Восхождение Морна. Том 2

— А теперь за мной, — бросила Мира и шагнула к окну.

Я хотел спросить куда, зачем и какого хрена вообще происходит, но она уже была снаружи. Просто перетекла с подоконника на карниз, одним слитным движением, без паузы и усилия. Секунду назад стояла в комнате, а теперь висела на стене дома, вцепившись когтями в щели между камнями, и смотрела на нас снизу вверх с выражением «ну и чего вы ждёте?».

Люди так не двигаются. Даже маги ранга А так не двигаются.

— Твою мать, — выдохнул Соловей. — Это что сейчас было?

Марек не ответил. Он стоял у окна с рукой на рукояти меча и смотрел на меня. Ждал. Соловей тоже повернулся в мою сторону, и даже Сизый поднял голову.

Три пары глаз. Один вопрос.

Я посмотрел на кошку за окном, потом на трупы у двери, потом на своих людей.

Думай, Артём. Думай! Причем очень быстро!

Варианты были так себе. Позади остался дом, набитый трупами людей Засыпкина, и лысый наверняка уже выслал подкрепление. Минут пять, может десять, и здесь будет полно стражи. Выход на улицу перекрыт, это к гадалке не ходи. Впереди незнакомая химера, которая только что устроила бойню и теперь зовёт за собой неизвестно куда.

Незнакомая. Опасная. И при этом единственная, кто сегодня встал на нашу сторону.

Я активировал дар, глядя на силуэт за окном.

Семьдесят три процента расчёта, одиннадцать настороженности, шесть нетерпения. И ноль враждебности. Ноль. Если бы она хотела нас убить, ей не нужно было устраивать весь этот спектакль с бойней внизу. Достаточно было просто не вмешиваться.

Логика простая: враг моего врага, возможно, не друг. Но прямо сейчас он полезнее, чем два десятка арбалетчиков, которые через четверть часа будут прочёсывать каждый угол.

— Идём, — сказал я. — Я первый, проверю дорогу. Марек, поможешь Соловью на подъёмах. Сизый, замыкаешь и смотришь по сторонам. Если что-то заметишь — сразу говори, не геройствуй.

Марек кивнул и шагнул к своему бывшему сослуживцу. Тот открыл рот, явно собираясь возразить, что он и сам справится, что дырка в спине это ерунда и вообще он в своё время с тремя стрелами в заднице до лагеря добежал. Но капитан просто взял его за локоть и посмотрел так, что Соловей заткнулся на полуслове.

— Понял, — буркнул Сизый.

Первый раз за весь день он сказал что-то осмысленное. И первый раз посмотрел на меня без этого своего вызова в глазах. Не то чтобы с уважением, до уважения нам ещё далеко. Но хотя бы без желания немедленно послать куда подальше.

Прогресс, Артём. Маленький, но прогресс.

Я перекинул ногу через подоконник. После душной комнаты с запахом крови и пыли свежий воздух ударил в лицо почти приятно. Почти, потому что вместе с воздухом пришло осознание высоты.

Карниз оказался узким, сантиметров двадцать, не больше. А может и меньше, потому что моя нога еле поместилась, и пятка тут же заскользила по нагретому солнцем камню. Внизу в тени между домами темнел переулок, метра три до земли, и я разглядел какие-то бочки, кучу тряпья и что-то подозрительно похожее на дохлую кошку.

Отличные варианты для приземления, Артём. Просто замечательные. На выбор: бочка, которая проломит тебе рёбра, куча тряпья, в которой наверняка живут крысы, или дохлая кошка для полноты впечатлений.

Рёбра тут же напомнили о себе, словно услышали, что я о них подумал. Резкая боль прострелила бок, когда я потянулся к водосточной трубе, и пришлось на секунду замереть, пережидая. А следом подтянулось похмелье, которое я уже успел похоронить где-то между дракой в таверне и судом на площади. Оказалось, рано радовался. Оно просто пряталось за адреналином и теперь вернулось, да ещё и с процентами.

Голова раскалывалась так, будто в ней поселился дятел с особо садистскими наклонностями.

Идеальное состояние для акробатики средь бела дня. Просто идеальное.

Мира тем временем уже оказалась на крыше дома напротив. Я даже не заметил, когда она туда перебралась. Моргнул, и вот она уже там, наверху, тёмный силуэт на фоне ясного неба. А рядом с ней два тела, лежащие в неестественных позах. Те самые арбалетчики, что караулили наше окно. Один раскинул руки, будто пытался обнять черепицу. Второй скрючился у самого края крыши, и под ним растекалось что-то тёмное.

Когда она успела?

— Быстрее, — позвала она негромко. Голос долетел отчётливо, хотя она даже не повысила тон. — Какие же люди медленные…

Ну извини, что не все мы родились с когтями и умением бегать по стенам. Некоторым приходится пользоваться тем, что есть.

Я добрался до водосточной трубы и ухватился за раскалённый на солнце металл. Труба была старая, ржавая, и под моими пальцами она протестующе скрипнула, словно предупреждая: «Ещё один рывок, и я отваливаюсь, а ты летишь вниз знакомиться с дохлой кошкой».

