Восхождение Морна. Том 4

Около месяца спустя…

Феликс Морн стоял в Большом зале Императорского дворца и принимал поздравления.

Зал был создан для того, чтобы человек в нём чувствовал себя маленьким. Потолок уходил так высоко, что росписи на нём превращались в цветные пятна, колонны из тёмного мрамора стояли через каждые двадцать шагов, и между ними гулял сквозняк, который не могли убить ни камины в человеческий рост, ни триста тёплых тел, набитых в пространство между стенами.

Триста бокалов поднялись к потолку, когда отец объявил помолвку. Триста улыбок, триста кивков, триста пар глаз, в которых мелькнуло одно и то же: ну наконец-то, расклад понятен, можно работать дальше. Аплодисменты прокатились по залу и затихли ровно в ту секунду, когда полагалось по этикету. Ни хлопком больше, ни хлопком меньше.

Алиса стояла рядом, и улыбка на её лице была безупречной. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы выглядеть счастливой, но не восторженной. Спина прямая, подбородок чуть вверх, а рука лежала на его локте лёгкая и уверенная, как рука человека, который точно знает, на чей локоть опирается и сколько этот локоть стоит.

Феликс поймал себя на мысли, что уже видел эту улыбку. На церемонии Артёма, два месяца назад. Алиса тогда ещё носила кольцо старшего брата и говорила «мой будущий муж» голосом, от которого у окружающих слегка стекленели глаза.

Та же улыбка, те же блестящие глаза, та же рука на чужом локте. Только вот локоть другой.

Улыбка, впрочем, была хороша, этого у Алисы не отнять. Качественная, универсальная, на все случаи жизни.

Отец стоял в трёх шагах справа и принимал поздравления так, будто делал одолжение каждому, кто подходил. Родион Морн, глава дома, маг огня ранга А. Лицо у него было одно, то самое, единственное, которое Феликс видел шестнадцать лет подряд. За завтраком, на приёмах, в кабинете, на похоронах. Сдержанное, каменное, непрошибаемое. Одно и то же, когда хвалил, когда наказывал, когда отправлял старшего сына на край империи.

Сейчас отец разговаривал с герцогом Волковым, отцом Алисы, и оба кивали друг другу, довольные и расслабленные, как после выгодной сделки. Собственно, так оно и было. Союз двух Великих Домов, скреплённый кольцом на пальце Алисы. На том самом пальце, с которого совсем недавно сняли другое кольцо. Никто в зале не упоминал об этом вслух. Все помнили.

Феликс обвёл зал взглядом.

Граф Державин у северной стены кивнул, коротко и сухо, потому что Державины всегда кивали коротко и сухо, даже когда одобряли. Даже, по слухам, когда женились. Баронесса Краснова подняла бокал с улыбкой, и улыбка была адресована не столько ему, сколько Алисе. Краснова всегда ставила на женщин в политике. Молодой Вяземский у дальней колонны смотрел на Алису так, что Феликс мысленно поставил галочку: этого держать подальше или проучить.

Всё шло по плану. Не по старому, не по тому, о котором Феликс не смел даже думать, пока Артём считался наследником. По новому. Тому, который родился два месяца назад, в ту самую минуту, когда Алиса сняла кольцо и отец произнёс слово «Академия».

Феликс тогда стоял в третьем ряду, смотрел, как старший брат уходит со сцены, и уже считал ходы. Список гостей, порядок тостов, цвет мундира, тёмно-синий с серебряной застёжкой в форме пламени. Всё сложилось за две недели, потому что складывать было несложно, когда точно знаешь, чего хочешь.

И вот он стоял в Большом зале, и всё, что ещё недавно принадлежало Артёму, титул, невеста, будущее, теперь было его.

Всё, кроме одного.

За весь вечер отец ни разу не посмотрел на него так, как Феликс хотел. Ни разу. Кивнул, когда объявлял помолвку, тем же кивком, каким отмечал выполненное поручение. Пожал руку, коротко и сухо, как жмут руку подрядчику после подписания контракта. И вернулся к герцогу Волкову, потому что герцог Волков был важнее.

Феликс проглотил это и просто улыбнулся следующему гостю.

