Восхождение Морна. Том 6

Утро в Сечи пахло дымом и чьим-то завтраком, который горел на сковороде так отчаянно, что повар, судя по доносившейся из окна ругани, уже смирился с потерей и оплакивал не столько еду, сколько потраченное масло.

Мы с Сизым шли по Нижнему городу привычным маршрутом, который за три месяца успел отпечататься в ногах так прочно, что тело шагало на автомате, а голова была свободна для более полезных занятий. Например, для размышлений о том, как именно мой «дражайший» папаша собирается в очередной раз испортить мне жизнь.

Письмо от Марека пришло вчера вечером, и новости в нём были, пожалуй, лучшими за последние четыре месяца, что само по себе говорило о том, насколько паршивыми были все предыдущие.

Баронства наконец-то приносили деньги. Первый месяц из четырёх, когда торговые пути, проходившие через мои земли, работали без перебоев, караваны шли по расписанию, а пошлины капали в казну, вместо того чтобы оседать в карманах чиновников, которые «случайно» находили в документах несуществующие нарушения. Марек писал сухо, по-военному, но даже сквозь его рапортный стиль проступало сдержанное удовлетворение человека, который выстроил систему и видит, что она работает.

До его приезда дела шли совсем иначе. Первым баронствами управлял Игорь Корсаков, пятнадцатилетний сын человека, которого я победил на дуэли. Мальчишка, к которому я поначалу отнёсся с осторожностью, оказался на удивление толковым управленцем: знал каждого старосту по имени, помнил, какая деревня сколько зерна даёт и по какой дороге дешевле возить лес, держал в голове арендные договоры и торговые пошлины с точностью, которой позавидовал бы любой столичный чиновник с двадцатилетним стажем. Для своих пятнадцати лет парень был настоящей находкой, и в мирное время я бы спокойно оставил его рулить хозяйством и не вспоминал до конца года.

Но время было не мирное, и когда начались поджоги амбаров, а чиновники на торговых трактах вдруг принялись заворачивать караваны, Игорь оказался бессилен.

И не потому что глуп, а потому что задача вышла за пределы его компетенции. Он умел считать, договариваться, планировать закупки и распределять ресурсы, но когда среди ночи горит амбар, а местная стража разводит руками, нужны не торговые навыки, а люди с оружием и готовностью этим оружием воспользоваться, и ни того, ни другого у мальчишки не было.

Поэтому я отправил ему на помощь Соловья. Прожжённый вояка примчался, как всегда, быстро и шумно, и первую неделю результаты впечатляли. Чиновника, перекрывшего тракт, он навестил лично и провёл с ним «разъяснительную беседу», после которой тот немедленно нашёл все недостающие печати.

Банду, которая устроила разбойный набег на караван и чуть не положила Игоря вместе с конвоем, Соловей перехватил на дороге и вырезал до последнего человека, причём сделал это так чисто и быстро, что, когда я в ответном письме спросил, не удалось ли взять кого-нибудь живьём для допроса, Соловей в следующей депеше искренне удивился вопросу, потому что в его картине мира наёмники, напавшие на охраняемый конвой, делились ровно на две категории: быстро убитые и недостаточно быстро убитые.

Поджигателей, пойманных у третьего амбара, он, правда, допросил, и двое заговорили в первый же час, а третий — после того, как увидел, что стало с первыми двумя. Но мелкие исполнители знали только то, что им заплатили, а кто заплатил и откуда тянутся нити, оставалось загадкой, которую Соловей разгадывать не умел.

Но Соловей тушил пожары, а не пресекал их. Разогнал одну банду — через неделю на тракте появлялась другая. Прижал чиновника — на его место садился следующий, с той же папкой и теми же вымышленными «нарушениями». Выбил поджигателей из одной деревни — в соседней той же ночью полыхал амбар.

Короче говоря, Соловей носился от одного конца баронства к другому, как цепной пёс, которого привязали к слишком длинной верёвке: бегает много, лает громко, а толку чуть, потому что верёвка каждый раз оказывается на полметра короче, чем нужно. Силы у него хватало на троих, мозгов тоже, но вот система, планирование, организация — всё это было для Соловья примерно тем же, чем нотная грамота для медведя.