Но я всё равно полез.

Каждый рывок вверх отдавался в рёбрах тупой, ноющей болью. Пальцы соскальзывали с горячего железа, ржавчина крошилась под ладонями и набивалась под ногти. Где-то на середине пути труба качнулась особенно сильно, крепление с противным скрежетом вышло из стены на пару сантиметров, и я на мгновение завис, вцепившись в эту ненадёжную конструкцию и прислушиваясь к тому, как в груди колотится сердце.

Спокойно, Артём. Всего лишь три метра. Если упадёшь, то максимум что-нибудь сломаешь. Не смертельно. Наверное.

Черепица была раскалённой, солнце жарило вовсю. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. Где-то внизу город жил своей обычной дневной жизнью: лаяли собаки, перекрикивались торговцы, скрипели колёса телег. Мирные звуки, которые совершенно не вязались с трупами арбалетчиков на соседней крыше.

Мира уже двигалась куда-то дальше, к группе силуэтов у дымохода. Четверо. Все с арбалетами, все смотрят в нашу сторону. Ещё не заметили её, слишком увлечены тем, что происходит у окна, из которого мы вылезли.

Впрочем, это их проблемы.

— Давай! — крикнул я вниз. — Поторопитесь!

Когда я наконец перевалился через край крыши и рухнул на черепицу, первой мыслью было «никогда больше не буду пить». Второй — «вру, буду, но не перед тем, как лезть на крыши». Третьей мысли не случилось, потому что я заметил, что Мира опять исчезла.

Но уже спустя мгновение у меня получилось её отыскать.

Гепарда уже была на соседней крыше, метрах в пятнадцати от нас, и двигалась к группе силуэтов у дымохода. Не шла и не бежала — именно двигалась, короткими перебежками, между которыми замирала так, что глаз терял её на фоне черепицы. Тёмный плащ сливался с тенями, а её тело принимало такие углы и изгибы, что казалось частью крыши, выступом, неровностью, чем угодно, только не живым существом.

Как кошка, подкрадывающаяся к добыче. С той разницей, что добыча тут была вооружена арбалетами и весила килограммов по восемьдесят каждая.

Арбалетчики её не видели.

Все четверо смотрели в нашу сторону, целясь туда, где мы только что появились. Один уже поднимал оружие, выцеливая Марека, и что-то говорил напарнику вполголоса. Наверное, распределяли цели.

И в этот момент Мира перестала красться.

Она не пошла, нет… скорее потекла. Низко, почти на четвереньках, так, как двигаются настоящие гепарды за секунду до финального рывка. Спина выгнулась, лопатки выступили под тканью плаща, и я увидел, как напряглись мышцы на её ногах.

А потом она рванула вперёд.

Первого достала когтями снизу вверх, поднырнув под руку с арбалетом. Четыре борозды от паха до ключицы, тёмные на тёмном, и брызги, которые веером ушли в сторону. Он ещё падал, а она уже оттолкнулась от его тела и прыгнула ко второму.

Тот успел развернуться на звук. Даже начал поднимать арбалет. Но Мира приземлилась не перед ним, а сбоку, и её хвост — длинный, гибкий, в полтора метра — хлестнул его по щиколоткам. Ноги ушли в одну сторону, тело в другую, и пока он ещё летел к черепице, она уже была сверху. Когти вошли в горло раньше, чем его спина коснулась крыши.

Третий вскинул арбалет и выстрелил.

Болт ушёл в пустоту. Мира метнулась влево так резко, будто у неё вместо позвоночника стальная пружина. Одно слитное движение — и вот она уже за его спиной, и её лапы бьют в основание черепа. Не когтями. Просто ладонями, с такой силой, что его лицо впечаталось в кирпичный дымоход. Хруст разнёсся над крышами, и я не мог понять, что именно сломалось — кирпич или его череп.

А вот четвёртый не стал испытывал судьбу и просто побежал.

Умный ход. Единственно правильный, если подумать. Когда трое твоих товарищей умирают за пять секунд, а ты даже не успеваешь понять, что происходит, бежать — это не трусость, это здоровый инстинкт самосохранения.

Вот только бежать от гепарда было изначально провальной затеей.

Мира упала на четвереньки и рванула следом, и я впервые увидел, как по-настоящему бегает её порода. Не человеческий бег, а что-то совсем другое: длинные, стелющиеся прыжки, когда тело почти параллельно земле, а ноги едва касаются черепицы.

Три прыжка. Три удара сердца. И она уже впереди него, развернувшаяся в воздухе, встречающая когтями.

Он пробежал ещё два шага. По инерции, не понимая, что уже мёртв. Потом остановился, схватился за горло и медленно, почти удивлённо опустился на колени.

Горла у него больше не было.

И тут у меня за спиной хлопнула дверь.

Чердачный люк распахнулся с грохотом, и из темноты полезли люди. Трое здоровых мужиков с мечами наголо и перекошенными от азарта рожами. Первый уже перемахивал через край люка, второй напирал сзади, третий что-то орал, подбадривая товарищей.