Двери Большого зала грохнули о стены, и зал заткнулся.

Разговоры оборвались, смех затих, а музыканты на балконе дотянули такт по инерции и опустили смычки. Свечи в канделябрах дёрнулись и притухли, бокал в руке Феликса мелко завибрировал, вино пошло рябью. Триста человек замолчали одновременно, и в этой тишине по каменному полу загрохотали шаги.

Семеро в чёрных мундирах вошли в зал и двинулись через толпу. Длань Императора. Личная гвардия трона, семь магов, чьи печати давно переползли за шею и расплелись по лицам.

Впереди шёл бритоголовый здоровяк ростом с дверной проём. Тёмно-бурые линии земляной печати тянулись у него от скулы через лоб и уходили за затылок, и пол под его ногами вздрагивал так, что столовое серебро на ближайших столах тихо позвякивало в такт шагам. Гости расступались перед ним спокойно, без суеты, сдвигая плечо на полшага, будто просто решили взять бокал с соседнего стола.

За ним шла худая седая женщина, и серебристая паутина пространственной печати закрывала ей половину лица. Пространственная магия, редчайший дар в Империи, и эта женщина была одной из немногих причин, по которым о нём знали не только историки.

Когда она поравнялась с Феликсом, её взгляд задержался на нём на долю секунды, и виски сдавило коротко и зло, будто кто-то заглянул ему в голову и тут же потерял интерес. Феликс стиснул зубы и не шевельнулся. Женщина прошла мимо, не замедлив шага.

Остальные пятеро двигались следом, и Феликс заставил себя не разглядывать каждого. Он только заметил сухого старика, который секунду назад шёл позади всех, а теперь стоял у дальней колонны, и никто не уловил, когда он успел туда переместиться.

Отец стоял в пяти шагах правее, и Феликс смотрел на него, пока здоровяк проходил рядом. Родион Морн не отступил, не напрягся, только чуть качнул корпус, давая дорогу, и сделал это так спокойно и естественно, что со стороны могло показаться простой вежливостью.

Но Феликс знал отца шестнадцать лет и понимал разницу. Отец никогда и никому не уступал дорогу. А сейчас уступил, и не потому что испугался, а потому что считал эту силу достойной уважения. Маг ранга А, глава Великого Дома, молча признал, что в этом зале есть люди сильнее его.

Семеро дошли до стен и замерли. Зал напрягся, ожидая, и ждать пришлось недолго, так как в распахнутых дверях появился Император.

Триста человек развернулись к входу и поклонились, одновременно и слаженно, а музыка на балконе сменилась на торжественный марш.

Пётр IV Романов, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, был невысоким, полным, румяным мужчиной с капризным ртом и бегающими глазками, которые шарили по залу так, будто искали, где накрыт фуршетный стол. На нём была мантия из белого меха с золотой вышивкой, которая стоила, вероятно, больше годового бюджета иного баронства, и сидела она на нём так, как сидит дорогая одежда на человеке, который привык к дорогой одежде, но понятия не имеет, зачем она вообще нужна.

— Душно, — сказал Император, обмахиваясь рукой. — Кто распорядился закрыть окна? Лето на дворе, а тут дышать нечем.

На дворе была поздняя осень, и окна были распахнуты настежь, и осенний ветер гулял по залу, задувая свечи. Но ближайший придворный, лысоватый тип в камзоле, шитом золотом, немедленно засуетился, побежал к окнам, зачем-то подёргал створки, распахнул их ещё шире, хотя шире было некуда, и доложил, что всё исправлено. Император кивнул и потерял к вопросу интерес.

Придворные сомкнулись вокруг него, зашелестели, зашуршали, и Пётр поплыл через зал, как толстый корабль в сопровождении лоцманских шлюпок, раздавая улыбки и замечания направо и налево.

По пути он успел похвалить чей-то мундир (мундир был старый и потёртый, его владелец скривился, будто ему наступили на ногу), пожаловаться на вчерашний ужин и спросить у генерала Громова, не его ли жена танцевала вчера с молодым Вяземским. Жена Громова умерла четыре года назад, но генерал выдавил улыбку и промолчал, потому что спорить с Императором было бессмысленно, а напоминать о мёртвых — бестактно.

