Восхождение волхва-Горностая. Сказание первое. Волхв и бродяга

Спасибо группе «Мельница» за вдохновение

«Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен.

Правдив и свободен их вещий язык

И с волей небесною дружен…»

А. С. Пушкин. «Песнь о вещем Олеге»

В тот день в столице княжества Лучеславского ходила ходуном земля. Дрожали тополя, трещали избы. Колокола звенели, глушимые лаем собак и ржанием шуганных коней. Народ носился туда-сюда, одни молились, вторые крестились, третьи бранились. И все пытались понять, отчего ж земля трясётся.

- Чем же мы Бога прогневали? – горевал люд. – Какая нечисть опять беснуется?

- Поди опять Туманный Царевич.

- Сплюнь! Хоть бы не он!

Набежала толпа к храму Святого Елисея, вместе с батюшкой молила Всевышнего не уничтожать итак натерпевшееся за век княжество. Тогда и поняли люди:

- Глянь-ка… Да ведь у церкви земля сильней всего трясётся!

Стоял народ, ждал, когда ж Русь дрожать перестанет. Разросшиеся у храма ромашки качались, клонили головы. И вот, прямо под ними вздыбилась земля. Будто гора расти начала, разбрасываясь комьями грязи, вырванными нежными цветами, да камнями в толпу. Забурлил поднявшийся бугор и разлетелся вдруг во все стороны сырой землёй.

Люди плеваться начали и глаза утирать. Из разорвавшегося бугра ударил в небо белый луч, всколыхнул облачные озёра и рассеялся. Утихла тряска, а на месте бугра яма осталась. Народ шептался, крестился, шеи вытягивал.

- Диво…

Луч белый из-под земли в небо устремился… Ужель и правда Господь балуется?

Кто посмелее был, подошёл к краю овражка, да тут же отскочил. Зеваки пригляделись и вдруг заохали.

Из ямы выбралась белая тень. Встала на краю, пошаталась, повесив голову, точно спала на ходу. Вновь зашептались люди, попятились. Да не уж то упырь? Днём, у церкви? А нечисть ли это? Может, то святой был? Весь белый, аж сияет.

Тут старики кричать начали. Те, кому довелось в Лучеславском княжестве больше семидесяти лет пожить, что-то вопить стали, ворчать, кто-то даже без чувств пал. А потому, что разглядели того, кто из ямы выбрался. Разглядели и узнали.

- Он… живой!

Перед народом стоял юнец. Гладколицый, худощавый и усталый. За спиной на ремешке висел посох деревянный, с вырезанным оберегом на конце. Оберегом, который люди уж не признавали, а то и вовсе забыли.

Рубаха у юнца была чистая, белая (хотя молодой только что из-под земли вылез) с ярко-красными узорами на вороте да рукавах. Рубаха длинная – до ступней, и подпоясанная.

Волосы были тоже белые. Не как у старцев седые, а как снег в горах, или шубка у горностая. Белые и длиннющие, густые и кудрявые, верёвочкой завязанные в хвост. А на конце волосы чернели, ну точно, как у горностая хвост.

Голова, увенчанная расшитым очельем, поднялась, и молодой открыл глаза, чёрные и блестящие. Он никого не узнавал. А старики узнали его.

То был последний волхв. Семьдесят лет назад, когда Лучеславское княжество ещё звалось Искорьским, едва-едва стали возводить церкви на Руси, а всех волхвов, служителей старых Богов, гнали на казнь. Старики, будучи детьми тогда, сами видели, как этого последнего, такого молодого, волхва похоронили заживо под храмом Святого Елисея.

А теперь, спустя семьдесят лет, живой, невредимый, несостарившийся волхв выбрался из могилы. Видно, чтоб мстить за искоренённых своих собратьев.

Юнец невинно осматривался, выглядел он, как потерявшееся дитя. Обернулся, увидел громадную яму, в которую едва не падал храм. Потом наконец разглядел ошарашенную и немую толпу пред собой. Глаза его сверкнули. Волхв, замявшись и словно устыдившись, улыбнулся, неловко поскрёб затылок. Потом прижал руку к груди, поклонился людям в одну сторону, в другую, в третью.

И всё, что он спросил у толпы в тот день:

- Это ведь… всё ещё княжество Искорьское?