Трое на одного. Средь бела дня. На раскалённой крыше, где каждый шаг грозит сломанной шеей. С похмельем, которое раскалывает череп изнутри, и рёбрами, которые при каждом вдохе напоминают о своём существовании.

Отличный расклад, Артём. Просто замечательный. Ты всегда умел выбирать время и место для неприятностей.

Хотя, если подумать, бывало и хуже. Не помню когда именно, но наверняка бывало. По крайней мере, хочется в это верить.

Первый ударил размашисто, с плеча. Слишком медленно. Слишком очевидно.

Я нырнул под клинок и врезал ему кулаком в кадык. Коротко, без замаха. Хрящ хрустнул, и боец захрипел, хватаясь за горло. Глаза выпучились, рот разинулся в беззвучном крике. Я перехватил его меч, пока тот падал, и добавил рукоятью в висок. Готов. Будет валяться минут двадцать, если вообще очнётся.

Второй налетел сразу, не дав перевести дыхание. Рубанул сверху, метя в голову. Я отшатнулся, пропуская клинок мимо, и нога поехала по нагретой черепице. Чуть не упал сам, но удержался, выставив руку.

Он попёр вперёд, почуяв слабину. Ещё удар, ещё. Теснил к краю крыши, и глаза у него горели азартом человека, который уже видит победу.

Рано радуешься, приятель.

Я сделал вид, что оступился. Качнулся назад, опустил меч. Он купился и рванулся вперёд, вкладывая в удар весь вес.

И я просто шагнул в сторону.

Его клинок рассёк воздух там, где только что была моя голова. Инерция потащила его дальше, к самому краю. Он попытался затормозить, замахал руками, пытаясь поймать равновесие.

Я помог ему. Пинком в спину.

Короткий вопль, грохот где-то внизу, потом тишина. Надеюсь, приземлился не на дохлую кошку. Хотя ему уже без разницы.

Третий оказался умнее. Пока я разбирался с его приятелями, он обошёл по краю крыши и теперь подбирался справа. Думал, что я его не вижу.

Думал неправильно.

Я развернулся, когда он был в двух шагах. Он успел вскинуть меч для удара, но я уже был внутри его защиты. Перехватил запястье, дёрнул на себя и крутанул. Сустав хрустнул, меч полетел куда-то в сторону, а сам он по инерции влетел прямо на меня.

Я встретил его лезвием поперёк горла.

Не ударом, нет. Я просто позволил ему самому напороться на клинок. Сталь вошла глубоко, до самого позвоночника, и я почувствовал, как дёрнулось под лезвием что-то важное. Артерия, наверное. Или трахея. Или всё сразу.

Он ещё пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта хлынула кровь. Глаза вытаращились от удивления, руки дёрнулись к горлу и бессильно упали. Я отступил на шаг, и он рухнул лицом в черепицу.

Всё заняло секунд пятнадцать. Может, двадцать.

Рёбра орали благим матом, в висках стучало, руки подрагивали от адреналина. Но двое лежали на крыше, третий валялся где-то внизу, в переулке, и никто из них больше не двигался.

Это главное.

— Чисто! — крикнул я вниз, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поднимайтесь!

Марек перевалился через край крыши первым, втаскивая за собой Соловья. Окинул взглядом два тела на черепице, глянул вниз, туда, где лежало третье. Потом посмотрел на меня, на окровавленный меч в моей руке, на пятна крови на рубашке.

И молча кивнул.

От Марека это значило больше, чем от других — десять минут похвалы.

Соловей втянулся следом, шипя сквозь зубы при каждом движении. Болт в спине явно напоминал о себе. Но даже с дыркой под лопаткой он нашёл в себе силы присвистнуть, оглядев поле боя.

— А говорил, что просто пойдёшь проверить дорогу, — буркнул он. — Мог бы и нам оставить.

Мира вернулась, когда я почти привёл дыхание в норму.

Разбежалась, оттолкнулась от края соседней крыши и перемахнула трёхметровый провал между домами так легко, будто это была не пропасть, а лужа на дороге. Приземлилась на корточки, выпрямилась, отряхнула ладони. Скользнула взглядом по телам на черепице, потом по мне.

— Неплохо. Не ожидала, — сказала она коротко и двинулась к краю крыши. — Идём. Нужно убираться, пока не набежала стража.

— Ранг B, — сказал Марек тихо, когда она отвернулась. — Минимум.

— Выше, — ответил я. — Намного выше.

Мира спустилась первой, скользнув по стене так, будто сила тяжести была для неё необязательной рекомендацией. Мы полезли следом, цепляясь за выступы и водосточные трубы, и когда мои ноги наконец коснулись земли, я позволил себе секунду просто постоять и подышать.

Переулок был узким и пустым. Где-то вдалеке брехала собака, с главной улицы доносился приглушённый гул голосов, но сюда, в эти каменные щели между домами, городская жизнь не добиралась. Высокие стены отбрасывали густые тени, и даже полуденное солнце едва пробивалось к булыжникам мостовой.

