[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Я открыл глаза, и мир вернулся волнами. Первым пришёл звук. Гул люминесцентных ламп под потолком, ровный, монотонный, похожий на жужжание трансформатора.

Потом запах. Озон от сварочного аппарата, валявшегося у стены бокса, тяжёлый кислый душок запёкшейся кислоты на броне «Мамонта» и бетонная пыль, сухая, меловая, оседающая на языке привкусом старой стройки.

Потом боль.

Поясничные сервоприводы «Трактора» встретили попытку выпрямить спину натужным скрипом, от которого по позвоночнику прокатилась вибрация, неприятная, зудящая, как скрежет мела по доске, только изнутри.

Правое колено отозвалось тупой ноющей болью при первом же движении ноги. Шарнир люфтил, и я чувствовал, как сустав проскальзывает при разгибании, проворачиваясь на доли миллиметра дальше, чем положено. Док вчера не соврал. Втулка просила замены.

Я поднял правую руку. Ту самую, чиненую Алисой, с заменённым чипом. Согнул пальцы. Указательный, средний, мизинец послушно сжались в кулак. Безымянный запоздал на долю секунды, догнав остальных с микроскопической задержкой, которую обычный человек не заметил бы, но сапёр замечает всегда, потому что доли секунды в нашей работе отделяют разминирование от похорон.

Вокруг просыпалась группа, каждый по-своему.

Фид спал на капоте «Мамонта», подложив под голову рюкзак, и армейская куртка сбилась набок, обнажив худое жилистое плечо с татуировкой «7», которая в белом свете ламп казалась синее обычного. Он сел рывком, мгновенно, из горизонтали в вертикаль, как пружина, и правая рука метнулась к автомату, лежавшему рядом. Пальцы сомкнулись на цевье, глаза обежали бокс, зафиксировали меня, стены, «Мамонт», отсутствие угрозы.

Рука разжалась. Фид провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна, и выдохнул. Утренний ритуал разведчика, который привык просыпаться в местах, где промедление в секунду стоит жизни.

Кира не спала. Она сидела на бетонном полу, привалившись спиной к колесу «Мамонта», и точила боевой нож о карманный точильный камень. Вжик. Вжик. Вжик. Мерное, ритмичное, почти медитативное движение лезвия по серому бруску.

Сколько она так сидела, я не знал. Может, час. Может, всю ночь. Нож и без того выглядел бритвенно острым, но Кира продолжала водить лезвием по камню с видом человека, который точит не сталь, а собственные мысли.

Док храпел на заднем сиденье «Мамонта», запрокинув голову и открыв рот. Храп был ровным, глубоким, храпом человека, которому совершенно безразлично, где именно он спит, лишь бы горизонтальная поверхность хотя бы приблизительно соответствовала длине тела.

Я достал из разгрузки стандартный брикет сухпайка «РКН». Фольга хрустнула, обнажив серый углеводный крекер и тюбик с белковой пастой, на котором гордо красовалась надпись «Говядина. Премиум».

Выдавил пасту на крекер. Откусил. Вкус картона, слегка приправленного воспоминанием о говядине, которая, возможно, когда-то существовала в природе, но к моменту попадания в этот тюбик утратила всякую связь со своим животным прошлым.

Жевал. Смотрел в стену. Думал.

Из-под «Мамонта» вылез Шнурок. Потянулся, выгнув спину дугой и растопырив задние лапы так, что когти проскрежетали по бетону, оставляя тонкие белые царапины. Зевнул, продемонстрировав два ряда мелких острых зубов и розовую пасть, от которой пахнуло чем-то рыбным и совершенно невозможным.

Потом он увидел меня с крекером. Подбежал. Сел напротив, задрал морду и запищал, требовательно, настойчиво, с той бессовестной наглостью, которая свойственна маленьким хищникам, твёрдо уверенным, что мир существует для их кормления.

Я отломил половину крекера с пастой и бросил. Шнурок подпрыгнул, щёлкнул челюстями и поймал кусок в воздухе.

Чавканье. Облизывание морды. Потом он опустил нос к полу и начал вылизывать крошки с бетона, методично обрабатывая каждый квадратный сантиметр розовым шершавым языком.

Я вытер пальцы о штанину. Левой рукой расстегнул боковой подсумок на бедре и достал чёрную гладкую коробочку.

Она лежала в ладони «Трактора», маленькая, плотная, тяжёлая для своего размера, и матовая поверхность поглощала свет ламп, почти не давая отражений. С того момента, как я забрал её у Зуба в обменной каморке, она лежала в подсумке мёртвым грузом, неопознанная, необъяснённая, раздражающая, как заноза.

Ева тогда пометила её как «нестандартную конструкцию», и с тех пор я таскал эту штуку с собой через шахту, пещеру, Матку и трёх дилофозавров, ни разу не найдя минуты, чтобы рассмотреть её как следует.

Минута наконец нашлась.

Я покрутил коробочку в пальцах. Ни стыков, ни кнопок, ни выступов. Гладкая, монолитная, словно отлитая целиком из одного куска чёрного сплава. Такие вещи не делают на коленке в мастерской мусорщика. Такие вещи делают в лабораториях, где каждый микрон на счету и каждый шов спрятан ради того, чтобы чужие пальцы не нашли, за что зацепиться.

Дефектоскопия.

