Восхождение Лиранель. Сквозь пепел и тернии.

Жалость - штука опасная. Особенно в поместье герцогини Морганы. Здесь она приравнивалась к государственной измене, а ее проявление каралось немедленным увольнением в никуда, сопровождаемым пинком под зад от главного управителя, человека, чья нога была специально отточена для подобных процедур. Но Лиранель, похоже, была упрямым, безнадежным студентом на факультете Бесполезных Добрых Порывов.

Ее пальцы лежали на увядшей розе, все еще дрожа от холода и отвратительного утреннего обмена любезностями с Эльзой, главной горничной герцогини, чье высокомерие было надежным барометром социальной иерархии среди слуг. Это не было осознанным решением. Это был рефлекс, глупая, идиотская попытка утешить. Примерно как обнять шипящую змею в надежде, что она оценит твое душевное тепло и не убьет тебя своим ядовитым укусом.

«Ну вот, - пронеслось в голове у Лиранель. - Апофеоз моего дня. Беседа с растительным трупом. Скоро, глядишь, заведу диалог с садовой оградой. И окажется, что у нее более сложная внутренняя жизнь, чем у меня».

Она ожидала, что лепестки рассыплются в прах, окончательно и бесповоротно подтвердив ее статус предвестницы хаоса и разрушения. Но вместо этого под ее пальцами произошло нечто… странное. Сначала это было едва заметное покалывание в кончиках пальцев, словно она отсидела руку, и в нее резко хлынула кровь. Только ощущение было иным -не болезненным, а скорее… жужжащим. Словно внутри ее костей завелся рой разъяренных, но мелких и безвредных пчел.

«Великолепно, - подумала она. - Помимо всего прочего, у меня начинается мания преследования со стороны насекомых. Эльза будет в восторге».

Но пчелы, как выяснилось, были лишь разминкой. Покалывание переросло в тепло. Не в то приятное, обволакивающее тепло чашки с чаем у камина. Нет. Это было тепло, которое рождалось где-то глубоко в ее собственном теле -в животе, в груди -и пульсирующей, нарастающей волной устремлялось вниз по рукам, к кончикам пальцев. Оно было живым, почти яростным. Оно хотело вырваться.

Лиранель попыталась отдернуть руку, но не смогла. Ее пальцы будто приклеились к стеблю. Она сидела, скрючившись над клумбой, в абсолютно идиотской позе, чувствуя, как какая-то непонятная внутренняя энергия вытекает из нее, как молоко из опрокинутого кувшина.

«Черт, черт, черт! - застучала в висках паника. - Это что, новый вид поместной болезни? Лихорадка, вызывающая спонтанную симпатию к сорнякам? Или, может, я просто настолько голодна, что мой организм начал переваривать сам себя, и эти странные ощущения -предсмертные судороги?»

Она зажмурилась, ожидая, что вот-вот потеряет сознание и рухнет лицом в грязь, предоставив Эльзе и компании невероятно пикантный материал для сплетен на следующие полгода. «Слыхали? Крошка так старалась, что умерла от усердия. Прямо как лошадь. Только менее полезная».

Но потеря сознания не наступала. Вместо этого тепло достигло пальцев и хлынуло в розу. И тут началось настоящее безумие.

Под ее пальцами сморщенные, коричневатые по краям лепестки вдруг вздрогнули. Не метафорически, а совершенно буквально. Словно от легкого удара тока. Лиранель аж подпрыгнула от неожиданности, но руку оторвать так и не смогла. Она смотрела, завороженная и испуганная, как скрюченные, безжизненные лепестки начинают медленно, с противным, хрустящим звуком, похожим на шелест старинного пергамента, расправляться. Коричневые пятна таяли на ее глазах, как снег на сковороде, уступая место ослепительной, молочно-белой белизне. Лепестки наливались жизнью, влагой, упругостью. Они стали прохладными и бархатистыми на ощупь, совершенно идеальными.

Стебель, который секунду назад походил на согнутую в локте старушечью кость, выпрямился с таким щелчком, что Лиранель показалось, будто он вот-вот вывихнет ей сустав. Он стал крепким, сочно-зеленым, и даже шипы на нем, ранее напоминавшие жалкие прыщики, заострились и стали выглядеть по-настоящему грозно.