— За мной, — бросила Мира и двинулась вглубь переулка, не оглядываясь.

Мы шли задворками, и время тянулось как патока.

Минут двадцать, может больше. В какой-то момент я перестал считать повороты и просто переставлял ноги, стараясь не отставать от мелькающего впереди силуэта. Мира вела уверенно, не сверяясь с ориентирами, не замедляясь на перекрёстках. Сворачивала в проходы, которые я бы в жизни не заметил, ныряла под арки, перелезала через заборы с грацией, от которой хотелось одновременно восхищаться и материться.

Я пытался запомнить дорогу и быстро сдался. Левый поворот, правый, через чей-то двор, мимо сараев с запахом навоза, под аркой с осыпающейся штукатуркой, снова налево, потом куда-то вниз по склону. После третьего круга по одинаковым переулкам стало ясно, что без провожатого я отсюда не выберусь, даже если очень захочу.

Может, она специально так вела. Петляла, путала след, делала так, чтобы мы не смогли найти это место снова без её помощи. А может, это просто был самый безопасный маршрут через город, где на каждом углу мог сидеть человек Засыпкина.

С ней хрен разберёшь. Лицо непроницаемое, движения выверенные, и ни одного лишнего слова за всё время пути.

Пару раз мы проходили совсем близко от людей. Мужик у стены, который ковырялся в зубах после обеда и даже не поднял головы. Две старушки на перекрёстке, слишком занятые перемыванием костей какой-то соседке, чтобы смотреть по сторонам. Мальчишка-посыльный, который пробежал в десяти шагах от нас и ничего не заметил, потому что Мира знала, когда нужно замереть и слиться с тенью подворотни.

Она чувствовала город как своё тело. Знала, куда смотрят глаза, где лежат пятна света, в какой момент скрипнет доска под ногой. И мы шли за ней, как утята за уткой, доверяя этому знанию, потому что других вариантов всё равно не было.

Я разглядывал её спину и пытался понять, с кем имею дело.

Химера-гепард. Ранг А, не меньше, а скорее выше. Движения убийцы, повадки разведчика, спокойствие человека, который привык к крови на руках. И при этом она пришла нас спасать, потому что… а, собственно, почему?

Этот вопрос зудел где-то на краю сознания, но я отложил его на потом. Сейчас главным было не сдохнуть и добраться до укрытия, а допрос с пристрастием можно устроить позже.

Соловей держался на удивление неплохо для человека с обломком арбалетного болта в спине. Шёл сам, не шатался, даже не особо кривился на поворотах. Только дышал тяжелее обычного, с присвистом, и пару раз я заметил, как он украдкой хватается за стену, когда думал, что никто не смотрит. Опирался на секунду, переводил дух и шёл дальше, будто ничего не случилось.

Старая школа. Такие не жалуются, пока ноги носят. А когда перестают носить, падают молча и стараются не мешать остальным.

Марек шёл замыкающим, то и дело оглядываясь назад. Рука на рукояти меча, плечи напряжены. Он не доверял Мире, это читалось в каждом его движении. Не доверял, но шёл следом, потому что других вариантов не было.

Сизый же двигался как лунатик.

Механически переставлял ноги, не глядя по сторонам, не реагируя на звуки. После всего, что случилось сегодня, он будто выключился изнутри. Суд, клеймо, Клинов с его враньём, засада в переулке… Слишком много для одного дня. Даже для такого колючего засранца, как он.

Я понимал это чувство. Когда дерьмо валится на голову без остановки, в какой-то момент просто перестаёшь реагировать. Не потому что стало легче, а потому что нервы кончились и чувствовать больше нечем.

Ну ничего, оправится пернатый. Надо только выбраться из этой заварушки.

Убежище я учуял раньше, чем увидел.

Запах ударил в нос за квартал до здания, и я чуть не споткнулся от неожиданности. Тяжёлый, едкий, с привкусом чего-то химического, от которого сразу защипало в носу и на глаза навернулись слёзы. Так пахнет в мастерских, где годами вымачивают ткани в красителях, где чаны с краской стоят рядами, а рабочие ходят с лицами, навсегда окрашенными в цвета своего ремесла.

Этот запах впитывается в стены, в землю, в сам воздух. Никакие годы запустения его не выветрят, разве что снести здание и сжечь его обломки.

— Твою мать, — просипел Соловей, зажимая нос рукой. — Это что, дохлятина?

— Красильня, — ответила Мира, не сбавляя шага. — Заброшенная.

— И ты там живёшь? Добровольно?

— Три недели.

Соловей посмотрел на неё с выражением человека, который пытается решить, восхищаться ему или ужасаться. Судя по его лицу, ужас пока побеждал.

Само здание выглядело так, будто его забросили лет двадцать назад и с тех пор сюда не заходила ни одна живая душа. Приземистое, двухэтажное, из почерневшего от времени кирпича. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось небо. Окна заколочены досками, а стены покрылись таким слоем грязи и копоти, что определить первоначальный цвет было решительно невозможно.

