Восхождение Морна. Том 7

Допрос длился около часа.

Когда Громобой закончил, змей лежал на каменном полу и дышал так, будто пробежал марафон по песчаной дюне. Собственно, от песка он и пострадал. Рыжая мелкая дрянь забилась в каждую щель между чешуйками, в складки на шее, под веки, в ноздри, и сыпалась из него при каждом вздохе, как из дырявого мешка. Я бы даже посочувствовал, если бы эта тварь совсем недавно не пыталась меня убить.

А ведь Громобой даже голоса не повысил. Просто положил ладонь на камень в начале допроса, а земля сделала остальное. Мелкая рыжая пыль поднялась из трещин в полу, собралась в тонкие ручейки и поползла к змею, как живая, забираясь под чешую, в каждую пору, в каждую складку. Зверолюд извивался, шипел, плевался проклятиями на языке, которого я не знал, а архимаг стоял в двух шагах и ждал. С тем же выражением лица, с каким мужики на рынке ждут, пока продавец отвесит им полкило гречки.

Змей держался минут двадцать. Для существа, в которое набивается земля через каждую пору, это было очень даже неплохо. Сначала он просто молчал и сжимал челюсти. Затем начал шипеть сквозь зубы, что ничего не скажет, что мы все сдохнем, что его хозяин нас найдёт. Обычный набор, ничего интересного. А потом шипение перешло в хрип, и стало понятно, что если он не заговорит, то долго не протянет.

Отдельным удовольствием было наблюдать за его мордой в тот момент, когда Громобой между делом упомянул, что при взрыве никто не погиб. Вертикальные зрачки расширились так, что стали почти круглыми, челюсть поехала вниз, и секунды три змей молча пялился на архимага с выражением такой глубокой личной обиды, какую я последний раз видел у соседского пса, когда тот обнаружил, что его обычно полная миска совершенно пустая. В его картине мира, где он лежит в песке и мучается, людям в резиденции полагалось хотя бы немножечко умереть. А тут такое разочарование.

Обида, впрочем, долго не продержалась. Рыжая дрянь к тому моменту забралась уже настолько глубоко, что змею стало не до посторонних эмоций. Его скрутило, выгнуло дугой, чешуя затрещала, и он наконец выдавил сквозь зубы:

— Хорошшшо... Ссспрашшшивай...

Громобой кивнул и убрал ладонь с камня. Пыль осела, замерла, и в подвале наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым свистящим дыханием пленника.

Но ненадолго, так как змей заговорил, и заткнуть его было уже невозможно. Про какой-то Багровый Клык, про каналы поставки, точки координации, магов из-за Урала, имена, клички, маршруты. Его несло, как прорвавшую канализацию. Он вываливал всё подряд, что знал, о чём догадывался, что слышал краем уха три года назад на каком-то складе в захолустье. Если бы Громобой спросил, что тварь ела на завтрак в прошлый вторник, уверен, она бы и это вспомнила.

Вот что песок животворящий с зверолюдами делает. Надо запомнить на будущее.

Из подвала мы вышли молча. Я привалился плечом к стене и вдохнул ночной воздух. Холодный, с горчинкой гари и чем-то алхимическим, от чего першило в горле. Первые секунд десять просто стоял и дышал, вытряхивая из лёгких подвальную дрянь: сырой камень, змеиный пот и привкус жжёного песка, который, казалось, осел на языке и не собирался никуда уходить.

Небо над Сечью начинало сереть. Дым от развалин резиденции ещё тянулся вверх, но уже лениво, нехотя, как будто пожар выдохся и догорал скорее из упрямства, чем по необходимости. По ту сторону стены, в Нижнем городе, перекликались голоса. Взрыв, который час назад встряхнул Верхний город, разбудил даже тех, кто обычно дрыхнет до полудня. Народ не спал, переговаривался, и по обрывкам, долетавшим через стену, было понятно, что версии происходящего множатся быстрее, чем тараканы на кухне у Хромого.