Поэтому два месяца назад я отправил им Марека. Двадцать лет выстраивать охрану одного из двенадцати Великих Домов — это такая школа, после которой навести порядок в двух захолустных баронствах всё равно что попросить столичного повара пожарить яичницу. Справится. А потом ещё и обидится, что поставили слишком простую задачу.

Капитан расставил посты, наладил патрули, нанял местных, которым доверял Игорь, вооружил их, а Соловья наконец-то пристегнул к делу правильной стороной: вместо того чтобы носиться по баронствам в одиночку, тот теперь командовал тремя группами быстрого реагирования и, судя по письмам, получал от этого почти такое же удовольствие, как от старых добрых «пьяных мордобоев в Сечи».

За шесть недель Марек превратил хаос в механизм, который работал без его ежеминутного присмотра, и впервые за четыре месяца торговые пути задышали, деньги пошли, а я наконец увидел в отчётах цифры, которые не хотелось немедленно поджечь.

Игорь управлял хозяйством, Соловей командовал дозорами, Марек держал конструкцию вместе. Прекрасная картина. С одной маленькой, но критической деталью: мой капитан торчал за сотни километров от меня, а я тут ходил без правой руки и делал вид, что левой мне вполне достаточно.

Нет, пока я действительно справлялся. Но долго так продолжаться не могло, и я это понимал с той же ясностью, с какой понимаешь, что зуб, который «пока не болит», рано или поздно заболит так, что мало не покажется.

А значит, проблему с баронствами нужно было решать не здесь, а там, откуда она тянулась, потому что рубить щупальца можно было до бесконечности, а вот голова, из которой они росли, сидела в тёплом кабинете за тысячу вёрст отсюда.

Кабинет я знал. И хозяина кабинета тоже. Почерк был отцовский, я бы узнал его из тысячи: тихий, терпеливый, без единого следа, который можно предъявить суду. Отец никогда не бил в лоб, это было ниже его достоинства. Он предпочитал удавку, причём затягивал её так медленно и так аккуратно, что жертва до последнего думала, будто просто воротник стал тесноват. Десять тысяч золотых за убийство сына не сработали. Ссылка на край света не сработала. Что ж, Родион Морн не из тех, кто сдаётся после двух неудач, и четыре месяца методичных диверсий в моих баронствах были тому лучшим доказательством.

По сути, это была война. Без знамён, без трубачей, без красивых речей перед строем, зато с бухгалтерией, поджогами и чиновниками, которые внезапно разучились делать свою работу. Такая война, в которой вместо мечей используют перья, вместо крепостей — канцелярию, а вместо армий — толпу мелких гадёнышей, каждый из которых по отдельности выглядит безобидно, но вместе они способны сожрать быка до костей, как стая пираний в дурном настроении.

Марек в последнем письме подвёл итог: на местах он держит оборону и будет держать столько, сколько потребуется. Но между строк, написанных его привычным солдатским почерком, читалось то, что капитан никогда бы не сказал прямо, потому что Марек скорее откусит себе язык, чем пожалуется. Нити тянутся в столицу, и пока их не обрежут, вся его работа здесь — это вычёрпывание воды из лодки, в днище которой кто-то продолжает сверлить дырки.

Столица. Вот куда мне нужно было ехать, чтобы прекратить всё это раз и навсегда.

И куда я ехать совершенно не собирался. Пока не собирался.

Потому что столица — это гнездо моего папаши, где каждый чиновник, каждый судья и каждый гвардейский офицер в радиусе дневного перехода от дворца успел либо задолжать Морнам по уши, либо усвоить, что при звуке этой фамилии лучше вспомнить о срочных делах на другом конце Империи.