Вокруг здания валялся мусор, битые бочки, какие-то ржавые конструкции непонятного назначения. Крапива вымахала в человеческий рост и подступала к самым стенам, будто пыталась поглотить постройку и утащить её обратно в землю.

Отличное место для тайного убежища. Если враги тебя и найдут, то сначала задохнутся от запаха, потом заблудятся в крапиве, а потом провалятся сквозь гнилой пол. Идеальная защита, если подумать.

— Отбивает нюх, — сказала Мира, будто прочитав мои мысли. Она подошла к стене и отодвинула доску, за которой открылся узкий лаз. — Поэтому я его и выбрала. Ни одна ищейка не возьмёт след.

Мы протиснулись в лаз один за другим. Марек шёл последним и задвинул доску на место так аккуратно, будто делал это не в первый раз.

Внутри было темно, сыро и воняло ещё сильнее.

Если снаружи запах просто бил в нос, то здесь он обволакивал со всех сторон, забивался в горло, оседал на языке. Я чувствовал его вкус, и вкус этот был отвратительным, как будто кто-то смешал тухлую капусту с медным купоросом и заставил меня это лизнуть. Глаза слезились, и первые несколько секунд я вообще ничего не видел, только смутные очертания стен и какие-то нагромождения в углах.

Потом Мира зажгла масляную лампу, и жёлтый свет выхватил из темноты небольшое помещение.

Подвал. Низкий потолок с выступающими балками, каменный пол, покрытый чем-то, о чём я предпочёл бы не думать. Вдоль одной стены лежали тюфяки, накрытые старыми мешками, и выглядели они так, будто в них уже кто-то умирал, причём не один раз. В углу громоздились какие-то ящики, мешки и свёрнутые верёвки.

Грубый стол в центре комнаты был завален бумагами и картами. Я разглядел схему города, испещрённую пометками красным и чёрным. Какие-то списки, написанные мелким убористым почерком. Несколько свитков, перевязанных бечёвкой. Чернильница, перья, огрызок свечи в жестяной плошке.

На стене кто-то прибил ещё одну карту, побольше. Вся северная граница Империи, от моря до гор, и на ней десятки точек, соединённых линиями. Красные кружки, чёрные крестики, стрелки в разные стороны. Возле одного из кружков, того, что обозначал Рубежное, мелким почерком было выведено: «Засыпкин, магистрат. Транзит».

Любопытно. Я-то думал, что связался с местным жуликом средней руки, а оказалось, что жулик этот часть чего-то куда более масштабного. Целая сеть, и наш лысый друг в ней даже не самый крупный узел. Что ж, тем интереснее будет разматывать этот клубок.

В другом углу обнаружился целый арсенал: ножи разных размеров, моток тонкой проволоки, несколько флаконов с чем-то тёмным, аккуратно сложенная одежда тёмных тонов. Всё разложено по местам, всё под рукой, всё готово к использованию в любую секунду.

Уютно тут. Прямо как дома, если твой дом — крысиная нора в заброшенной красильне, а ты — профессиональный убийца на задании.

Видно было, что Мира обжилась здесь уже давно. Несколько недель, не меньше. Тропинки протоптаны в пыли на полу, вещи разложены с той особенной аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших жить на бегу. Ничего лишнего, ничего для красоты, только то, что нужно для работы и выживания.

И при этом на столе, рядом с картами и списками, лежала маленькая фигурка из дерева. Птичка какая-то, грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Я посмотрел на Миру, потом на фигурку, потом снова на Миру.

Она перехватила мой взгляд и ничего не сказала. Просто отвернулась и начала доставать что-то из мешка у стены.

Ладно. У всех свои секреты.

— Садись, — Мира кивнула Соловью на ближайший тюфяк. — Рану нужно обработать.

— Да ладно, царапина, — Соловей отмахнулся с видом человека, которому дыры в спине не впервой. — Я и не такое хаживал. Однажды в Южном порту мне копьём пропороли бок, так я ещё три дня потом…

— Садись.

Она сказала это негромко, без нажима, но Соловей осёкся на полуслове и сел. Просто взял и сел, без возражений, без своих обычных шуточек про «до свадьбы заживёт» и «бабы любят шрамы».

Интересная девушка. Очень интересная. И, судя по тому, как быстро заткнулся Соловей, он тоже это понял.

Мира достала из мешка небольшой флакон с чем-то густым и тёмным. По запаху я сразу понял, что это не дешёвка с рыночного лотка: травы, какие-то эфирные масла, и под всем этим что-то ещё, металлическое и странное. Алхимия. Настоящая, качественная алхимия, за которую в столице берут столько, что на эти деньги можно месяц жить в приличной гостинице, каждый вечер ужинать мясом и ещё останется на девочек.

— Снимай броню, — велела Мира. — И рубашку под ней.

— Ух ты, — Соловей расплылся в ухмылке, — только познакомились, а уже раздеваешь. Я, конечно, не против, но обычно дамы хотя бы имя для начала спрашивают.