Пару часов. Всего пару часов прошло с начала приёма, а у меня было ощущение, что я не спал целую неделю.

Себастьян, просидевший весь допрос на перевёрнутом ящике у двери, первым делом принялся брезгливо отряхивать лапы, хотя ни одна песчинка на него не попала. Сам факт присутствия в том помещении, видимо, оскорблял его на каком-то глубоком кошачьем уровне, не поддающемся рациональному объяснению.

Громобой вышел следом, остановился рядом и тоже посмотрел на небо. Спокойно, задумчиво, как мужик, который вышел на крыльцо перед сменой и прикидывает, не забыл ли дома бутерброды.

И вот тут меня накрыло.

Не страхом, нет. Страх — это когда не знаешь, что будет. А я стоял рядом с человеком, который уже всё сделал, и пытался уложить в голове, что именно он сделал. И не мог.

Во время допроса Громобой между делом обронил пару фраз о взрыве. Мимоходом, как обронил бы «передай соль». Я тогда не зацепился, голова была занята змеем и тем, что из него сыпалось. А сейчас фразы догнали меня, встали рядком, и картина собралась.

Мать её.

Когда рванул заряд, у архимага было меньше секунды. Я всю жизнь работал с бойцами и всю жизнь следил за тем, как люди реагируют на внезапную угрозу. Знаю эту механику до последнего нерва: мозг получает сигнал, адреналин выстреливает в кровь, мышцы начинают сокращаться, и если человек натренирован до рефлексов, он успеет сделать одно движение. Одно. Отпрыгнуть, закрыться, упасть на пол. А нетренированный не успеет и этого, просто замрёт столбом с открытым ртом и в итоге откинет копыта.

А Громобой за эту грёбаную секунду подчинил себе целое здание! Не стену. Не перекрытие. А буквально всё, от фундамента до крыши, от несущих балок до последней песчинки в штукатурке. Тонны камня, и каждый кусок за долю секунды стал частью его тела.

За тридцать лет и две жизни я повидал всякого. Но чтобы человек чувствовал каждый камень огромного здания так, как я чувствую собственное сердцебиение... Нет. И рядом не стояло ничего из того, что я видел раньше.

А дальше он этим зданием работал. Где надо — камень прогнулся, принимая удар и гася энергию. Тот же принцип, что в боксе: не стой стеной, откатись назад, погаси инерцию. Где надо — вырос из пола щитом между людьми и ударной волной. Где надо — лёг аркой над чьей-то головой, пропуская смерть поверху. Полторы сотни человек в здании, и для каждого Громобой за долю секунды выстроил персональную защиту, подогнанную под рост, позу, расположение в комнате и угол, под которым шла ударная волна.

За долю секунды. Полторы сотни индивидуальных решений. У меня на то, чтобы просто пересчитать этих людей, ушло бы больше времени, чем у него на то, чтобы спасти им жизни.

Без последствий не обошлось, понятное дело. Ушибы, ссадины, кого-то приложило об стену, кого-то засыпало крошкой, пара человек оглохла на одно ухо. Мелочи, если вдуматься. Потому что трупов не было. Ни одного. После взрыва, который превратил половину каменного здания в щебень и пыль.

Основной удар Громобой принял на себя. Рассказал он об этом так, между делом, будто объяснял, как починил протекающий кран. Энергию взрыва пропустил через собственное тело и переработал в топливо для щитов. Не рассеял, не погасил, а именно переработал — сожрал чужую силу и тут же выплюнул её обратно, уже в виде защиты. Чем мощнее был взрыв, тем крепче стояли щиты. Враг, по сути, оплатил собственное поражение из своего же кармана.

Как это работает, я не понимал. Вообще. Не в смысле «надо подучить теорию», а в смысле — у меня в голове не было того места, куда эту информацию положить. Как глухому от рождения объяснять, что такое музыка. Можно сколько угодно рисовать ноты на бумаге, но пока не услышишь, всё это не более, чем просто закорючки.