И что мне теперь, лезть туда? С моими-то ресурсами? В прошлой жизни я пересмотрел достаточно боевиков, чтобы знать: герой, который прёт в одиночку на вражескую базу, обычно побеждает только потому, что у него в контракте прописан сиквел. А мне вот никто никакие контракты не предлагал. Пока что…

Нет, я не трусил. В пятьдесят четыре года трусить как-то неприлично, даже если эти пятьдесят четыре запихнуты в семнадцатилетнюю оболочку. Просто я умел считать, а арифметика выходила дрянная: в столице меня ждала ловушка. Какая — вопрос фантазии, а фантазия у отца работала получше, чем у иных романистов. Провокация, дуэль с кем-нибудь на три ранга выше, тихое отравление на званом ужине, или что-нибудь совсем уж элегантное, потому что Родион Морн грубой работой брезговал так же искренне, как породистый кот брезгует дешёвым кормом.

Так что столица подождёт. Я туда обязательно приеду, но не с горсткой учеников и химерой за спиной, а с людьми, рядом с которыми можно пинать любую дверь ногой и не переживать за то, что ждёт по ту сторону. А пока — Марек держит баронства, Игорь считает деньги, Соловей гоняет бандитов, и вся эта конструкция впервые за четыре месяца не только стоит, но даже приносит прибыль. Живём!

— Братан, — голос Сизого ввинтился в мои мысли с деликатностью кувалды, — а правда, что Захар Щекастый вчера поспорил с Ефимом на бочку пива, что ты до зимы графом станешь?

— Понятия не имею.

— А я слышал! Вчера в «Хромом» сидел, мне Седой Гришка рассказал, а ему Прохор, а Прохору кто-то из ходоков Турова. Захар, значит, говорит: Морн, мол, такими темпами через полгода всю Сечь скупит, а через год в столицу вернётся и папашу своего за волосы оттаскает. А Ефим ему: ты дурак, Захар, куда ему против графа, граф — это тебе не атаман, у графа вся Империя за спиной. А Захар ему: а Морну и Империя не нужна, он сам себе Империя, просто пока не все об этом знают!

— Захар — оптимист.

— Ну а чё, братан, он же не совсем неправ! Ты вон уже два баронства имеешь, а четыре месяца назад у тебя вообще ничего не было! А теперь у тебя и земли, и люди, и лавка, и площадка, и…

— И химера, которая не умеет молчать.

— Вот! — Сизый воздел когтистый палец к небу с торжественностью пророка, возвещающего истину. — Именно! У тебя есть Сизый! А это, между прочим, ценнее любого баронства, потому что баронство не прикроет тебе спину в бою, не поднимет боевой дух в трудную минуту и не расскажет свежие сплетни из «Хромого»!

Навстречу попался ходок, из тех кряжистых мужиков, которые выглядят так, будто их вырезали из корня столетнего дуба и забыли отшлифовать. Кивнул мне коротко, по-деловому, как кивают человеку, которого не обязательно любят, но точно не считают пустым местом. Три месяца назад этот же мужик прошёл бы мимо, не повернув головы, потому что столичный мальчишка в Сечи котировался где-то между бродячей собакой и свежим конским навозом, с той разницей, что навоз хотя бы приносил пользу огороду.

С тех пор кое-что изменилось…

Дело в том, что слухи в Сечи бегали быстрее лошадей и жирели на каждом пересказе. К сегодняшнему дню мой послужной список, по версии завсегдатаев «Хромого», разросся до эпических масштабов: во время штурма поместья Морнов зарубил не меньше тридцати наёмников, в Сечи заморозил Турова одним взглядом, паразита из Фрола вытащил голыми руками, два баронства выиграл в карты, а не на дуэли, ну и вишенка на торте — Ледяную Озёрову приручил с помощью «тайной столичной магии обольщения, о которой в Академии не рассказывают».

Про магию обольщения Сизый поведал отдельно, причём с такими сочными подробностями, что я, услышав пересказ, даже слегка позавидовал самому себе. Якобы в столице наследников Великих Домов с малых лет обучают особой магической технике, от которого у женщин подкашиваются ноги и напрочь отключается здравый смысл. Не зря же, мол, вокруг каждого наследника вьётся столько красивых девушек.

Тайная техника обольщения, надо сказать, действительно существовала, и была она стара как мир. Называлась она «деньги и власть», работала безотказно и не требовала никаких магических способностей, только толстый кошелёк и фамилию, от которой у людей рефлекторно выпрямляется спина.