Потом Император подошёл к Феликсу и Алисе, и Феликс вытянулся, выпрямил спину и приготовился.

— А, помню, помню! — Император ткнул пухлым пальцем в сторону Алисы. — Волкова! Красавица! Видел тебя на прошлом приёме, ты была в голубом платье, которое тебе очень шло. А это, значит, жених? — палец переместился на Феликса. — Морн, да? Младший? А старшего куда дели? У вас же был старший, я точно помню, такой… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Высокий. Куда он пропал?

В зале стало очень тихо. Не в том смысле, что все замолчали — разговоры продолжались, музыка играла, слуги разносили бокалы. Но в радиусе пяти шагов от Императора воздух стал таким плотным, что Феликс почувствовал его зубами.

— Артём проходит обучение в пограничной Академии, Ваше Величество, — сказал Родион ровным голосом.

— Ааа, ну да, ну да, помню, — важно закивал Император. — Ну, поздравляю! Прекрасная пара. Красивые дети будут. Дети — это главное, вот что я вам скажу. Дети и хорошее вино. Кстати, где вино? Почему мне никто не несёт вино?

Он уплыл дальше, и придворные потянулись за ним, и Феликс почувствовал, как челюсть разжимается. Он не заметил, когда стиснул зубы.

Алиса рядом с ним стояла с той же улыбкой, и если её задел вопрос про Артёма, то лицо об этом не знало.

Феликс смотрел вслед Императору и думал о том, что этот человек правит Империей. Румяный, капризный, путающий осень с летом и забывающий имена наследников Великих Домов. Комнатная собачка в императорской мантии.

И двенадцать Великих Домов его берегли, потому что дурак на троне был им выгоден. Дурак не лезет в дела Домов, не меняет правила, не задаёт неудобных вопросов. С дураком всё предсказуемо, и можно спокойно заниматься тем, чем Великие Дома занимались всегда: грызть друг друга и захватывать всё больше власти в Империи.

А если кто-то из Домов вдруг решит, что хочет на троне кого-то поумнее, или, того лучше, захочет трон себе, то вот тут в дело вступит Длань. Семеро у стен, которые подчиняются не человеку на троне, а самому трону, и которым глубоко плевать, кому из Домов что выгодно.

Так что дурак сидел на своём месте крепко, защищённый одновременно и чужой жадностью, и чужой силой.

Император тем временем уплыл вглубь зала, собирая вокруг себя придворных, как магнит собирает опилки. Откуда-то появился бокал, за бокалом появилась тарелка, за тарелкой появилась молоденькая фрейлина, которую Пётр приобнял за талию и начал расспрашивать о чём-то с таким живым интересом, какого не проявлял ни к одному государственному вопросу за всё время правления.

Все присутствующие окончательно выдохнули и вернулись к тому, что умели лучше всего: притворяться, что всё прекрасно.

Феликс двигался по залу, принимал поздравления и раздавал улыбки, и каждое рукопожатие было вложением, а каждый кивок строчкой в реестре, который он вёл в голове с двенадцати лет.

Первым подошёл граф Орлов, старый союзник отца, грузный мужик с бородой, в которой застряли крошки от канапе. Орлов потряс ему руку, хлопнул по плечу, сказал что-то про «достойную партию» и «крепкий союз», а потом, уже отходя, бросил через плечо:

— Кстати, занятные вести из Сечи доходят. Твой старший брат, оказывается, там производит настоящий фурор. Ты передай ему весточку от Орловых, как возможность будет, и скажи, что мы о нём помним.

Орлов сказал это легко, между делом, как говорят о погоде. Даже не обернулся посмотреть на реакцию, просто бросил через плечо и потопал к фуршетному столу, где его ждала тарелка с ветчиной. Феликс улыбнулся ему в спину, но внутри что-то царапнуло. Мелко, неприятно, как ногтем по стеклу.

«Мы о нём помним». Орлов был старым союзником отца и никогда ничего не говорил просто так. Это не светская болтовня. Это сигнал. Один из Великих Домов только что дал понять, что следит за ссыльным Артёмом Морном и не считает его списанным материалом.