И ведь после всего этого архимаг просто сел на обломок колонны, раздобыл откуда-то кружку эля и сидел себе, попивал, пока вокруг народ кашлял, стонал и ощупывал себя, проверяя, все ли конечности на месте.

Я покосился на него. Громобой стоял рядом и смотрел на предрассветное небо с таким лицом, будто вышел подышать после хорошей попойки и прикидывал, не пора ли на боковую. Любой другой на его месте сейчас лежал бы пластом, выжатый до последней капли, а этот даже дыхание не сбил.

И всё-таки это было не чудо. Тренерское чутьё, которое за тридцать лет не подвело меня ни разу, говорило чётко: у того, что он сделал, есть объяснение. Запредельно далёкое от моего текущего уровня, но конкретное, как турник, до которого не допрыгнешь с земли, но который висит на вполне определённой высоте.

Это было мастерство, нечеловеческое и невозможное на первый взгляд, но всё-таки мастерство, а не божий дар, упавший с неба. А раз мастерство, значит, до него можно дотянуться. Пока что турник висит высоко, но никуда не денется.

Себастьян тоже заинтересовался архимагом. Перестал вылизываться, поднял голову и уставился на Громобоя снизу вверх тем самым кошачьим взглядом, от которого у большинства людей начинает чесаться затылок и возникает острое желание куда-нибудь отойти по делам.

На Громобоя это не подействовало. Он посмотрел на кота, потом на меня.

— А это кто?

— Себастьян, — сказал я. — Фамильяр. Достался мне сегодня ночью, прямо посреди всего этого бардака. А до него у меня появился химера-голубь, так что ещё пара таких ночей, и придётся нанимать кого-нибудь на должность смотрителя зверинца.

Громобой хмыкнул и опустился рядом с котом на одно колено. Мужик размером с дверной проём, а двигался так, будто всю жизнь имел дело с существами, которых легко спугнуть. Положил руку ладонью вверх на камень в полуметре от Себастьяна и замер, не пытаясь дотянуться, не навязываясь, просто обозначив своё присутствие.

Себастьян выдержал паузу, которой позавидовал бы любой дипломат, потом неторопливо поднялся, подошёл, обнюхал кончики пальцев и коротко боднул ладонь лбом. Громобой почесал его за ухом, и через связь я услышал бархатный голос кота:

«Приемлемо. Руки чистые, ногти подстрижены, за ухом чешет правильно. Можете оставить его в нашем окружении, господин Морн.»

Я прикусил щёку, чтобы не заржать.

— Хорошее животное, — сказал Громобой, выпрямляясь. — Взрослое, с характером. Такому можно и спину доверить.

Себастьян вернулся ко мне и сел рядом, обернув хвост вокруг лап с видом кота, который только что провёл аудиенцию и остался удовлетворён результатом. Громобой, судя по кивку, тоже считал знакомство состоявшимся. Два существа, каждое из которых было абсолютно уверено, что это именно оно снизошло до одобрения другого.

— Ну что, молодой Морн, — архимаг стряхнул с колена каменную пыль и посмотрел в сторону уцелевшего крыла резиденции. — Пойдёмте. Пока мы тут беседовали с нашим чешуйчатым другом, я попросил кое-кого собраться. Есть разговор, который не терпит отлагательств.

Мы обогнули завал из битого кирпича и обломков, и через полминуты вышли к единственной части резиденции, которую взрыв почему-то обошёл стороной. Три комнаты, стёкла вылетели, штукатурка потрескалась, но стены стояли и крыша держалась, что по нынешним меркам тянуло на пятизвёздочный отель.

Когда мы вошли, внутри уже ждали.

Мира сидела у окна. Тёмная кожа, ремни, пряжки, плащ откинут на плечи, хвост мерно покачивается за спиной, как маятник на старых часах. Час назад она была в чёрном платье и выглядела так, что у половины зала пересохло во рту, а сейчас передо мной сидела совершенно другая женщина, боевой агент в полной полевой экипировке, собранная, готовая в любую секунду сорваться с места.