У остальных наследников Великих Домов этого добра хватало с лихвой, а у меня пока имелись два баронства под осадой и только набирающий обороты бизнес, так что приходилось как-то выкручиваться на природном обаянии, которого, если судить по реакции Серафимы, тоже было не то чтобы в избытке.

Мы свернули в переулок, где над ближайшей дверью висела знакомая вывеска лавки Надежды, а чуть дальше по улице стояло приземистое здание из серого камня с узкими окнами и тяжёлой дверью, которое я выкупил два месяца назад под тренировочную площадку.

Это был бывший склад, который я два месяца назад выкупил за смешные деньги и переделал под площадку: земляной пол засыпал песком, вдоль стен расставил стойки с тренировочным оружием, разметил зоны для спаррингов и, самое главное, не пускал внутрь ни единого зрителя.

Ещё в Академии я насмотрелся на то, как толпа зевак превращает тренировку в цирковое представление, где бойцы больше думают о том, как выглядят со стороны, чем о том, как не получить мечом по голове, и решил, что мои ученики будут работать без посторонних глаз.

Дверь была приоткрыта, хотя до тренировки оставалось минут двадцать, и никого из учеников здесь ещё не должно было быть. Я остановился, прислушался, и из-за двери донеслось пение.

Голос был молодой, чуть хрипловатый, и пел с тем самозабвенным энтузиазмом, который бывает только у людей, абсолютно уверенных, что их никто не слышит. Мелодия простая, таверная, из тех, что прилипают после третьей кружки и не отлипают до утра, но вот слова были определённо авторские.

Я поднял руку, останавливая Сизого, и приложил палец к губам. Химера замер, навострил уши, и через секунду его глаза начали медленно расширяться, потому что слова долетали вполне отчётливо:

«Утром жрёт, в обед орёёёт, вечером опять жуёёёт, ночью храпом всех пугает, к утру снова есть идёёёт. Десять подвигов расскажет, двадцать выдумает саааам!»

Я заглянул в щель приоткрытой двери и обнаружил, что источником вокального творчества был Данила Воронов, мой самый прогрессирующий ученик и главный возмутитель спокойствия на площадке, который за три месяца умудрился влезть в перепалку с каждым, кто имел неосторожность открыть рот в его присутствии.

Сейчас он стоял посреди площадки с тренировочным мечом в руке и дирижировал им в такт собственной песне, размашисто и самозабвенно, как подвыпивший бард, которому вместо лютни сунули деревянный меч.

Остальные мои ученики, два десятка парней и девчонок, которые, судя по всему, пришли раньше времени и теперь сидели вдоль стен на лавках, наслаждались зрелищем с тем восторженным вниманием, с каким зрители смотрят на канатоходца, понимая, что вот-вот кто-нибудь навернётся. Некоторые беззвучно подпевали, один парень из задних рядов отбивал ритм кулаком по колену, а здоровый детина по прозвищу Бык, которого я ещё месяц назад с трудом уговорил не бросать тренировки, зажимал себе рот обеими ладонями, чтобы не заржать в голос и не спугнуть артиста.

Концерт, судя по репертуару, был посвящён любимой теме Данилы, а именно публичному унижению Сизого, с которым они грызлись так самозабвенно и регулярно, что остальные ученики уже давно начали принимать ставки на исход очередной перепалки.

На втором куплете Данила развернулся в полную силу.

«Спросишь — Сизый, где ты был? Он такого наплетёт! Сто врагов один разбил, триста выгнал за ворот! Сизый, Сизый, птичья слава — влево врёт и врёт направо!»

На слове «врёт» Данила крутанул мечом что-то среднее между боевым приёмом и танцевальным па, а потом перешёл к главному номеру программы: присел, растопырил руки, как крылья, завертел головой на триста шестьдесят градусов и принялся мелко подпрыгивать на месте с таким выражением лица, которое безошибочно читалось как «братан, это не я, это они сами начали, я вообще мимо проходил».

Пародия была убийственно точной, и я бы даже зааплодировал, если бы не боялся выдать нашу позицию.

