтобы помнил. Что лето бывает».

Я стоял и держал в руках фотографию. Ту женщину, которая улыбалась. Ту, что уехала сегодня насовсем.

Снег падал и падал.

Я стоял и смотрел на неё, на её улыбку, на её летнее платье, на зелень за её спиной.

И думал.

Думал о том, что вещи, которые мы находим, — это не просто вещи. Это память. Это жизнь. Это то, что остаётся, когда человек уходит. И если ты нашёл, ты должен хранить. Потому что если не ты, то кто? Снег засыплет, и никто не вспомнит, что здесь было лето, что здесь кто-то улыбался, что здесь кто-то жил.

Я положил фотографию в карман, туда, где вчера лежал ключ. Взял пакет с вещами, отнёс в бытовку, поставил в угол.

Взял лопату и пошёл чистить снег.

Снег падал и падал.

Семнадцатый день.

Он

Утром, когда я почти закончил, ко мне подошёл мужчина. Лет пятидесяти, в старом пальто, не по погоде лёгком, но он не ёжился, не мёрз — стоял и смотрел, как я работаю.

— Ты здесь каждый день, — сказал он. Не спросил, утвердил.

— Каждый день, — сказал я.

— И находишь что-нибудь?

Я посмотрел на него. Лицо знакомое. Кажется, я видел его у скамейки, когда она стояла с фотографией. Или раньше. Или всегда.

— Нахожу, — сказал я.

— И что ты с этим делаешь?

Я подумал. Лопата замерла в руках. Снег падал на плечи, на шапку, на лопату.

— Храню, — сказал я. — Или отдаю. Или просто смотрю.

Он кивнул.

— Вещи, — сказал он, — это не вещи. Это люди. Которые были. Которые ушли. Которые остались только вот в этом — в свитере, в туфлях, в фотографии.

Он помолчал.

— Ты хранишь их. Это хорошо.

Он повернулся и пошёл прочь, в сторону станции. Снег падал, скрывая его фигуру, и через минуту его уже не было видно, только следы, и их быстро заметало.

Я стоял и смотрел ему вслед.

Потом взял лопату и пошёл чистить дальше.

Лето

Вечером, когда стемнело, я сидел в бытовке. Передо мной на столе лежала фотография женщины в летнем платье. Рядом стоял пакет с её вещами.

Я смотрел на неё долго.

И думал о том, что, может быть, в этом и есть смысл. Не в том, чтобы найти что-то великое. Не в том, чтобы понять что-то важное. А в том, чтобы просто быть. Быть тем, кто чистит снег. Быть тем, кто находит. Быть тем, кто хранит. Быть тем, кто помнит, что лето бывает, даже когда снег идёт семнадцатый день подряд.

Я убрал фотографию в карман, рядом с сердцем.

Погасил свет, вышел, закрыл дверь.

Снег всё падал.

Я пошёл домой, проваливаясь в сугробы по колено, и снег падал на меня, и я думал о том, что завтра будет восемнадцатый день, и я снова выйду в пять утра, возьму лопату, и буду чистить, и находить, и хранить.

Потому что это всё, что я могу.

Потому что это и есть моя жизнь.

Мне двадцать семь лет.

Я дворник.

И я храню вещи, которые оставляют люди.

Их память. Их любовь. Их боль.

Их лето, которое когда-то было.

Вечность

Ночью мне опять снилась она.

Мы стояли в сквере, вокруг было лето, и деревья зеленели, и солнце светило, и она улыбалась, и я держал её за руку, и мы смотрели друг на друга, и снега не было, и не было зимы, и не было семнадцатого дня, и не было ничего, кроме лета и её улыбки.

А потом я проснулся.

Было пять утра. За окном — белая стена. Снег всё падал.

Я встал, оделся, взял лопату, вышел.

На скамейке, у того самого подъезда, у той самой скамейки, где вчера лежал пакет, где позавчера стояла фотография, — на скамейке сидел человек.

Я подошёл ближе. Он сидел неподвижно, смотрел на небо, откуда падал снег. Лица не разобрать — темно, фонари горят тускло, снег мешает.

Я остановился.

— Садись, — сказал он. Голос тихий, усталый. — Место есть.

Я сел. Снег на скамейке был холодный, сырой, но я не чувствовал холода.

— Ты думаешь, зачем всё это, — сказал он. — Зачем снег, зачем вещи, зачем находить и хранить.

Я молчал.

— А может, и не надо знать, — сказал он. — Может, просто надо чистить. Находить. Хранить. И всё.

Он повернулся ко мне. Лицо простое, русское, скуластое, глаза глубоко посажены, смотрят внутрь. Похож на того, утром. Или не похож. Я не знаю.

— Вечность, — сказал он, — она не в небе. Она здесь. В этом снегу. В этих вещах. В тебе. В ней, которая уехала. В её улыбке на фотографии.

Он встал.

— Иди, — сказал. — Чисти.

И пошёл прочь, в сторону станции, в снег, в белую стену, в никуда.

Я остался сидеть. Потом встал, взял лопату, пошёл чистить.

Снег падал и падал.

Восемнадцатый день.

И я думал о том, что, может быть, он прав. Может быть, не надо знать. Может быть, достаточно просто чистить. Находить. Хранить.

И помнить, что лето бывает.

Даже когда снег идёт бесконечно. Даже когда город засыпает. Даже когда все уходят.

Лето бывает.

И её улыбка осталась со мной.

В кармане, у сердца.