Весь процесс занял не больше десяти секунд. Когда он завершился, пальцы Лиранель наконец-то «отпустило». Она отдернула их назад, словно обожглась, и шлепнулась на задницу в грязь, не в силах удержать равновесие. Перед ней, нагло покачиваясь на своем новом, идеальном стебле, красовалась роза. Не просто ожившая. Она была… больше. Совершеннее. Ярче. Ее бутон был крупнее, чем у всех остальных роз на клумбе, лепестки расположены безупречно, а от нее исходил такой насыщенный, пьянящий аромат, что на его фоне все остальные цветы казались бледными подделками.

Это был не просто цветок. Это был шедевр. Венец творения. И он смотрел на Лиранель, словно говоря: «Ну что, косплеишь Золушку? Посмотри на меня. Я -доказательство того, что ты можешь быть феей. Правда, феей, которая сидит в грязи и трясется от страха».

А страх был настоящим, физическим, обжигающим горло. Головокружение, которое она почувствовала, было не от голода. Оно было… опустошающим. Словно кто-то взял и вычерпнул из нее пол-литра крови, пинту пота и все ее скудные запасы жизнерадостности. Ее сердце колотилось где-то в районе горла, отчаянно пытаясь протолкнуть кровь по внезапно опустевшим сосудам. В глазах плавали черные пятна, а в ушах стоял оглушительный звон. Она чувствовала себя так, будто только что пробежала марафон с мешком камней за спиной. Или отбивалась от толпы кредиторов, вооруженных лишь столовой ложкой.

«Что… что это было?» - прошептала она беззвучно, уставившись на свое творение. Ее руки дрожали. Тепло ушло, оставив после себя ледяную, пронизывающую слабость.

Осторожно, как сапер мину, она протянула палец и снова дотронулась до лепестка. Он был настоящим. Совершенно реальным. И абсолютно невозможным.

Варианты, один нелепее другого, понеслись в ее голове кавалерийской атакой.

Вариант первый: она сошла с ума. Голод, холод и постоянные унижения сделали свое дело, и теперь ее мозг, в попытке самосохранения, генерирует приятные, но абсолютно бредовые галлюцинации. Скоро, глядишь, она увидит, как герцогиня пляшет джигу с садовым гномом.

Вариант второй: это проделки местного домового. Существа, известного своим скверным характером и любовью к жестоким шуткам. Он специально оживил розу, чтобы ее, Лиранель, потом обвинили в колдовстве и сожгли на костре, дабы разнообразить скучные будни поместья.

Вариант третий, самый невероятный: она… волшебница. Скрытая принцесса, обладающая невероятной силой. В книгах, которые она тайком читала в библиотеке, такое случалось. Правда, в книгах у героинь после проявления сил не было приступов тошноты и не кружилась голова так, что вот-вот вывернет наизнанку. И их не бросало в ледяной пот.

Лиранель склонилась к третьему варианту. Не потому, что он был правдоподобен, а потому, что он был самым пугающим. Быть сумасшедшей -почетно. Быть жертвой проделок домового -занятно. Но быть волшебницей в мире, где герцогиня Моргана приказывала казнить кошек за то, что они мяукали слишком громко? Это был смертный приговор. Причем с особой жестокостью.

Она посмотрела на розу. Та, бессовестная, сияла в утреннем солнце, как маленькая, дерзкая звезда, упавшая прямиком в ад. Она была красивее всех цветов в саду. Слишком красивой. Ее совершенство было кричащим, вызывающим. Оно привлекало внимание. Оно вопило: «Эй, посмотрите сюда! Здесь творится нечто противоестественное! Здесь какая-то девчонка только что совершила маленькое, частное чудо, нарушив все законы мироздания и этикета!»

И тут до нее дошла вся ирония ситуации. Она, Лиранель, чья жизнь была образцом серости и незначительности, только что создала нечто абсолютно прекрасное. И это прекрасное могло стать ее смертельным врагом. Оно было уликой. Живым, дышащим, пахнущим доказательством ее… ее чего? Аномальности? Ее «не такой, как все»?

«Отлично, - подумала она с горькой усмешкой. - В моем послужном списке появился новый пункт: “Способна оживлять мертвые растения, доводя себя до полусмерти”. Звучит как описание умения для особо одаренного садовника. Или для секретного оружия».

Она должна была от него избавиться. Сорвать и выбросить. Растоптать. Уничтожить улику. Но ее рука не поднималась. Потому что, черт побери, это было ее чудо. Ее маленький, уродливый, опасный секрет. Ее первая и, вероятно, последняя попытка хоть как-то изменить этот бредовый мир. Уничтожить его -значило уничтожить часть себя. Ту самую часть, которая только что жужжала пчелами и изливалась теплом.

Судьба, с ее извращенным чувством юмора, подкинула ей надушенную, шипастую дилемму: оставить розу и рискнуть быть пойманной, или уничтожить единственную по-настоящему прекрасную вещь, которую она когда-либо создавала.