Следующей подошла княгиня Воронцова. Высокая, сухая, с ледяным лицом и печатью ментальной магии на предплечье, которую она не прятала под рукавом, а выставляла напоказ, чтобы собеседник видел и делал выводы.

Воронцовы были из тех Домов, что держались на одном человеке, и этим человеком была она. Муж умер восемь лет назад, наследник ещё не дорос, и княгиня вела Дом сама, жёстко и расчётливо. За эти восемь лет ни один из одиннадцати остальных Домов не попытался на неё надавить. Не потому что боялись, а потому что уважали. Или потому что помнили, чем всё закончилось для последнего, кто попытался.

— Прекрасная пара, — мягко произнесла Воронцова. — Поздравляю вас и ваш Дом, Феликс. Уверена, союз Морнов и Волковых принесёт обоим родам достойные плоды.

Она помолчала ровно секунду, будто давала словам осесть, и добавила негромко:

— Надеюсь, этот брак окажется удачнее предыдущей договорённости вашего Дома.

Феликс кивнул и улыбнулся, потому что с Воронцовой не спорят. К её словам прислушиваются. Княгиня ответила коротким кивком и отошла к группе Державиных.

Молодой Ястребов, наследник северного Дома, прошёл мимо, не останавливаясь, и кивнул Феликсу так коротко, что кивок можно было и не заметить. Ястребовы не одобряли ни ссылку Артёма, ни скоропалительную помолвку, но ссориться с Морнами из-за чужих семейных дел не собирались. Весь их нейтралитет уместился в одном кивке на ходу. Феликс мысленно пометил: не враг, не друг, просто наблюдает.

А потом подошёл Дроздов.

Борис Дроздов, виконт, земли на юго-востоке, торговые связи с тремя провинциями и язык, который работал быстрее мозга. Род Дроздовых не входил в двенадцать Великих, но крутился рядом с таким упорством, что иногда об этом забывали. Сам Борис был из тех людей, которые считают, что интересную информацию нужно немедленно рассказать всем, и громко, и желательно в самый неподходящий момент.

Полезный человек, если направить в нужную сторону, и опасный, если дать говорить без присмотра.

— Феликс, дружище! — Дроздов возник рядом с бокалом в каждой руке и физиономией, которая светилась так, будто его сейчас разорвёт, если он не выговорится. — Ты слышал, что там твой брат в Сечи вытворяет?

— Борис…

— Нет? Ну ты даёшь! Весь город на ушах! Говорят, за первые три недели подмял под себя половину криминального квартала, побратался с атаманом крупнейшей ватаги, это же надо, крупнейшей, и выбил тысячу золотых у местного авторитета. Тысячу! А ещё ходят слухи, что он алхимический огонь пьёт. Вот прямо так, из склянки, залпом, как мы с тобой вино. Бред, конечно, но народ-то верит!

Дроздов отпил из левого бокала, потом из правого, будто сравнивал вкус, облизнулся и продолжил, понизив голос до громкого шёпота, который слышали все в радиусе пяти шагов:

— А ещё болтают, что он завёл медведя. Или медведь завёл его, чёрт их там разберёт. В общем, развлекается твой братец на полную! Не то что мы, на этом скучном веч… — Дроздов осёкся, моргнул и вспомнил, где находится и чья помолвка вокруг него происходит. — В общем, как я вижу, у всей вашей семьи дела складываются просто отлично!

Он рассмеялся, громко и довольно, наслаждаясь собственной ловкостью, с которой выкрутился. Несколько голов повернулись в их сторону. Одна из этих голов принадлежала Алисе, и Феликс не видел её лица, но чувствовал взгляд затылком.

— Борис, если верить всему, что болтают про Сечь, то выяснится, что там уже давно живёт настоящий дракон и собирает со всех налоги, — Феликс улыбнулся и пожал Дроздову плечо. — Расслабься и выпей. Для этого мы тут и собрались.

Дроздов хохотнул, хлопнул его по спине и отчалил к следующей жертве, а Феликс допил бокал одним глотком и поставил его на поднос проходящего мимо слуги.