Тем временем Сизый рядом со мной переживал то, что в медицине, наверное, назвали бы острым приступом когнитивного диссонанса, а на простом языке выглядело так: перья поднимались одно за другим, как солдаты по тревоге, глаза расширялись до размеров чайных блюдец, а клюв приоткрывался и закрывался в немом изумлении, словно химера впервые в жизни столкнулась с явлением, которое не вмещалось в его картину мира.

На секунду мне даже показалось, что Сизый потерял дар речи, но нет, он просто копил энергию, как грозовая туча копит заряд перед тем, как шарахнуть молнией.

А Данила тем временем вошёл во вкус и зашёл на третий круг, добавив импровизацию. Теперь он изображал целый спектакль: вот Сизый прячется за спину своего хозяина, вот выглядывает одним глазом, вот орёт «братан, скажи им!» и тут же ныряет обратно, стоит кому-нибудь повернуться в его сторону.

Каждый жест был отточен до карикатурной точности, и по тому, как уверенно парень переходил от одной сценки к другой, было понятно, что репетировал он это не один день и явно не без удовольствия.

— Нет, — прошипел Сизый голосом, в котором клокотало столько праведной ярости, что хватило бы на небольшое извержение. — Нет, ну ты слышишь это? Ты слышишь, что этот щенок несёт? Я его учил, я ему жизненную мудрость передавал, а он мне песенки, значит? Про враньё? Я?! Вру?! Ну ладно, Данечка. Ну ладно, родной. Сейчас кое-кто узнает, как Сизый врёт.

Он медленно, с преувеличенной аккуратностью закатал рукава куртки, размял шею, хрустнув позвонками, и посмотрел на меня, явно ожидая если не разрешения, то хотя бы отсутствия запрета. Не дождавшись ни того ни другого, что в системе координат Сизого считалось полным одобрением, химера сорвался с места.

Взрывное ускорение.

Три месяца назад Сизый пользовался своим даром примерно так, как пьяный пользуется дверью: с размаху, без прицела и с непредсказуемым результатом. Сейчас разница была видна невооружённым глазом. Он стартовал чисто, без лишних движений, оттолкнувшись одной ногой и вложив в рывок ровно столько энергии, сколько требовалось и ни граммом больше.

Воздух хлопнул, как парус на ветру, и Сизый исчез из поля зрения так быстро, что мой глаз зафиксировал только серо-сизое размытие, мелькнувшее в дверном проёме и оказавшееся за спиной Данилы раньше, чем тот допел последнюю строчку.

Тренерский глаз отметил механически: старт на четверть секунды быстрее, чем месяц назад, торможение контролируемое, без заноса и потери равновесия. Прогресс. Медленный, но ощутимый, и если Сизый продолжит в том же темпе, через полгода его ускорение станет проблемой для любого бойца ниже ранга В.

Но это потом. А сейчас химера с воплем «Курлык, ёпта!!!» схватил Данилу за плечо, и… Фигура парня неожиданно разлетелась брызгами.

Вода хлестнула Сизому в лицо, в грудь, в перья, и химера застыл посреди площадки, мокрый с головы до ног, с когтистой рукой, сжимающей пустоту, и с выражением морды, которое я бы с удовольствием запечатлел на портрете и повесил в лаборатории Надежды для поднятия настроения.

Водный клон. Паршивец подставил водного клона, а сам стоял в четырёх метрах левее, в низкой боевой стойке, и вода тонкими ручейками стекала по пальцам его правой руки. Круглая физиономия, упрямый подбородок, взгляд спокойный и собранный, а на губах та самая сдержанная ухмылка, которая говорила яснее любых слов: он знал, что его услышат, знал, что Сизый не удержится, и подготовил всё заранее, как хороший охотник готовит силок и ждёт, пока добыча сама сунет туда голову.

И ведь красиво сработал, засранец. Водный клон — техника, которую нормальные маги-водники осваивают на ранге С и выше, потому что она требует не грубой силы, а ювелирного контроля и умения растянуть скудный резерв так, чтобы хватило и на обманку, и на подмену. Для мага с потенциалом D это примерно как жонглировать тремя мячами одной рукой: можно, если ты достаточно упрям, достаточно башковит и если рядом есть тренер, который знает, как выжать целый литр сока из одного апельсина.

