Воспоминания давно минувших дней

Печально ли то, что два когда-то близких, родных человека в настоящий момент совершенно так не считали? Возможно…

Как заходящее за горизонт солнце постепенно отбрасывало тень на большую прямоугольную коробку, которая в современном мире считалась верхом концептуального совершенства, так и наши отношения с каждым днём погружались во тьму уныния.

В просторной столовой царила почти осязаемая тишина. Интерьер дома соответствовал его обитателям: минималистичный, строгий, но с незначительными вычурными элементами. Например, огромная люстра, висевшая над столом, напоминала по форме мыльные пузыри из смолы дерева. Света от неё было ровно столько же, сколько от подсвечников на столе, то есть ничтожно мало.

Эта полутьма должна была создавать интимную обстановку в совокупности с виниловым проигрывателем, но на деле вызывала лишь неудобство. Поэтому в этой комнате его никогда не включали в одиночку.

Но как можно так отзываться о доме, который я спроектировала вместе с дизайнером? Доля сарказма всегда была мне присуща, но я и подумать не могла, что этот дом, спустя столько времени, окажется лишь пустой коробкой, не вызывающей ни капли эмоций.

Хотя нельзя отрицать, внешне он был безупречен. Впрочем, как и мои отношения с мужем.

Мы сидели друг напротив друга. Расстояние между нами за столом было смехотворным, но почему оно ощущалось так, будто между нами километры? Есть ли смысл задаваться этим риторическим вопросом?

Майкл всегда производил впечатление строгого и уверенного в себе человека. Его лицо, словно было высечено из мрамора: чёткие, благородные черты. Высокие, выразительные скулы лишь подчёркивали его принадлежность к аристократическому обществу.

Раньше, смотря в его светлые, ясные, как небо, глаза, я терялась. Он всегда смотрел насквозь, настолько, что хотелось укутаться. Золотистые волосы, которые он с утра зачесывал назад, к вечеру всё так же выглядели идеально, и даже пара едва заметно выбившихся прядей не портили его образ.

Майкл не всегда был таким. Я влюбилась не в этого человека... Не в политика, который, наплевав на свои принципы, расширял своё влияние и знакомства. Не в мужчину, под которого нужно было подстраиваться, чтобы соответствовать.

Я влюбилась в мечтателя, путешественника, который, ради того, чтобы найти себя, был готов начинать и бросать, если не нравилось. Кто-то скажет, что люди с возрастом меняются.

Я согласна...

Я тоже изменилась.

В лучшую ли сторону? Вряд ли.

Может, поэтому мы больше не любим друг друга?

Мы перестали быть тихой гаванью друг для друга. Мы просто были тихими. Как ни старались, нам не удалось сохранить то, с чего наша любовь зародилась. Общество в любом случае оставляет свой след, особенно если в этом самом обществе ты проводишь все свободные вечера. И ради чего, спрашивается?

Все хотят жить под солнцем, только какой ценой?

Постоянные выходы на публику, которая не терпит излишних эмоций, всё больше погружали в ту жизнь, которую хотят видеть другие, но не ты. Улыбки, которые были чистыми и искренними, стали вежливой формальностью. А смех...

Зато сарказма и тонких иголок стало так много, что невольно отмечаешь всю прелесть этих методов общения. Не то чтобы я жаловалась. Нет. В конечном счёте, вся эта светская жизнь затягивает, и то, что вначале казалось чем-то из ряда вон выходящим, теперь стало нормой.

Например, даже дома нужно быть одетой с иголочки, будь то пижама или домашний костюм. Ведь никогда не знаешь, когда гарпии из соседних домов заглянут на утренний, обеденный или вечерний чай.

Я всегда мечтала жить там, где мало людей. Увы.

Лёгкая ненавязчивая музыка и звон посуды то стихали, то вновь возобновлялись. Скорее всего, погружённая в мысли, я никак не могла приступить к нарезке уже давно остывшего стейка. Расфокусированный взгляд тут же зацепился за Майкла. Он педантично разрезал говядину, выглядя так, будто нет в мире ничего интереснее, чем узор на тарелке.