Если верить даже половине того, что наболтал Дроздов, ссыльный брат за три недели умудрился обрасти людьми, деньгами и связями так, будто его не на край мира выкинули, а отправили на каникулы. Что он там, чёрт возьми, творит?

Феликс знал Сечь по отчётам. Дыра на краю мира, ссыльные, бандиты, полуразрушенная Академия, и Мёртвые земли за стеной, от которых тянуло сладкой гнилью. Место, где карьеры не строят, а хоронят. Место, где Артём должен был сидеть тихо, копить обиды и медленно спиваться, как спивались до него десятки ссыльных аристократов.

А вместо этого оттуда ползли слухи один другого безумнее. Бред, скорее всего. Дроздов любил украшать, а Сечь была таким городом, где любая история обрастала враньём трижды, пока шла от одного трактира к другому.

Но слухи ползли не только от Дроздова. Сначала Орлов, между делом, как бы невзначай. Потом Воронцова, с тонким уколом. Теперь Дроздов, с полным пересказом подвигов. Три разных человека за один вечер, и все трое говорили об Артёме. Это уже не совпадение, а тенденция.

Феликс взял новый бокал и пошёл дальше.

Он шёл вдоль восточной стены, когда услышал голос Карамазова. Старик, советник при дворе уже больше тридцати лет, стоял у колонны и разговаривал с отцом. Феликс не собирался подслушивать, просто шёл мимо, но голос Карамазова, негромкий и чёткий, остановил его на полушаге.

— Не поторопился ли ты со старшим, Родион?

Феликс остановился за ближайшей колонной. Подслушивать он не собирался, но и уходить не стал, благо колонна скрывала его от обоих собеседников.

— Мальчик, похоже, с хребтом, — продолжал Карамазов. — Если половина того, что доходит, правда, у тебя в Сечи не списанный материал сидит. Что-то там растёт, Родион. Не хочешь присмотреться, пока оно не выросло окончательно?

Карамазов говорил негромко, почти лениво, как говорит человек, который три десятка лет наблюдал за Великими Домами и давно перестал удивляться чему бы то ни было. Но слова подбирал точные, и каждое попадало ровно туда, куда целилось.

Феликс ждал ответа отца. Ждал сухого «слухи», или холодного «это не ваша забота», или хотя бы молчания, которое у Родиона Морна всегда означало «разговор окончен».

Феликс чуть сдвинулся, чтобы видеть их отражение в высоком зеркале на стене. Карамазов стоял, держа бокал обеими руками, и смотрел на отца снизу вверх. А отец… Отец смотрел куда-то мимо старика, в сторону окон, за которыми горели огни столицы, и на его лице было выражение, которое Феликс видел три, может быть, четыре раза в жизни.

Родион Морн улыбался.

Не губами — рот оставался как всегда, сжатая полоска. Но морщина между бровями, вечная, неизменная, с тех пор как Феликс себя помнил, вдруг разгладилась. И глаза стали другими — мягче, что ли. Так бывало, когда расклад оказывался лучше, чем отец закладывал. Редко. Очень редко. Феликс мог пересчитать такие моменты на пальцах одной руки.

И это выражение было адресовано не Феликсу. Не помолвке, не союзу с Волковыми и не сегодняшнему триумфу.

Оно было адресовано Артёму.

Сегодня утром в кабинете отца Феликс на это не обратил внимания. Родион вызвал его в шесть, как всегда, «на минуту», и пока давал указания по подготовке к приёму, просматривал бумаги. Среди бумаг лежал конверт с печатью Сечи. Феликс скользнул по нему взглядом, а когда наклонился чуть ближе, отец поправил руку и прикрыл конверт локтем. Тогда это выглядело совершенно естественно.

А вот теперь, стоя за колонной и глядя на разгладившуюся морщину между отцовских бровей, Феликс понимал, что естественного в этом не было ничего. Родион Морн переписывался с кем-то из Сечи, прятал письма от младшего сына и сейчас улыбался, услышав, что старший не сломался. Тот самый старший, которого он сам отправил на край мира.

Феликс отошёл от колонны и двинулся через зал к Алисе. Спина прямая, шаг ровный, улыбка на месте. Хотя внутри горело.