У Данилы всё это имелось в комплекте. Упрямства — на троих, мозгов — на пятерых, а тренер, который умеет находить сильные стороны там, где остальные видят только слабые, стоял сейчас за дверью и с удовольствием наблюдал, как его ученик, которого три месяца назад списали бы в утиль девять наставников из десяти, только что развёл боевую химеру как последнего лопуха.

Характер важнее таланта. Я вдалбливал это ученикам с первого дня, а Данила взял и доказал, что я не зря сотрясал воздух.

Сизый тем временем начал осознавать, что произошло, и процесс этот был настолько наглядным, что его можно было бы использовать как учебное пособие по стадиям принятия неизбежного. Сначала химера уставился на свою мокрую руку, потом перевёл взгляд на лужу под ногами, потом на ухмыляющегося Данилу, потом снова на руку, как будто надеялся, что при повторном осмотре реальность окажется не такой обидной, и наконец его прорвало с силой гейзера, который копил давление все три месяца их знакомства.

— Ты! — палец ткнулся в сторону Данилы. — Ты, салага, только что… ты меня… водой?! Меня?! Сизого?! Я тебя, между прочим, сам три месяца по этой площадке гонял! Я тебя учил! Я на тебя время тратил! Силы! Нервы! У меня перья выпадали от стресса, между прочим! А ты мне вот так?! Водной подделкой?! Мне, боевому товарищу?! Брату по оружию?!

Данила стоял в стойке и молчал. Ухмылка никуда не делась.

— И песенка, значит, да?! — Сизый начал наматывать круги вокруг Данилы, разбрызгивая воду с перьев при каждом шаге. — «Вру», значит?! «Жру постоянно», значит?! А кто, я тебя спрашиваю, прикрывал братану спину на складе Турова?! Кто был там, в самом пекле?! Кто…

— Кто был связан и сидел в подвале, — тихо сказал Данила.

Пауза.

— Это! — Сизый воздел когтистый палец к потолку. — Это были тактические обстоятельства непреодолимой силы! Меня подло схватили превосходящими силами противника! Двадцать человек! Тридцать! С магией! И я, между прочим, героически сопротивлялся, они мне даже фингал поставили, вот сюда, можешь у братана спросить!

— Фингал тебе поставили за то, что ты не затыкался, — сказал я, входя на площадку. — И их было трое, а не тридцать. Доброе утро, Данила.

Данила мгновенно вытянулся, стойка сменилась на стойку «смирно», ухмылка исчезла, но в глазах, когда он посмотрел на меня, мелькнул тот самый огонёк, который я разглядел в нём ещё при первой встрече и который за три месяца не погас, а разгорелся ярче.

— Доброе утро, господин Морн.

— Хороший клон, — сказал я. — Плотность воды ровная, форма держалась до контакта, распад управляемый. Расход энергии?

— Примерно пятая часть резерва, — ответил Данила, и по тому, как он это сказал, спокойно, с точными цифрами и без рисовки, было понятно, что парень отслеживает каждую каплю своей силы с дотошностью бухгалтера.

— Месяц назад было четверть. Прогресс. И песня неплохая, кстати.

Данила позволил себе короткую полуулыбку, которая говорила: «Я знаю, но вслух радоваться не буду, потому что работы ещё много».

— Братан! — Сизый, мокрый и возмущённый, подскочил ко мне и ткнул когтем в сторону Данилы. — Ты видел, что он сделал?! Он меня обманул! Подставил подделку! Это нечестно! Это… это…

— Это тактика, Сизый. Именно то, чему я учу вас обоих. Данила знал во сколько мы придём, оценил угрозу, подготовил контрмеру и нейтрализовал тебя без единого удара. Если бы это был настоящий бой, ты бы сейчас лежал мокрый и оглушённый, а он уже добивал. Так что вместо того чтобы орать, подумай, почему ты попался, и как сделать так, чтобы в следующий раз его уловка не сработала.

Сизый закрыл клюв и на его морде последовательно отразились возмущение, обида, попытка найти контраргумент, провал этой попытки, ещё одна волна возмущения и наконец мрачное смирение существа, которое понимало, что братан прав, но признавать это вслух было физически больно.