Лиранель сидела в грязи, смотря на цветок, а цветок, казалось, смотрел на нее. И в его идеальных лепестках ей виделась насмешка. Поздравляю, девочка. Ты можешь творить чудеса. А теперь разберись, что с этим делать, пока тебя не сожгли на костре как ведьму. Удачи. Ты же знаешь, что тебе всегда не везет.

Секунду назад мир Лиранель состоял из двух элементов: невозможной розы и всепоглощающей паники. Теперь в нем появился третий. И он был однозначно хуже.

Медленно, с ощущением, будто ее шейные позвонки превратились в ржавые шестеренки, она подняла голову. И увидела его.

На границе сада, там, где ухоженные клумбы сменялись диким, нестриженым лугом, а утренний туман висел особенно густо, стоял мужчина. Он не вышел из тумана. Он казался его частью -более плотной, более осознанной и несравнимо более опасной. Серая дымка обволакивала его, как влажный саван, но не скрывала, а подчеркивала.

«Вот и все, - с почти облегчением подумала Лиранель. - Психический срыв перешел в острую фазу. Теперь я не только разговариваю с цветами, но и вижу галлюцинации в виде мрачных незнакомцев. Скоро, глядишь, герцогиня покажется мне в образе гигантской говорящей гусеницы».

Она моргнула. Раз. Два. Три. Она даже незаметно ущипнула себя за запястье, прямо над одной из царапин. Боль была живой, ясной и абсолютно реальной. Как и незнакомец.

Он не двигался. Просто стоял, застывший, как изваяние, высеченное из самого понятия Суровой Неизбежности. Он был высоким, широкоплечим, одетым во что-то темное и практичное -не униформа слуг поместья и не наряд аристократа. Это была одежда для действий, для движения, возможно, для убийств. Плащ? Куртка? Лиранель, чей мир до этого момента ограничивался платьями служанок, не могла определить. Она лишь поняла, что этот наряд не собирался ни с кем мило беседовать о погоде.

Но главное -его лицо. Вернее, не само лицо, а взгляд. Он был настолько острым и тяжелым, что Лиранель почувствовала его физически, словно на ее плечи внезапно положили гирю. Он не просто смотрел на нее. Он исследовал. Сканировал. Впитывал каждую деталь: ее грязное платье, дрожащие руки, вероятно, бледное, перекошенное от ужаса лицо, и… розу. Конечно же, розу. Его взгляд скользнул с ее лица на цветок, задержался на нем на долю секунды, и Лиранель показалось, что губы незнакомца сжались еще туже. Если, конечно, это было возможно.

Ирония ситуации, которая до этого казалась пиковой, внезапно обрела новые, поистине космические масштабы. В ее жизни, состоящей из унизительной рутины, внезапно появилась магия. Не какая-нибудь там безобидная магия починки разбитых чашек или приручения ёжиков. Нет. Магия, которая заставляла цвести мертвое и, судя по всему, привлекала внимание существ из самых мрачных уголков мира. Это было похоже на то, как если бы вы научились шевелить ушами, а на вас тут же свалился с неба детектив по делам оккультизма с ордером на обыск вашей души.

«Он из «Лотоса», - пронеслось в ее голове с кристальной ясностью. - Это они. Призраки из старых сказок, которые уносят таких, как я. И он пришел. Потому что я не смогла усидеть на месте и должна была потрогать этот проклятый цветок».

Мысли метались, как перепуганные мыши в замкнутом пространстве.

Что ему нужно? Почему он не двигается? Может, он ждет, что я сделаю что-то еще? Использую магию еще раз? Продемонстрирую свой скверный фокус?

Может, он слуга герцогини? Какой-нибудь новый начальник охраны, которого наняли для борьбы с особо злостными сорняками и нерадивыми цветочницами?

Или… или он тот, кто предупреждал? Тот самый «незнакомец», о котором шептались в деревне? Тень, которая забирает тех, в ком просыпается нечто странное, даруя им свободу или небытие?

Она сидела, вжавшись в землю, не в силах пошевелиться. Ее тело онемело, разум оцепенел. Она была кроликом перед удавом. Мухой в паутине. Очень грязной, очень испуганной мухой, которая только что совершила чудо и теперь горько об этом сожалела.