Мира молча смотрела, как он возится с застёжками кольчуги, шипя сквозь зубы при каждом движении. Когда броня наконец упала на пол, а следом полетела пропотевшая рубашка, она окинула его взглядом с головы до ног: засохшая кровь на боку, щетина трёхдневной давности, и торчащий из спины обломок древка.

— Я бы обязательно спросила, если бы собиралась запомнить.

Соловей открыл рот, закрыл, потом хмыкнул с чем-то похожим на уважение.

В тусклом свете лампы я увидел его спину.

Шрамов там было столько, что они наползали друг на друга, как черепица на крыше. Старые перемежались со свежими, побелевшие от времени соседствовали с ещё розовыми, а через всю лопатку тянулся длинный след от меча, рядом с которым красовалась пара круглых отметин от арбалетных болтов.

Парня дырявили с завидной регулярностью, и он каждый раз выживал. Это о чём-то да говорило.

А поверх всего этого великолепия красовалась свежая дыра, из которой торчал обломок древка. На фоне остальных она смотрелась почти скромно, как новый постоялец в переполненной гостинице.

— Впечатляет, — сказала Мира, склонившись над раной. В голосе не было ни восхищения, ни отвращения. Просто констатация факта.

Соловей приосанился, насколько это возможно, когда сидишь голый по пояс и тебе ковыряются в спине.

— Двадцать пять лет на службе, — сообщил он с плохо скрытой гордостью, выпятив грудь и расправив плечи. — Каждый шрам это история. Вот этот, например…

Он изогнулся, пытаясь ткнуть большим пальцем себе за плечо, и чуть не свалился с тюфяка.

— …от поединка с тремя наёмниками в Южном порту. Три здоровых лба, все с мечами, а я только из таверны, выпивший слегка, и без доспехов, в одной рубашке. И они думали, что легко со мной справятся, потому что я был навеселе, да и хромал после той истории с лошадью, но я им показал…

— Мне не интересно, — перебила Мира, не отрываясь от раны.

Она говорила это тем же ровным тоном, каким сказала бы «на улице темно» или «в этом углу паутина». Без попытки обидеть или поставить на место. Просто информация: твои истории меня не интересуют.

Соловей моргнул, явно не ожидавший такого поворота, но сдаваться не собирался.

— …показал, что опыт важнее молодости! Первого я уложил за три удара, просто раз-два-три, и он уже на земле. Второй попытался зайти сбоку, но я его встретил локтем в челюсть, а потом…

— Рана глубокая, но чистая.

Мира подняла голову и посмотрела на меня, полностью игнорируя Соловья, который продолжал что-то бубнить про наёмников. Её янтарные глаза блеснули в свете лампы, и я снова подумал о том, как странно она выглядит: кошачья морда с хищными чертами, а взгляд холодный и расчётливый, совсем человеческий.

— Мазь затянет за несколько часов. К утру сможет драться.

— Эй! — Соловей возмущённо обернулся, забыв, что ему мажут спину, и зашипел от боли. — Я тут рассказываю! Самое интересное пропустишь, там ещё погоня была, и баржа с контрабандой, и…

— Я слышу, — ответила Мира, возвращаясь к обработке раны. Её пальцы двигались быстро и уверенно, размазывая тёмную мазь вокруг раны. — Не слушаю, но слышу.

На лице Соловья отразилась сложная борьба между уязвлённым самолюбием и пониманием того, что спорить с этой женщиной бесполезно. Самолюбие сопротивлялось отчаянно, но в итоге проиграло с разгромным счётом.

— Жёсткая ты, — буркнул он наконец, скривившись то ли от мази, то ли от уязвлённой гордости.

— Практичная.

— И холодная.

— Эффективная.

— И вообще…

— Не дёргайся, а то криво заживёт.

Рядом со мной раздался звук, который я не сразу опознал. Что-то среднее между кашлем и сдавленным смешком. Я повернул голову и увидел, что Марек стоит у стола, скрестив руки на груди, и на его каменном лице играет тень улыбки.

— Чего? — Соловей уставился на него, нахмурившись.

— Ничего, — Марек пожал плечами, но улыбка никуда не делась. — Просто впервые за двадцать лет вижу, как тебя так качественно отшивают. Обычно ты хотя бы до середины истории добираешься, прежде чем пошлют.

— Меня не отшивают! — Соловей возмущённо выпрямился, забыв про рану, и тут же скривился от боли. — Я просто… она просто… мы просто разговариваем!

— Ты разговариваешь. Она тебя игнорирует. Для тебя это, конечно, разговор, но я бы не обольщался.

— Да иди ты, каменная морда…

Даже в тусклом свете лампы было видно, как Соловей покраснел. Уши, щёки, даже шея пошла пятнами. Он открыл рот, явно собираясь выдать что-то язвительное и уничтожающее, но Мира закончила с повязкой и отступила назад, лишив его аудитории и возможности эффектно огрызнуться.

— Готово. Не дёргайся два часа, потом можешь двигаться нормально.

— Спасибо, — выдавил Соловей.

— Не за что. Для нашего дела мне понадобятся здоровые бойцы.