— Несправедливость, — буркнул он, отряхивая перья. — Полнейшая несправедливость. Я ему три месяца как родному, а он мне водой в морду.

— Это не вода в морду, — тихо сказал Данила. — Это благодарность за тренировки.

Сизый уставился на него, пытаясь понять, издевается пацан или нет. Данила смотрел в ответ с каменным лицом, и только в уголках его глаз пряталось что-то, подозрительно похожее на смех.

Я стоял в дверном проёме и смотрел на них обоих, и в этот момент тренер внутри меня довольно щурился, потому что всё шло именно так, как я и задумывал.

Эти двое ненавидели проигрывать друг другу с такой страстью, что каждая перепалка, каждый спарринг и каждая мелкая стычка на площадке превращалась в войну за право сказать «я лучше» и посмотреть на соперника сверху вниз.

Сизый нажимал на скорость и опыт, Данила отвечал хитростью и упрямством, и оба росли на этом противостоянии быстрее, чем выросли бы по отдельности, потому что нет на свете лучшего топлива для прогресса, чем человек рядом, которому ты не хочешь уступить.

Я это знал ещё из прошлой жизни, где за годы тренерской работы видел десятки таких пар, и поэтому здесь сознательно подливал масла в огонь, подбрасывая обоим поводы для стычек и делая вид, что перепалки происходят сами собой, а я тут вообще ни при чём.

И оно работало. Сизый, который три месяца назад был загнанным зверем с ошейником на шее и яростью вместо мозгов, теперь гонял свою группу по площадке так, что у новобранцев к концу дня подкашивались ноги и дрожали руки, а по утрам они приходили снова, потому что за Сизым хотелось идти.

Не за его враньём и хвастовством, конечно, которых хватило бы на десятерых, а за тем, что пряталось под этой шелухой: за настоящей скоростью, настоящей отвагой и настоящей готовностью пожертвовать всеми ради тех, кого он считает «своими». Новобранцы это чуяли, как собаки чуют волка в стае, и слушались, пусть даже половину его приказов приходилось вылавливать из потока ора, ругани и воспоминаний о подвигах, которых никогда не было.

Данила работал иначе. Там, где Сизый давил громкостью и энергией, Воронов брал тишиной и точностью. Три месяца назад он смотрел на мир исподлобья и не верил, что кому-то есть до него дело, а теперь тихо, без лишнего шума, тянул за собой вторую группу, и люди шли за ним не потому что он громче всех кричал, а потому что видели: этот парень думает прежде, чем делает, не бросает слов на ветер, и если говорит, что план сработает, то он действительно сработает.

Эти двое подстёгивали друг друга каждый день, каждую тренировку, каждой перепалкой и каждым косым взглядом, и я не собирался им в этом мешать, потому что конкуренция — самый честный тренер на свете, жёстче меня и безжалостнее любого инструктора.

Конвейер крутился. Серафима шаг за шагом училась контролю, Надежда варила зелья, которые разлетались с полок быстрее, чем остывал котёл, два десятка учеников потихоньку превращались из испуганных мальчишек и девчонок в людей, которые умели держать оружие и не закрывали глаза, когда на них летело заклинание.

Но я не обманывался. То, что удалось собрать за четыре месяца, было фундаментом, а не зданием, и до здания ещё пахать и пахать, потому что фундамент сам по себе не защитит ни от дождя, ни от человека, который хочет тебя уничтожить.

Сейчас мы выживали, но выживать и диктовать условия — это, как говорится, две большие разницы, и мой отец это прекрасно понимал. Четыре месяца диверсий были не войной, а пробой пера, щупальцем, протянутым через полстраны, чтобы пощупать, насколько крепко стоит на ногах непослушный сын. И когда он поймёт, что сын стоит крепче, чем хотелось бы, следующий ход будет совсем другим.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли, от которых прямо сейчас не было никакого толку, и шагнул на площадку.

— Сизый, сушись. Данила, разминка. Через десять минут начинаем.

Сизый, разумеется, не услышал, потому что был занят делом первостепенной важности.