Он не был красив. Черты его лица были резкими, угловатыми, будто вырубленными топором из гранита. Короткие, темные волосы. Тяжелый подбородок. И этот взгляд… Боги, этот взгляд. В нем не было злобы. Не было ненависти. Не было даже простого любопытства. В нем была… оценка. Холодная, безжалостная оценка потенциальной угрозы. Он смотрел на нее так, как смотрят на неисправный механизм, который вот-вот может взорваться. Или на ядовитую змею, которую нужно или обезвредить, или убить.

И в этом взгляде было предупреждение. Оно витало в воздухе, густое, как туман. Оно не было произнесено вслух, но Лиранель услышала его так же ясно, как если бы он крикнул ей в ухо:

«Я тебя вижу. Я видел, что ты сделала. Твоя тайна -не твоя. Твоя жизнь -не твоя. Ты вышла за невидимую черту, и теперь мир для тебя изменился навсегда. И он стал смертельно опасным».

Он не сделал ни одного жеста. Не кивнул. Не подмигнул. Не показал пальцем. Он просто смотрел. И этого было более чем достаточно, чтобы ее душа заледенела, а сердце замерло в ожидании неминуемого удара.

Затем, так же внезапно, как и появился, он исчез.

Это не было бегством. Это не было стремительным отступлением. Это было растворение. Один миг он был -твердая, неоспоримая реальность в мире тумана. Следующий миг -его не стало. Он просто шагнул назад, в серую пелену, и туман поглотил его без остатка, без звука, без ряби.

Лиранель продолжала сидеть, уставившись на пустое место. Ее глаза напряглись, пытаясь уловить хоть какой-то след, движение, колебание воздуха. Ничего. Только туман, безразличный и непроницаемый.

«Воображение, - отчаянно попыталась убедить себя она. - Паранойя. Галлюцинация, вызванная истощением и стрессом. Результат того, что я вдохнула слишком много пыльцы от этой… этой штуки».

Но она знала, что это не так. Она знала. Слишком реальным было ощущение его взгляда. Слишком физическим был страх, который сковал ее. Слишком ясным было послание, которое он передал без единого слова.

Она медленно, очень медленно перевела взгляд на розу. Цветок все так же сиял неестественной, вызывающей красотой. Но теперь его совершенство казалось ей не чудесным, а зловещим. Это была красота ядовитого гриба, яркого и привлекательного, но несущего смерть. Это была приманка. И она, дура, на нее клюнула.

Ее первое чудо. Ее первый шаг в неизвестность. И сразу же -свидетель. Не добрый волшебник, не фея-крестная, а мрачный, безмолвный страж, появившийся из ниоткуда, чтобы сообщить ей одну простую истину: игра началась, ставки -ее жизнь, а правила она узнает по ходу дела. Или не узнает.

Осторожно, словно боясь, что роза укусит ее или взорвется, она протянула руку и сорвала ее. Стебель сломался с тихим, хрустальным щелчком. Теперь она держала в руках не просто цветок. Она держала улику. Доказательство своей аномальности. И, возможно, собственный смертный приговор.

Она должна была избавиться от него. Немедленно. Растереть в порошок, развеять по ветру, сжечь. Но ее пальцы сжались вокруг стебля с неожиданной силой. Шипы впились в кожу, и несколько капель крови выступили и впитались в зеленую плоть растения. Это было ее. Ее боль. Ее сила. Ее проклятие.

Она поднялась на ноги, пошатываясь. Слабость от затраченной магии никуда не делась, ее лишь оттеснил на второй план адреналиновый всплеск. Она огляделась по сторонам. Сад был пуст. Ни Эльзы, ни кучера, никого. Только она, туман и призрачное воспоминание о человеке, которого, возможно, и не было.

Но он был. Она знала.

Спрятав розу в складках своего грязного платья, прижимая ее к груди так, будто это была не улика, а единственный друг в этом внезапно ставшем враждебным мире, Лиранель побрела прочь. Ее спина горела от ожидания удара кинжалом или окрика. Каждый шорох, каждый щебет птицы заставлял ее вздрагивать.

Она сделала несколько шагов и остановилась. Потом обернулась и еще раз посмотрела на то место, где он стоял. Ничего. Пустота.

«Кто ты?» - прошептала она в туман, не ожидая ответа.

И ответа не последовало. Только тихий, насмешливый шепот собственного страха в ушах и холодок по спине, который уже никогда не покинет ее.

Она повернулась и пошла, оставляя позади не только клумбу, но и остатки своей старой, простой, несчастной, но такой понятной жизни. Впереди был туман. Буквальный и метафорический. И где-то в этом тумане стоял он. Страж. Вестник. Палач. Она не знала. Она знала лишь одно: ее тайна перестала быть тайной. И игра началась.