Где она за этот час раздобыла снаряжение, когда переоделась и куда дела платье, в которое, к слову, было вшито серебра на годовой бюджет мелкого баронства, я даже спрашивать не стал. Есть вопросы, на которые лучше не знать ответа.

Янтарные глаза с вертикальными зрачками скользнули по мне, задержались на Себастьяне, и я уловил мгновенный интерес, кошка учуяла кота, но Мира тут же отвернулась к окну, не сказав ни слова. Видимо её голова была занята другими вопросами.

А вот второй человек в комнате заставил меня споткнуться на полушаге.

У дальней стены, привалившись плечом к камню, стоял Кондрат Туров. Руки скрещены на груди, лицо узкое, скуластое, высушенное ветром, серые глаза зацепили нас при входе и тут же отпустили. Держался он так, будто ему здесь самое место, рядом с агентом Союза Свободных Стай и командиром Длани, в комнате, где собирались обсуждать вещи, о которых бывшим атаманам из Сечи знать не полагается.

Я повернулся к Громобою. Тот, видимо, ждал этой реакции, потому что ответил раньше, чем я успел открыть рот.

— Кондрат Туров работает на имперскую канцелярию уже восемь лет, молодой Морн. Я полагал, вы догадывались.

А я как бы не догадывался. Вот абсолютно.

Кондрат Туров, который чуть не утопил Сечь в крови во время войны с Кривым, у которого весь смысл жизни умещался в одного человека, в младшего брата Фрола, и которого я три месяца считал опасным, умным, но в конечном счёте обычным приграничным волком, живущим по собственному кодексу. И всё это время он работал на Империю...

А я за три месяца знакомства даже этого не почуял, хотя обычно очень неплохо читаю людей. Как-то... обидно даже.

С другой стороны, какой нормальный агент из-за раненого брата пойдёт рассылать метки смерти и похищать людей, рискуя спалить восемь лет прикрытия? Либо в имперской канцелярии очень своеобразные стандарты подготовки кадров, либо Кондрат просто Кондрат, и никакой долг перед Родиной не перевесит у него жизнь собственного брата.

Туров никак не отреагировал на мой взгляд, продолжая стоять у стены с тем же каменным лицом.

А вот четвёртый человек в комнате заставил меня напрячься.

Жилин сидел за столом, широкий, обветренный, с короткими пальцами и сбитыми костяшками. Тот самый Жилин, которого змей в моём дворе назвал «старшим». Тот самый, чей образ мой дар выдернул из башки пленного зверолюда, с вертикальным зрачком, проступающим сквозь человеческое лицо.

Купец явно нервничал, пальцы постукивали по столешнице, глаза бегали между дверью и Громобоем, и мне не нужен был дар, чтобы прочитать его состояние. Он боялся разговора, после которого может не выйти из этой комнаты.

И у меня были причины думать, что этот страх обоснован.

Нож лёг в ладонь сам, привычным движением, которое тело помнило лучше, чем голова. Два шага до стола, левая рука в загривок, лицом в столешницу, лезвие под челюсть, в мягкое, и всё это заняло не больше секунды, потому что в прошлой жизни я проделывал подобное на тренировках столько раз, что руки давно перестали спрашивать разрешения у мозга.

Жилин не успел ни дёрнуться, ни крикнуть, только хрипло выдохнул, и в этот момент я увидел то, чего ждал: зрачки купца на долю секунды сузились в вертикальные щели, радужка подёрнулась жёлтым, а по шее под моими пальцами прошла мелкая судорога, как будто чешуя попыталась проступить сквозь кожу и тут же спряталась обратно. Всего на мгновение, не больше, а потом обычные человеческие глаза вернулись на место, только теперь выглядели очень испуганными.

— Змей назвал тебя старшим, Жилин, — сказал я тихо. — И показал мне твоё лицо. С другими глазами.

Комната замерла. Мира у окна развернулась всем телом, хвост хлестнул по воздуху, когти выдвинулись. Кондрат у стены чуть сместил центр тяжести, готовый двигаться. Себастьян бесшумно переместился мне за спину, и по связи пришло короткое: «Я рядом, господин Морн.»