Алиса стояла у фуршетного стола с бокалом в руке. Вокруг неё было пусто ровно на полшага, потому что Алиса Волкова умела создавать вокруг себя пространство, не произнося ни слова. Гости подходили, поздравляли и отходили, и никто не задерживался рядом дольше, чем она позволяла.

Феликс встал рядом. Алиса повернулась к нему, и улыбка на её лице сменилась другой, чуть мягче, чуть теплее, предназначенной только для него одного. Любой, кто смотрел на них со стороны, увидел бы красивую пару в счастливый вечер.

— Замечательный приём, — сказала Алиса и пригубила вино. — Твой отец знает, как произвести впечатление.

— Мой отец знает, как добиться результата. Впечатление его не интересует.

— Да, это у вас семейное, — Алиса чуть наклонила голову, и прядь тёмных волос скользнула по плечу. — Кстати, о семье. Мне тут весь вечер разные интересные вещи рассказывают…

Феликс не изменился в лице, так как не мог себе этого позволить. Не перед ней.

— Да, Дроздов мне этими слухами все уши прожужжал.

— Разумеется, слухами, — Алиса подняла бокал на свет и разглядывала вино, будто проверяла цвет. — Но знаешь, что меня удивило? Не сами слухи. А то, сколько людей сегодня сочли нужным о них заговорить. Много внимания для ссыльного мальчика, тебе не кажется?

Она помолчала, сделала глоток и добавила мягко:

— Впрочем, я уверена, что тебя это не беспокоит. Правда, милый?

«Милый» повисло между ними как нож, воткнутый в стол. Ласковое слово, произнесённое ласковым голосом, и при этом попавшее ровно туда, куда Алиса целилась.

Феликс посмотрел на неё. Алиса смотрела в ответ, и в её глазах не было ни злости, ни насмешки. Она его оценивала, спокойно и внимательно, как оценивают лошадь перед скачками, проверяя, потянет ли та дистанцию.

Вот зачем она это сказала? Это подкол? Предупреждение? Проверка? С Алисой невозможно было знать наверняка, и в этом была половина её опасности. Вторая половина заключалась в том, что она это прекрасно понимала и пользовалась этим.

Их брак будет сделкой, и обоих это устраивало. Сделка надёжнее чувств и предсказуемее любви. Месяц назад Алиса вышла из точно такой же сделки с Артёмом, и по её лицу было видно, как просто это ей далось. Ни секунды не притворялась. Союз стал невыгодным, и она обрезала его аккуратно, как обрезают нитку. Феликс это принимал. Он знал правила и играл по ним.

Но сейчас Алиса стояла рядом и говорила об Артёме так, что Феликс не мог разобрать, что за этим стоит. Любопытство? Переоценка? Или она просто хотела посмотреть, дёрнется ли он, и записать результат в ту картотеку, которую вела в голове на каждого, с кем имела дело.

— Меня это не беспокоит, — сказал Феликс и допил бокал. — Слухи остаются слухами.

Алиса улыбнулась и коснулась его руки.

— Разумеется.

Она отошла к подруге матери, баронессе Красновой, и через секунду уже смеялась чему-то, лёгкая и безупречная, будто последних пяти минут не было. Феликс остался стоять с пустым бокалом и улыбкой, которая начинала болеть от того, как долго он её держал.

Следующие пол часа он жал руки, кивал, говорил правильные слова правильным людям, и всё это время внутри копилось то, чему он не мог позволить выйти наружу. Алиса и её «милый». Разгладившаяся морщина на лице отца. Орлов со своим «мы помним». Воронцова с уколом. Дроздов с пересказом подвигов. Карамазов, шепчущийся с отцом у восточной стены. Весь этот вечер, его вечер, вечер его помолвки, и половина разговоров в зале крутилась вокруг Артёма.

Феликс поставил бокал на поднос проходящего мимо слуги и вышел на балкон.

Холодный осенний воздух ударил в лицо, и стало чуть легче. Балкон выходил на южную сторону, внизу светилась столица, тысячи огней от магических фонарей на центральных проспектах до тусклых окон окраин. Красиво. Феликсу было плевать на красоту, но холод помогал думать.