— Знаешь, что с тобой не так, Воронов? — он ткнул мокрым когтем Даниле в грудь. — Ты слишком много думаешь. Клоны, ловушки, обманки. В настоящем бою это всё не работает, потому что настоящий бой — это скорость и удар, а не вот эта вот шахматная чепуха!

— Угу, — Данила не отступил ни на шаг. — А мокрые перья — это, значит, результат скорости и удара?

— Это результат того, что я к тебе по-дружески подошёл! В боевой ситуации я бы сначала оценил обстановку!

— Не оценил бы. Потому что ты каждый раз бросаешься наобум и думаешь потом. Я тебя за три месяца изучил лучше, чем ты сам себя за всю жизнь.

— Чё?! — Сизый аж подпрыгнул. — Ты, щенок, меня изучил?! Меня?! Да я непредсказуемый! Я стихия! Меня невозможно просчитать!

— Сизый, ты нападаешь правым крылом в семи случаях из десяти, после ускорения всегда тормозишь левой ногой, а когда злишься, забываешь прикрывать левый бок. Это не стихия, это, мать его, расписание!

Перья Сизого встали дыбом, Данила перенёс вес на переднюю ногу, и два десятка учеников на лавках затихли, предвкушая очередной раунд войны, которая к этому моменту стала для них чем-то вроде ежедневного сериала, который никогда не кончается, потому что актёры физически не способны угомониться.

Я закатил глаза, но уголок рта дёрнулся сам собой, потому что вот эта наглая готовность лезть в драку друг с другом, этот голод к победе, который горел в обоих, как огонь в хорошо протопленной печи, и был главным результатом четырёх месяцев моей работы.

— Ну что ж, — сказал я негромко, и оба мгновенно замолчали, потому что за четыре месяца научились различать этот тон. — Раз уж вы оба такие бодрые с утра и так хорошо знаете слабости друг друга, давайте проверим, как вы справитесь с моими. Вдвоём. Против меня. Прямо сейчас.

Секунда тишины, а потом у Сизого загорелись глаза так, будто ему только что предложили бесплатную бочку пива и разрешение орать до утра.

— Вдвоём?! Против тебя?! — химера расправил крылья и хрустнул шеей. — Братан, ты серьёзно?! Вот это я понимаю, вот это разговор! Данила, слышал?! Забыли перепалку, сейчас мы братану покажем!

— Мы покажем? — Данила приподнял бровь, но в его глазах уже разгорался тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда перед ним ставили задачу, от которой нормальный человек отмахнулся бы. — Минуту назад ты мне обещал голову оторвать, а теперь «мы»?

— Это тактическое перемирие! Временный союз перед лицом общего противника! Стратегическая необходимость!

— Ты даже слово «стратегическая» выговорить нормально не можешь!

— Могу! Стра-те-гмн… не важно! Главное — братан наконец-то вышел на площадку, а я месяц этого жду! Ну что, Воронов, ты со мной или будешь стоять и умничать, пока я один всю работу сделаю?

Данила посмотрел на меня, потом на Сизого, и медленная ухмылка расползлась по его лицу.

— Я с левого фланга. Не лезь под руку.

— Это ты мне не лезь! Я атакую первым!

Они продолжали огрызаться, но при этом двигались слаженно, прикрывая друг другу слепые зоны, и я отметил это с тренерским удовлетворением: даже ругаясь, эти двое работали вместе лучше, чем порознь, и ненависть к проигрышу толкала их вперёд надёжнее любого приказа.

Я усмехнулся и вышел в центр площадки. За последние четыре месяца моё ядро выросло настолько, что я сам удивлялся, когда замерял прогресс, а ежедневные спарринги с Серафимой, которая не умела бить вполсилы даже когда очень старалась, закалили тело и рефлексы лучше любого учебника.

Что ж, пора было показать этим двоим, на что способна тяга к изучению стихийной магии и… настоящая воля!

..................................

Друзья, небольшое объявление: ближайшую неделю, до понедельника, главы будут выходить в 17:00 по Москве. После этого вернусь к обычному графику.

И раз уж зашла речь о времени — давно хотел спросить. Вам когда удобнее читать новые главы: в полночь или, скажем, в 7 утра или 7 вечера?