— Молодой Морн, — голос Громобоя прозвучал ровно, без нажима, но воздух вокруг него загустел, и пол под ногами чуть заметно завибрировал. — Уберите нож.

Я не убрал. Смотрел Жилину в глаза, давил лезвием ровно настолько, чтобы чувствовалось, и ждал. Дар работал на полную: искренность, страх, решимость, скрытые мотивации, всё это мелькало и путалось, потому что в этой башке жили два существа одновременно, и оба сейчас были в ужасе.

— Я не враг, — выдавил Жилин. — Морн, я не враг. Господин архимаг всё знает.

Я посмотрел на Громобоя. Тот уверенно кивнул.

— Жилин тоже работает на нас. Он уже довольно давно является двойным агентом в стане наших врагов.

Я подержал нож ещё секунду, глядя в глаза купцу, и медленно отпустил. Жилин поднял голову со стола, потрогал горло и сглотнул. На шее осталась тонкая белая полоска от лезвия, которая уже наливалась розовым.

— Могли бы и предупредить, пока мы сюда шли, — сказал я Громобою. — Змей ведь и вам рассказал про Жилина...

— Знал, — согласился архимаг, ничуть не смутившись. — Но мне было любопытно, как вы отреагируете. К тому же, у меня к нашему купцу тоже есть вопросы, на которые змей ответить не смог.

Громобой опустился на стул, который жалобно скрипнул всеми четырьмя ножками, устроился, положил руки на стол и посмотрел на Жилина так, как опытный следователь смотрит на человека, которого пока не обвиняет, но уже и не выгораживает.

— Расскажите-ка мне, господин Жилин, почему ты не предупредил нас о нападении...

Купец, у которого на горле ещё подсыхала полоска от моего ножа, нервно посмотрел по сторонам.

— Я предупредил! Первую четвёрку, которая пришла за Мирой, я сдал заранее. Маршруты, состав, точки входа. Мира всё подтвердит!

Все повернулись к гепарде. Хвост у неё уже успокоился, когти втянулись, но янтарные глаза смотрели на Жилина без тепла.

— О первой четвёрке он действительно предупредил, — сказала она. — Провести их ко мне было его заданием от Клыка, что-то вроде пррроверки на верность, и нам было важно дать нападению случиться, чтобы не раскрыть Жилина как информатора. — Хвост качнулся, и по губам скользнуло что-то хищное. — А четыре недоделанных зверолюда на химеру моего рранга... мне даже когти выпускать не прришлось.

— Четвёрку, — повторил Громобой. — А остальных? Тех, которые час назад разнесли резиденцию?

Жилин сглотнул. Горло наверняка ещё саднило после знакомства с моим ножом, и голос у него сел, но говорил он чётко, без лишней суеты.

— Я... я не знал, — быстро проговорил купец. — Неделю назад связь с куратором оборвалась. У нас был тайник за пределами Сечи, через который мы обменивались сообщениями. В условленный день он оказался пуст. Ни записки, ни метки, ничего. Так уже бывало раньше, иногда куратор пропадал на неделю, на две, работа такая, но сейчас прошёл уже месяц и тишина. Мира считает, что меня могли раскрыть. Может, так и есть. А может, они решили, что я отработанный материал, или нашли кого-то поближе к нужным людям, а меня просто отрезали от информации, чтобы не путался под ногами. Я честно не знаю. Но о нападении на резиденцию мне никто не сообщал!

Я скользнул по нему даром. Искренность — восемьдесят семь. Страх — шестьдесят два. Решимость — сорок один. Боялся, но держался.

И тут в голове у меня щёлкнуло.

Змей. Тот самый змей, который так старательно от меня убегал, что я его почти упустил. Который потом на допросе пел соловьём и с таким удовольствием сдавал всех подряд. Который назвал Жилина старшим и показал моему дару его лицо со змеиными глазами.

