Воскресший Город.

Тяжелый и душный травяно-дождливый воздух, наполненный запахом горящего человеческого мяса, обдувал грязное молодое лицо нищего бродяги, медленно идущего по каменному мосту. Прижавшись к самому краю он, опираясь одной рукой на теплое, сглаженное сотнями руками, дерево перил, а другой, сжимая легкую сосновую палку, быстро ищущую впереди своего хозяина удобное место для привычного шага слепого, шел в другой городок после обыкновенной для него неудачи.

Мимо проехала одинокая телега крестьянина… Большой город, приличный мост и никого… Даже этот одинокий крестьянин не должен был здесь проезжать, ведь… Здесь бушует Чума.

Из города нет выхода никому, в город пускают только телеги и обозы с провиантом, однако их хозяева не торопятся ехать на верную смерть даже за тройные барыши.

Как же ушел оттуда этот слепой парнишка? Так он и не заходил в этот город… Он несколько лет околачивался возле его ворот, пытаясь пройти внутрь, но городу были не нужны бродяги, городу были не нужны новые нищие и новые калеки, поэтому стражники раз за разом откидывали этого слепого мальчугана, пытающегося проскочить вместе с очередным обозом очередного торговца.

Никто не знал, чем живет это непонятное существо, так как милостыню ему подавали крайне редко и, как правило, это был плесневелый сухарь или что-то похуже…

На третий год его пребывания у ворот, в середине весны, город скорчился от страшной боли – внутрь каменных стен проникла Чума. Над высокими шпилями храмов заклубился вонючий черный дым, окутывающий собой всю округу, сладковатый мерзостный запах за несколько недель въелся в камень моста, в дерево ворот, в жирную теплую почву. Все это выглядело как лес, огромный и могучий, у которого одним страшным движением вырубило корни и вот, огромные и высокие деревья, еще недавно соперничающие друг с другом за солнце и свет, медленно истлевали, понимая, что они – трупы. И понимая это, они падали…

Те, кто еще не был заражен со страшным визгливым смехом купались в грязи, вереща от радости мародерства и грабежа по домам умерших, уродливо хохоча благодаря прекрасным временам беззакония и безбожия. Даже сжигая трупы покойников, они предварительно пощупывали это исковерканное темно-вишневыми нарывами тело, где изредка белели кусочки незараженной белой плоти, в поисках серебряного креста, иконки или еще чего-либо. Они жили по принципу – все равно подыхать, зато если повезет, если мы окажемся среди тех счастливчиков, которых не берет Чума… Бедные глупцы… Ни один из них даже не догадывался о том, что Чума уже сожрала их целиком, оставя лишь уродливое бескостное тело, ходящее по земле и ожидающее своего окончательного погребения.

В этом городе не осталось ничего человеческого… Все здесь напоминало стаю безумных зверей, дерущихся между собой за право умереть завтра. Даже ярые служители церкви, те самые праведные отцы, восхищающиеся на проповедях поступками Великих Мучеников, тряслись за свои жирные сливочные пальцы, боясь даже молиться, боясь даже думать…

Мальчишка выпрямился на мосту. Сосновая палка упала на каменный мост с звучным стуком. Сквозь страшные бельма на глазах проявились глубокие черные зрачки, окруженные карими ободками, грязь слетела с лица и с темно-русых волос, а из робкого юношеского подбородка показалась слегка седеющая густая борода.

Он уже хотел идти дальше… Он уже хотел уходить, как вдруг, сквозь журчание грязной воды городской реки, над которой и был построен мост, он услышал ровной голос того крестьянина на телеге:

«Не надо платы» …

После чего вновь превратился в больного, слепого мальчишку.

Он слышал, как стражники переносили мешки с зерном, как нервно постукивало копыто кобылки крестьянина, как дышал этот крестьянин… Ровно… Покойно… Будто не ведая, что творится за этими вратами.

Через полчаса пустая телега начала свой обратный путь, кленовые колеса въехали на каменную брусчатку моста, весело отсчитывая собою каждую шероховатость и неровность, но ближе к концу своего пути, ровно там, где и сидел слепой мальчуган, они остановились. Крестьянин быстрым, уверенным движением соскочил с воза и, погладив парнишку по сальным волосам, поднял его на руки и опустил на теплое дощатое дно, подложив под голову несколько густо пахнущих сеном рогож.

Телега вновь начала свой путь. Коричневые воробьи, слегка обсыпанные мерзким городским пеплом, провожали её слабым, тревожным чириканьем…

Могучая мускулистая грудь крестьянина, прикрытая сероватой холщовой рубахой, тяжело и тревожно вздымалась; его глубокие синие глаза смотрели на парнишку так, как смотрят в бескрайнее Великое Небо озера, в которых за долгую и суровую зиму перегорела вся рыба.

***

«Ты проиграл! Войско ангелов было разгромлено!» Противным скрипом раздался неизвестно откуда взявшийся в избе крестьянина голос. К постели умытого и накормленного парнишки приблизился лиловый силуэт милой морщинистой бабуси.

«Я это знаю, Люцифер». Тихим голосом ответил мальчишка.

«А ведь правду говорят, что клятва Бога нерушима… Иначе бы второй Великий Потоп вновь смел все мои семена…» Сказав это, бабка потянулась своей мягкой, дряблой рукой к глазам мальчугана.

«Хахах! Ты забыл с кем разговариваешь, Люцифер!? Ты не смел прикоснуться к моим Пророкам, ты бежал от моего Сына, а сейчас, когда…» Слабым мягким голосом начал говорить мальчуган.

«Замолчи – страшным гнилым шепотом пролепетала старуха – Твоё время вышло!»

«Отойди от него, Карга! Или ты думаешь, что я не ведаю, чем ты занимаешься в своей поганой избушке!?» Громовым раскатом раздался голос широкобородого крестьянина.

Бабка повернула свою голову, покрытую чистыми мягкими седыми волосами, собранными в одном пучке на затылке, к этому вольному землепашцу… Её руки быстро налились жилами, лицо превратилось в уродливое мерзкое пятно, спина еще сильнее сгорбилась, хотя, казалось бы, «куда уж сильнее» …

«Да знаешь ли ты, смертный, кто я такой!? А если знаешь, то откуда ты, жалкий раб, нашел в себе глупость и смелость, чтобы вмешиваться в Мой разговор!?»

«Ты не смеешь прикоснуться к нему». Ровным голосом заявил мальчик.

«Всю его семью убили чумные мародеры – с снисходительной ухмылкой проговорил Люцифер – мои мародеры! И где же Ты был тогда со своим «не посмеешь»? Я уже давно посмел, а ты уже давно…»

В комнату вбежала жена крестьянина и двое его дочерей, из глаз этого русого гиганта брызнули белые, горячие слезы, ведь он совсем недавно схоронил всех их… Всех…

Мальчишка оперся рукою о кровать, его тело вновь налилось силой, его глаза вновь прозрели, как и тогда, на мосту.

Быстрым широким шагом Он подошел к ведру с водой, и, отхлебнув из ковша холодной воды, весело произнес:

«У чумных мародеров, также, как и твоих чертей, есть один недостаток, Люцифер – их душа умерла. Они никогда не смогут воскреснуть. А вот мои ангелы – всегда пожалуйста».

После чего Бог гулко, беззлобно и звучно засмеялся.