Нашего дела. Мне понадобятся.

Я отметил формулировку. Она спасла нам жизни, залатала Соловья, привела в своё убежище — и теперь ненавязчиво обозначает, кто тут главный и чьи это бойцы.

Интересный подход. Как жаль, что со мной подобное не сработает.

— Ладно, — сказал я, решив, что хватит ходить вокруг да около. — Ты спасла нам жизни, залатала Соловья и привела в своё логово. Может, теперь расскажешь, кто ты такая и зачем тебе всё это?

Мира посмотрела на меня, потом на Марека, который так и не убрал руку с рукояти меча, потом на Соловья, который сидел голый по пояс и делал вид, что ему не больно. Её взгляд задержался на Сизом в углу — тот вжался в стену и смотрел на неё с выражением кролика, который ещё не решил, спасли его или просто перенесли в другую клетку.

— Справедливый вопрос, — сказала она наконец.

И замолчала.

Секунда. Две. Три.

Я активировал дар.

«Мира. Вид: химера-гепард. Возраст: ~24 года. Ранг ядра: А. Эмоциональное состояние: расчёт (71%), настороженность (14%), усталость (11%), что-то ещё (4%)».

Семьдесят один процент расчёта. Она прикидывала, что нам рассказать, а что оставить при себе. Это было ожидаемо и даже нормально — на её месте я бы тоже не выкладывал всё первым встречным. Но вот эти четыре процента «чего-то ещё» меня заинтересовали. Слишком размыто для моего дара, значит, эмоция сложная или она сама не до конца понимает, что чувствует.

— Меня зовут Мира, — начала она. — Это вы уже знаете. И я… работаю на Союз Свободных Стай.

— Работаешь, — повторил Марек. — В каком качестве?

— В качестве того, кто решает проблемы.

— Какие проблемы?

— Разные.

Марек хмыкнул и скрестил руки на груди.

— Двадцать человек за минуту, — сказал он. — Я долго служил. Видел магов ранга А в бою. Видел мастеров клинка, легендарных наёмников, имперских ассасинов. Никто из них не двигался так, как ты.

Мира чуть склонила голову набок. Кошка кошкой, даже в мелочах.

— И?

— И мне интересно, какие именно «проблемы» нужно решать, чтобы научиться убивать с такой эффективностью.

Повисла пауза. Мира смотрела на Марека, Марек смотрел на Миру, и между ними что-то происходило. Какой-то молчаливый разговор двух профессионалов, которые узнают друг друга по почерку и пытаются понять, насколько опасен собеседник.

Я снова глянул на её показатели. Расчёт подскочил до семидесяти шести процентов, настороженность — до восемнадцати. Она воспринимала Марека всерьёз. Хорошо. Значит, не совсем оторвана от реальности.

— Я занимаюсь поиском пропавших химер, — наконец сказала она. — Тех, которых похитили и продали в рабство. Иногда их можно найти живыми. Иногда — нет. Иногда нужно сделать так, чтобы те, кто их похитил, больше никого не похитили.

— И часто приходится «делать так»? — спросил я.

— Достаточно.

Соловей присвистнул и тут же скривился от боли — повязка на спине не располагала к резким движениям.

— Охотница на работорговцев, значит. Ну и работёнка. Небось, и платят хорошо?

— Не жалуюсь.

— А отпуск дают? Больничные? Пенсия есть?

Мира закатила глаза. Даже кошачья морда не мешала этому жесту быть универсально понятным.

— Да я просто интересуюсь! Может, тоже захочу карьеру сменить. Двадцать пять лет в строю, а пенсии — хрен да маленько. А тут смотри — романтика, путешествия, знакомства с интересными людьми…

— Которых потом приходится убивать, — закончила Мира.

— Ну, у каждой профессии свои минусы.

Я не выдержал и хмыкнул. Соловей был неисправим. Дыра в спине, незнакомое убежище, женщина-убийца, которая только что устроила бойню в переулке — а он всё равно пытается шутить и флиртовать. Наверное, если бы его вели на эшафот, он бы и девушке-палачу комплимент отвесил.

— Ладно, — я вернулся к делу. — Допустим, ты охотница на работорговцев из Союза. Это объясняет, почему ты здесь. Но не объясняет, почему спасла нас. И как узнала, где мы будем.

Мира кивнула. Коротко, по-деловому.

— Я в Рубежном третью неделю. Слежу за Засыпкиным.

— За магистратом?

— За одним из узлов сети, которую я распутываю.

Она подошла к столу с картами и положила ладонь на стопку бумаг.

— Засыпкин — не главный. Даже не особенно важный. Но через него проходит транзит. Химер ловят в приграничных землях, свозят сюда, а потом переправляют дальше на восток. Он обеспечивает документы, подкупает нужных людей, организует охрану, а так же ломает волю химер. Хотят тут, подозреваю, в деле замешан какой-то незарегистрированный химеролог.

— И ты три недели за ним следишь, — сказал я. — Почему не взяла его раньше?