А что, если змея и не собирались вытаскивать? Что, если весь его побег был спектаклем, рассчитанным на то, чтобы его взяли живым? Тогда на допросе он рассказал Громобою ровно то, что в него заложили: Жилин — наш человек, Жилин знал про нападение, Жилин провёл первую четвёрку к Мире. И для архимага картина должна была сложиться сама собой: купец не двойной агент, а двойной предатель, который сливал информацию обеим сторонам, а когда запахло жареным, прикинулся невинной овечкой.

Правда, в эту схему не вписывалась дюжина зверолюдов во главе с тигром, которых я встретил во дворе.

Хотя... может, у тигра и его стаи было своё задание, отдельное от основного спектакля. Прикончить молодого Морна, например, который в последнее время доставляет слишком много неудобств. А заодно и Жилина подставить через змея. Два дела одним ходом: информатора убирают руками Громобоя, любопытный мальчишка с даром Оценки лежит во дворе с перегрызенным горлом, и никто даже не заподозрит, что всё это было спланировано одним человеком.

— Змей на допросе назвал Жилина организатором нападения, — сказал я, глядя на Громобоя. — И мне кажется, именно для этого его и оставили в живых. Подумайте сами: все зверолюды в резиденции как бешеные кинулись на Миру, а этот единственный рванул из зала в противоположную сторону. Не нападал, не дрался, просто бежал, причём так, чтобы его заметили и догнали. А потом на допросе запел сразу и охотно, как будто только этого и ждал. Его не бросили, его подложили. Чтобы он произнёс нужное имя перед нужными ушами, и вы, — я кивнул на архимага, — сами разобрались с их проблемой.

Жилин смотрел на меня, и страх в его глазах отступил, уступив место чему-то попроще. Мужик понял, что похоже его сегодня убивать не будут, и от этого ему сильно полегчало.

Громобой побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то про себя, потом посмотрел на Жилина, на меня, на Миру и коротко мотнул головой.

— Ладно, с этим мы разберёмся позже.

Напряжение отпустило, разговор покатился дальше, и я воспользовался паузой, чтобы впервые за весь вечер по-настоящему посмотреть на Жилина с помощью новых возможностей моего дара. Это требовало больше концентрации, но и времени у меня было предостаточно.

За привычным человеческим профилем купца прятался второй слой — звериный. Вертикальный зрачок, спрятанный за человеческой радужкой, как клинок в трости. Двойное ядро с тем же характерным наложением, что у зверолюдов, которых мы сегодня убивали во дворе, только у Жилина всё было иначе: чище, стабильнее, без следов насильственного сращивания, без рубцов на каналах, без той мутной каши, которая получается, когда человеческое ядро ломают об колено и впихивают туда звериный осколок.

Кто бы ни проводил обращение Жилина, он знал своё дело настолько хорошо, что два ядра срослись почти идеально, как будто были частью одного целого с самого начала. Такую работу делали либо очень давно, когда тело ещё молодое и гибкое, либо мастером был кто-то запредельного уровня.

Я убрал дар и выдохнул. Новые способности жрали энергию заметно быстрее прежних, и с их применением стоило быть поаккуратнее.

— Хорошо, — Громобой положил ладони на стол. — Теперь к главному. Госпожа Мира, расскажите остальным то, что рассказали мне.

Мира оторвалась от окна и повернулась к нам.

— После событий в Рубежном я вернулась в Союз Свободных Стай с докладом, после чего Совет дал добро на ррасширенную операцию, — раскатистое «р» проскочило и тут же спряталось обратно, — и отправил меня вскрывать каналы похищения и продажи химер. Три месяца глубокого пррикрытия... Я прошла через территорию Стай на юг, потом через границу, в Дикие Земли, и там вышла на организацию, которая контролирует торговлю химерами в таких масштабах, о которых мы даже не подозревали.

— Название? — спросил Кондрат.