Когда-то он так же смотрел и на меня, точно так же, как на эту тарелку, с интересом, пытаясь разгадать, куда уходит золотая нить, покрывающая её поверхность. Заканчивается ли она на кантике или же уходит вглубь?

Одиннадцать лет назад наша встреча с ним казалась судьбоносной. Один взгляд этих голубых глаз, протянутая рука помощи, и я пропала. Его появление стало для меня спасательным кругом, вытянувшим из проблем, что свалились на голову. Неделя, и мы уже признавались друг другу в любви, год, и мы поженились. Всё произошло стремительно, так, как могут только подростки.

Оглядываясь назад, поступила бы я так же? Может, да. А может, и нет.

Но наша с ним история сложилась именно так. В первые годы совместной жизни, пока я училась на филологическом факультете, а Майкл заканчивал юридический, мы, словно два неразлучных куста, сплетённые корнями, были вместе практически везде. Делали свою жизнь ярче, путешествуя, находили новые эмоции и ощущения.

И, как у всех, у нас случались ссоры, но тогда они казались незначительными. Ведь отношения без ссор — это не любовь. Как жаль, что понимаешь это слишком поздно!

Конечно, наступает момент, который делит жизнь на «до» и «после».

Разграничивает бурную молодость и взрослую жизнь.

Нам с этим любезно помогли родители Майкла и мои родители. Их связи, уходящие корнями в годы их молодости, позволили устроить его на хорошую должность в парламенте.

Родители Майкла владеют одной из ведущих строительных фирм в Лондоне. Тогда казалось удивительным, как такой прямолинейный и слегка несдержанный человек сможет работать в среде лжи и политических игр. Но, на удивление, ему это далось легко.

Он уверенно поднимался по карьерной лестнице, не оглядываясь назад. Прибыль в семье росла, позволяя нам наконец-то отказаться от родительских средств. Разрыв в наших доходах увеличивался стремительно. Я работала, пусть и в не самом последнем по популярности издательстве, но уже не могла сравняться с Майклом. Однако нас это не заботило. Всё как-то решилось само собой: деньги, которые зарабатывал Майкл, стали общими, а мои... сами понимаете.

И вот, со временем, покупка собственного участка, на котором мы построим дом мечты, перестала быть навязчивой идеей.

Интерьер получился красивым, светлым, больнично-стерильным, но выдержанным в духе современного минимализма.

Единственное место в доме, где напрочь отсутствовала рука мужа: просторный кабинет с библиотекой и удобным, собранным на заказ диваном. Формально это была смесь кабинета, библиотеки и цветника, но кто станет углубляться в детали?

Книги стали личной болью ещё со времён университета. Стоило прочитать одну стоящую, как остановиться уже не получалось. Можно ли назвать это зависимостью? Возможно. Но к этой зависимости я относилась с иронией. Будучи подростком, зарекалась читать книги то ли из-за неготовности к серьёзной литературе, то ли из-за нежелания постигать классику. В итоге, она заняла всего пару полок на моих стеллажах.

Эта любовь стала препятствием в семейной жизни, первой трещиной в отношениях, настолько незначительной, что я просто не придала этому значения. Со временем книги перестали мешать, возможно, потому что я сделала их своей работой. Редактирование приносило мне больше эстетического удовольствия, чем денег. Работая с текстом, старалась наполнить его смыслом там, где автор не справился.

Кому-то профессия редактора покажется скучной, но и в ней бывают забавные и даже абсурдные моменты. Например, однажды ночью я засиделась в кабинете за чтением фэнтези. Из ноутбука лилась лёгкая скрипичная мелодия, пока внезапное уведомление не заставило экран неистово мигать, а стол вздрогнуть. Не стоило тогда открывать письмо. Не стоило.

Текст, присланный автором, напоминал набор случайных букв, будто кто-то ударился лицом о клавиатуру. Лишь местами угадывались отдельные слова и предложения. Почему не стоило? Да потому, что почти до утра мне пришлось спорить с автором, который категорически отказывался переделывать своё «творение». Я почти уверена, он был пьян. А, как известно, трезвый пьяного не поймет. Спустя долгие часы криков в трубку он всё же согласился на правки, поражённый моей невозмутимостью. Правда, несколько карандашей под моей рукой сломались. Наутро он извинился, но мне уже было всё равно.