Он упёрся руками в каменные перила и уставился в темноту.

Злиться бессмысленно. Злость ничего не меняет, а вот план меняет всё. И план у Феликса был. Не готовый, не расписанный по пунктам, но достаточно ясный, чтобы осенний холод превратил его из смутного контура в чёткую линию.

Баронства…

Откуда Артём их взял, отдельная история. Что-то связанное с дуэлью и конфискацией, подробности мутные, но суть была простая: два куска земли на перекрёстке южных торговых путей, через которые шли караваны. А караваны означали деньги. А деньги означали возможности. А возможности были тем, чего у ссыльного Артёма быть не должно.

Если эти баронства задушить, красивые слухи из Сечи станут пустым звуком. Потому что одно дело болтовня на приёмах, и совсем другое дело цифры в отчётах, а отец всегда верил цифрам. Он посмотрит на пустую казну, на разорённое хозяйство, и увидит то, что нужно Феликсу: старший сын умеет хватать, но не удерживать.

И какой из него глава рода тогда?

Но действовать в открытую, конечно, нельзя. Отец не терпел тех, кто работал за его спиной, и за шестнадцать лет Феликс ни разу не видел, чтобы он кому-то это простил. Значит, нужны чужие руки, и Феликс уже знал, чьи именно.

Караванщики ходили через баронство Корсаковых, потому что так было удобнее и дешевле. Но если на трактах начнёт пошаливать нанятая разбойная мелочь, если на перевалочных пунктах подрастут пошлины, если мосты начнут «ломаться», а по трактирам поползут байки про тварей из Мёртвых земель, якобы добравшихся до южных дорог, то караванщики быстро пересчитают убытки и сами, добровольно, без всякого принуждения, уйдут на объезд. А единственный удобный объезд шёл через земли Белозёрских.

Андрей Белозёрский стоял сегодня у колонны весь вечер, подпирал мрамор бокалом и старался не показывать, как ему хреново среди людей, которые пригласили его из вежливости.

Тощий, дёрганый парень с печатью, застрявшей на полпути к локтю, и с фамилией рода, который когда-то котировался, а теперь доживал на старых связях и торговых крохах. Андрей это понимал, и от этого злился, а злые и голодные люди были лучшим материалом для чужих планов.

Предложить ему караванные потоки плюс поддержку Морнов в будущем, и он прыгнет не задумываясь, потому что голодный не разбирает, кто накрыл стол. Голодный просто садится и ест. А когда приносят счёт, вставать из-за стола уже поздно.

Когда придёт время, Белозёрский станет козлом отпущения, и даже не поймёт, в какой момент его из игрока превратили в фигуру. Документы, имена, суммы, всё это всплывёт ровно тогда, когда нужно, и ляжет на стол отцу аккуратной стопкой.

Родион увидит, что Белозёрские подрывали земли Артёма, пока тот сидел в Сечи и не мог ничего контролировать, и разберётся с виновным, потому что он всегда разбирается с врагами.

Артём останется с дырявыми баронствами и репутацией наследника, который не способен удержать собственное имущество. А Феликс выйдет из всей этой истории чистым, единственным, кто заметил угрозу и поднял тревогу. Верным сыном. Бдительным наследником.

Он стоял на балконе, упёршись руками в каменные перила, и осенний ветер забирался под расстёгнутый мундир и холодил кожу. Внизу горела столица, тысячи огней от проспектов до окраин, и Феликс смотрел на них сверху вниз, и то, что жгло его изнутри весь вечер, наконец начало остывать. Не потому что прошло, а потому что превратилось в нечто другое.

Злость ушла, и на её месте осталось кое-что получше. Феликс знал это ощущение, ловил его каждый раз, когда план складывался до конца и все фигуры вставали на свои места.

Это было спокойствие. Не пустое, не усталое, а рабочее, то самое, с которым хорошо думается и легко принимаются решения, о которых потом не жалеешь.

Он оттолкнулся от перил, одёрнул мундир и пошёл обратно в зал.

Хочешь играть, братец? Ну давай сыграем…