— Багрровый Клык, — сказала Мира, и на этот раз рычащее «р» было не случайностью, а тем, что прорывается, когда химера-гепард говорит о чём-то, от чего хочется вцепиться кому-нибудь в горло. — Синдикат, который рработает на трёх континентах и держит под собой людей, химер и зверолюдов в одной структуре. Среди рруководства есть зверолюды из Африки, где обращение считается почётной прракти­кой, чем-то вроде ритуала единения с прриродой. Там это не проклятие и не эксперимент, а традиция, которой несколько сотен лет, и зверолюды оттуда совсем не похожи на тех недоделанных болванок, которых сегодня бросили на рези­денцию. Это настоящие специалисты: тренеры, координаторы, поставщики технологий создания зверолюдов, которые потом расползаются по всему континенту.

Чем дольше она говорила, тем чаще прорывалось рычание, и я заметил, что когти на её пальцах начали выдвигаться сами по себе, медленно, по миллиметру. Тема была для неё личной, и тот железный контроль, который Мира обычно держала не хуже любого замка, начинал давать трещину.

— ...допрросила одну из посредников. Химера-ящерица, рработала курьером между Клыком и заказчиками по эту сторону Урала. От неё я узнала, что основная точка, через которую синдикат взаимодействует с уральскими магами, находится не здесь, а севернее. Горрод Вьюжный, в неделе перрехода от Сечи.

— Вьюжный, — Громобой чуть нахмурился. — Знаю такой. Горняцкий посёлок, разросся в город лет сорок назад. Руда, лес, ничего примечательного.

— Снарружи ничего, — согласилась Мира. — А вот внутри — перревалочная база. Через Вьюжный идёт технология создания зверолюдов из-за Урала, там сидят специалисты, хрранятся алхимические компоненты, и оттуда коорди­нируются поставки живого материала.

— Живого материала? — переспросил Кондрат.

— Людей, — объяснила Мира. — Которых ловят, ломают и перределывают в то, что мы сегодня убивали.

Повисла тишина.

Себастьян, сидевший у моих ног, повёл ухом и через связь толкнул мне воспоминание: тот самый форпост за Уралом, о котором он рассказывал в белом пространстве. Люди, привязанные к столам, алхимические трубки в венах, крики за стенами. Когда-то давно он уже видел подобное...

— Есть прроблема, — продолжила Мира.

Я бы удивился, если бы её не было.

— Вьюжный набит химерами. Не теми недоделками, которых вчерра слепили и бросили в бой, а настоящими, боевыми, с опытом и мозгами. По моим данным, в городе и вокрруг него от тридцати до пятидесяти голов, и среди них минимум пять-шесть бойцов рранга В и выше.

— Серьёзно, — сказал Громобой, поскребя подбородок.

— Серрьёзно, — подтвердила Мира. — Ввалиться туда силой — самоубийство, даже если собрать всех ходоков Сечи. Они знают местность, у них налажена рразведка, и при перрвых признаках угрозы снимутся и уйдут, а базу уничтожат вместе со всеми уликами. Нужен другой подход.

— Какой? — спросил Громобой.

— Небольшая грруппа. Кондрат как боевая поддерржка, я — рразведка и переговорры. Среди химер Вьюжного есть те, кто может перрейти на нашу сторону, если прравильно с ними поговорить. Но главная прроблема не в людях.

Она помолчала. Хвост качнулся один раз, медленно.

— Центрральная база под защитой. Химерры-охранники высших ррангов, чутьё, скорость, численность. Любая попытка подойти на расстояние прямой видимости закончится для нас бойней. Единственный способ пррой­ти мимо — артефакт класса «Прриручатель».

Громобой задумался. Побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то, потом медленно кивнул.

— Приручатель, — повторил он. — Редкая штука... Я могу поднять людей, проверить дальние склады, но гарантий нет, и времени это займёт немало.

— Есть способ быстрее, — сказала Мира и посмотрела на меня. — Ведь так, господин Моррн?

Кондрат у стены повернул голову в мою сторону. Громобой поднял бровь. Жилин, до этого тихо сидевший за столом и старавшийся лишний раз не отсвечивать, тоже уставился на меня, хотя пытался делать это незаметно.

Да блин... и чего я, собственно, удивляюсь...