В тот момент, неожиданно для себя, я подумала о том, как изменилась наша с Майклом жизнь. Почему пропало то чувство, когда я, глядя на часы, ждала его с работы? Он больше не заходил в кабинет, не просил сделать перерыв. Разговоры за ужином стали напоминать обсуждение рабочих планов, а не беседы двух любящих людей. Секс... Его стало так же мало, как и слов между нами. Да и назвать это любовью уже было сложно.

Следующее событие, которое разделило жизнь на "до" и "после", — смерть. В таких случаях только два пути: либо вы держитесь друг за друга и становитесь единственными спасательными кругами друг для друга, либо все тонут. В нашем случае — второе…

Отец не болел, с ним всё было хорошо, просто в один день его сердце остановилось. Здоровый мужчина в самом расцвете сил. Его спокойный, даже в какой-то степени мягкий характер так резко контрастировал с характером матери, что стала негласным лидером и капитаном нашей команды.

Мама была его музой, той, к кому он всегда возвращался с затяжных экспедиций, той, для которой он искал и откапывал разные ценности. Он был хорошим отцом: даже если его не бывало дома месяцами, он всегда приезжал тогда, когда это было нужно. Будто чувствовал, что, проживи мы с ней ещё хоть день без него, точно убьём друг друга. Морально, конечно.

Когда дом сотрясали крики от наших ссор, отец тихо поднимался следом, прикрывал дверь и рассказывал какой-нибудь забавный случай из экспедиции. В основном это были моменты, когда мама, не заметив под собой бугра или ямы, падала, спотыкалась. А я никогда не отказывалась послушать.

Сложно было поверить, что такая пара вообще существовала: спокойный, добрый мужчина и холодная, строгая женщина. Она всегда стремилась к совершенству и контролю, была требовательна не только к окружающим, но и к себе. Мама никогда не показывала слабости, но, возможно, именно эта жесткость и привела к эмоциональному разрыву между нами.

Но как ребёнок может не любить своих родителей? Со всеми изъянами, даже такая закрытая женщина, как Гвендолин, иногда бывала очень милой.

Я помню, как прозвучал звонок. В тот момент я не почувствовала паники. Не было слёз, истерики, вопросов. Было только одно желание — поехать домой. Быть там, где теперь зияла пустота. Майкла не было в стране, я осталась одна. И, возможно, впервые в жизни мне было по-настоящему страшно.

Но когда я увидела мать, этот страх перешёл в нечто другое. Она, всегда сильная, волевая, с неизменной осанкой и взглядом, который мог пробить любую стену, выглядела потерянной. Её глаза были пустыми, а солёные дорожки, скатывающиеся по щекам, разъедали плотный тональный крем. Она не знала, что делать. Впервые в жизни.

Впервые, не спрашивая разрешения, я обняла мать. Впервые я заботилась о ней так, как всегда хотела, чтобы она заботилась обо мне. Женщина, которая всегда была словно выточена из мрамора, теперь напоминала тряпичную куклу. И я не могла припомнить момент, когда мама так много молчала.

Я не спала всю ночь, стараясь как можно быстрее решить вопрос с похоронами. Всё навалилось разом: отец ушёл, Майкл был за границей, а мама... мама просто сломалась. Она сидела в гостиной, глядя в пустоту, а я тем временем подписывала документы, договаривалась с агентствами, выбирала гроб, решала, кого оповестить. Двигалась, как заведённый механизм, заполняя тишину делами, потому что стоило мне остановиться, горе сжимало горло так, что невозможно было дышать.

Гвендолин подошла незаметно. Её холодные, немного сухие руки легонько сжали мои плечи.

— Элизабет, дорогая, отдохни, я закончу за тебя, — спокойно и ласково сказала она.

Я уставилась в экран ноутбука, где ещё мигало открытое письмо. Голова гудела.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. И я тоже, — вздохнула женщина, протягивая руку и закрывая крышку ноутбука. — Ты должна хорошо выглядеть завтра. Так что будь добра, пойди отдохни, а я пока закончу.