— Потому что мне нужна вся сеть, а не один узел. Возьму Засыпкина — остальные залягут на дно, поменяют маршруты, найдут нового посредника. Через полгода всё начнётся сначала, только уже без моего участия.

Логично. Холодно, расчётливо, но логично. Она думала как стратег, а не как мститель. Это было… ну, скажем так, обнадёживающе. С мстителями сложно договариваться, а вот со стратегами можно найти общий язык.

— Когда начался суд над твоим голубем, — Мира кивнула в сторону Сизого, — я была на площади. В толпе. Смотрела и слушала.

Сизый в углу дёрнулся, но промолчал.

— Потом ты увёл его из-под ареста, — продолжала она. — Под честное слово Морнов. Это было… неожиданно.

— Неожиданно?

— Наследник великого дома рискует репутацией рода ради какой-то химеры с рабским клеймом. Это не вписывалось в то, что я знаю о вашей аристократии.

Я хотел сказать что-нибудь язвительное про нашу аристократию, но сдержался. Не время.

— И тогда я решила посмотреть, что будет дальше.

— Посмотреть, — повторил я. — То есть ты за нами следила.

— Да.

Она сказала это просто, без тени смущения. Как будто слежка за незнакомыми людьми — совершенно нормальное занятие для вечера субботы.

— Подожди, — я поднял руку. — На площади было полгорода. Ты хочешь сказать, что стояла в толпе, и никто не заметил химеру-гепарда?

Мира закатила глаза. Подняла левую лапу, и на тыльной стороне вспыхнула татуировка — сложный узор из переплетённых линий, мерцающий голубоватым светом. Воздух вокруг неё задрожал, поплыл, как над раскалённой мостовой в летний полдень…

И в следующее мгновение вместо кошки передо мной появилась женщина.

Человеческая женщина. Высокая, гибкая, с копной золотистых волос и лицом, от которого у придворных художников случился бы творческий экстаз. И при этом безошибочно узнаваемая. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же хищная грация в каждой линии тела. Как будто кто-то взял гепарда и перерисовал его человеком, сохранив всё главное. Даже глаза остались прежними: янтарные, с вертикальными зрачками, которые смотрели на меня с лёгкой насмешкой.

— О-о-о, — выдохнул Соловей, и в этом звуке было столько чувства, что я всерьёз забеспокоился за его рану. — А вот так мне нравится больше. Намного больше. Можем начать знакомство заново? Меня зовут…

Мира щёлкнула пальцами, и иллюзия схлопнулась. Снова кошачья морда, снова пятнистая шерсть, снова когти вместо ногтей.

—… нет, так нет, — закончил Соловей уныло. — Я понял.

— А почему сейчас не ходишь так? — спросил я. — Было бы проще.

— Потому что сражаться под иллюзией невозможно. Любое резкое движение, любой всплеск адреналина — и она слетает. А пока держишь её, будто связан по рукам и ногам. Годится для слежки, не годится для боя.

Логично. И объясняло, почему она не пряталась, когда резала арбалетчиков на крышах.

— Ладно, — кивнул я. — Ты была на площади. Что дальше?

— Когда ты увёл голубя из-под ареста, я пошла за вами. Но не сразу. Сначала услышала кое-что интересное.

Она сделала паузу.

— Засыпкин отдавал приказы своим людям. Прямо там, у магистрата. Думал, что его никто не слышит.

— И что он сказал?

— Что вас нужно перехватить на подступах к таверне. Что главная цель — химера. И что тебя, — она кивнула в мою сторону, — трогать нельзя ни при каких обстоятельствах.

Значит, мне не показалось.

— Поэтому они целились только в Сизого, — сказал я. — А меня обходили.

— Именно.

Голубь в углу издал какой-то звук. Не слово — просто звук, что-то среднее между горьким смешком и рычанием.

— Я следила за вами до самого переулка, — продолжала Мира. — Когда арбалетчики открыли огонь, я была уже на крыше. Ну а дальше вы знаете.

Я следил за её показателями, и там происходило что-то интересное. Расчёт упал до шестидесяти процентов, а вот те странные четыре процента выросли до девяти.

— Это объясняет «как», — сказал я. — Но не объясняет «зачем». Почему тебе не плевать на какого-то голубя с рабским клеймом?

Мира не ответила сразу.

Вместо этого она отвернулась к столу. Пальцы скользнули по бумагам, задержались на краю, потом потянулись к той самой деревянной фигурке, которую я заметил раньше. Птичка. Грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Мира взяла её в ладонь и из её горла вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не совсем рычание, но что-то близкое. Что-то, от чего Соловей перестал ухмыляться, а Марек снова положил руку на меч.

Потом она повернулась и посмотрела на Сизого.

Не на меня. Не на Марека. Прямо на голубя в углу, который вжался в стену и смотрел на неё расширенными глазами.

— Потому что у меня к этому голубю слишком много вопросов.

От автора

Так, мы тут случайно дошли до конца книги. Две главы — ваши, но с вас комменты и лайки во второй части. 300 лайков, 70 комментов и мы выложим еще главу. Сизый против, но его и не спрашивали:)