Слишком ласково. Слишком. Всё было не так. Я должна была понять. Но тогда, едва ли соображавшая от усталости, я просто встала, шатаясь, и пошла в свою комнату. У лестницы задержалась и обернулась.

— Мы справимся.

Женщина слабо улыбнулась одними губами и кивнула.

На следующее утро приехал Майкл. А Гвендолин уже не было.

Страх, сковавший меня тогда, невозможно передать словами. Мне не хватало воздуха. Я не хотела переживать смерть второго родного человека. Поэтому, едва выдавив из себя: "Найди её", я отдала поиски матери в руки Майкла. А сама, едва собрав себя, чтобы закончить приготовления, кажется, разбилась окончательно...

«Прости, так будет лучше.»

Жалкий листок зажатый ноутбуком и не закрытый сайт с билетами.

Она уехала.

Она оставила меня. Когда была так нужна.

Она просто исчезла, бросив свою дочь разбираться со всем этим дерьмом в одиночку.

Вспоминая сейчас, тот момент, могу лишь сказать, что она ушла эффектно.

Я звонила ей, пока телефон не сел, звонила, пока всякое уважение и любовь не потеряли какой-то смысл.

Ужасный день.

Первые месяцы я жила на автомате: вставала, работала, ела потому что нужно, спала потому что, уставала. Терапевт говорил, что время лечит, но я знала, что он лукавит. Майкл пытался помочь, увозил меня за город, пытался говорить, но его помощь была такой же неловкой, как и он сам. В этом не было его вины, просто я не хотела такой помощи. Я не хотела, чтобы меня спасали, я хотела справиться сама. И со временем научилась.

Научилась не вспоминать слишком часто. Научилась не сжимать зубы, когда слышу чужие разговоры о родителях. Научилась не тянуться к телефону в те моменты, когда особенно больно.

Ужасный год.

Год, который хотелось бы забыть, да только такое не забудешь. Год, в котором приходилось быть сильной, потому что если позволить себе слабину, то можно утонуть в собственной боли. Год, в котором каждый день был борьбой, а ночь — пыткой, потому что именно тогда накатывало всё то, что днём удавалось заглушить.

Но я старалась, старалась взять себя в руки, потому что так нужно было, потому что некому больше было, и всё, что произошло, оставить в прошлом. Оглядываться лишь с грустной улыбкой, а не с оскалом. Когда жизнь начала приобретать хоть какую-то стабильность, когда я уже думала, что научилась не оглядываться назад, женщина, бросившая свою дочь, вновь появилась.

Звонок с неизвестного номера поступил на телефон как раз тогда, когда мы с Майклом ужинали. Я не узнала его сразу. Ответила, и через мгновение, услышав этот счастливый голос, замерла. В пальцах дрогнул бокал, выскользнул и разбился, разлетаясь осколками по полу.

Она тараторила без остановки, рассказывала, почему ушла, чем занималась всё это время, как пережила тот ужасный период в её жизни. Говорила так, будто только она одна понесла потери, будто только её боль имела значение. Она не спросила, как я справилась. Не спросила, где похоронен отец. Будто и не помнила, что он когда-то существовал.

Но я слишком долго работала над собой, чтобы из-за одного звонка потерять контроль. Гнев сжигал изнутри, но я не дала ему выхода. Я лишь коротко ответила:

— Понятно.

И больше никогда не брала трубку, когда та женщина звонила. Никогда не была тем, кто легко прощает. Такая черта, унаследованная от матери, в итоге сыграла и с ней злую шутку. В дни рождения от неё приходили смс: ничего необычного, просто поздравления и пересказ её жизни. Я не хотела знать, не хотела слышать о её новых начинаниях, её счастье, её сожалениях. Поэтому все смс смахивались одним быстрым движением и больше никогда не открывались.

Прошло уже три года, а она всё никак не остановится. Видимо, эти смс были нужны ей больше, чем мне. Видимо, это был её способ убедить себя, что она хоть что-то делает для восстановления связи. Но я не хотела этой связи.

Конечно, всё это отразилось и на без того уже шатких отношениях с Майклом. Мы всё ещё любили друг друга, но эта любовь всё больше походила на родственную привязанность. Чувства остались, но были размыты годами и потерями, каждой из которых я справлялась в одиночку.