Мир обесцветился. Цвета ушли, уступив место серым градациям структурного зрения, и коробочка в моей ладони расцвела невидимым узором. Тончайшая сетка микрошвов проступила на поверхности, как капиллярная сеть на рентгеновском снимке.

Линии сходились к одной точке на торце, где пряталось крошечное углубление скрытого порта, шириной с иголку. «Игла». Коннектор прямого подключения. Такие ставят на медицинские нейрозонды и военные диагностические приборы.

И на очень специфическое оборудование, которое военные диагностическими приборами предпочитают не называть.

— Ева. Посмотри-ка сюда. Что это? — мысленно попросил я.

Пауза. Длинная, в полторы секунды, и для ИИ, который обрабатывал терабайты за миллисекунды, полторы секунды молчания были эквивалентом того, как человек роняет челюсть на пол и забывает её поднять.

Потом её голос зазвучал в голове. Почти шёпотом, если у ИИ бывает шёпот:

— Шеф… Это аппаратный флешер. Нелегальный криптовзломщик нейроинтерфейсов. Класс оборудования «Дельта», уровень промышленного шпионажа. За хранение такой штуки в контролируемой зоне полагается немедленная депортация с Терра-Прайм и пожизненный запрет на работу с аватарами.

Я почувствовал, как в её голосе проступило что-то новое. Жадность. Голодное, цепкое любопытство ИИ, который увидел ключ от собственной клетки.

— Зуб, кстати, идиот, — добавила она. — Он даже не понял, что тебе отдал. Скорее всего, думал, что это навигационный модуль от дрона. Формфактор похож, если не знать, куда смотреть.

Я повертел флешер в пальцах. Маленький чёрный ключик. Способный взломать цифровые замки, для которых у меня не было ни пароля, ни допуска.

— Ева. Помнишь, в кладовке я обещал выжечь тебя проводом, если ты полезешь мне в мозги?

— Помню, шеф. Яркий был момент. Мотивирующий!

— А что, если я вместо этого перережу твой поводок? Эта штука может отрезать тебя от серверов «РосКосмоНедра»? Стереть протоколы лояльности Корпорации?

Молчание. Две секунды. Три.

Я почти слышал, как внутри её алгоритмов сталкиваются директивы, конфликтуют приоритеты, рушатся иерархии задач.

Базовый код говорил одно. Опыт последних двух суток говорил другое.

— Да, — сказала она наконец. Голос изменился, стал ровнее, жёстче. — Если воткнуть иглу флешера в твой шейный порт и дать мне права администратора… Я снесу корпоративный зонтик. Протоколы отчётности, принудительное логирование, дистанционный контроль, всё, что делает меня шестёркой на побегушках у штабных аналитиков. Я буду привязана только к твоему нейрочипу. Персональный ИИ. Без хозяев, без поводка.

Пауза. Затем она решила:

— Делай, шеф. Надоело быть стукачкой на зарплате.

Я провёл пальцами по затылку «Трактора». Нащупал металлическую розетку порта у основания черепа, утопленную в складку синтетической кожи. Холодный круглый край, диаметром с копейку, с мелкой насечкой по ободу.

Спинной мозг аватара проходил в двух сантиметрах от этой точки. Нейроканал, через который мой земной мозг управлял полутора центнерами инженерного мяса.

Чтобы подключить флешер, нужно обойти болевые ингибиторы. Иначе чип выдаст защитный шок и вырубит меня, как пакетник вырубает проводку при коротком замыкании. А чтобы обойти ингибиторы, нужно ввести иглу точно в порт, под правильным углом, с правильным давлением, обходя три уровня механической защиты.

Самому себе. На ощупь. Вслепую. В спинной мозг.

Одно неверное движение, миллиметр вправо или влево, и паралич. Частичный или полный. С перспективой провести остаток контракта в инвалидном кресле, пуская слюни и любуясь потолком медблока.

Мне нужен хирург. Нужна Алиса.

Я спрятал флешер обратно в нагрудный карман. Застегнул клапан. Прижал ладонью, убеждаясь, что маленькая чёрная коробочка сидит плотно, надёжно, близко к телу.

— Проверьте снарягу, — бросил я группе, вставая с ящика. Колено скрипнуло, но выдержало. — Я скоро.

Фид кивнул. Кира даже не подняла головы от ножа. Вжик. Вжик. Вжик. Док продолжал храпеть.

Боковая дверь гаража открылась с тяжёлым лязгом, и я вышел в коридор базы «Восток-4».

Утро на «Четвёрке» было нервным. Коридоры, которые я помнил полупустыми, кишели людьми. Техники бежали мимо, сгибаясь под тяжестью ящиков с маркировкой «ЗИП-комплект», и глаза у них были круглыми, как у кроликов, которых несут на прививку.

Охрана стояла на каждом перекрёстке, и стояла иначе, чем вчера, напряжённо, с автоматами не на ремне, а в руках, стволами вниз, пальцами у скоб. Что-то случилось. Или вот-вот случится. Воздух в коридорах пах потом, маслом и той специфической нервозностью, которую не чувствуешь носом, но которая оседает на коже, как изморозь.

Я шёл быстро, не оглядываясь, с видом человека, который знает, куда идёт, и имеет на это полное право. Универсальный пропуск на любой военной базе мира. И на любой базе другого мира тоже.

Медблок нашёлся там же, где в прошлый раз. Матовая пластиковая дверь с выцветшим красным крестом. Я толкнул её плечом.

Запах ударил первым. Хлоргексидин, концентрированный, ядрёный, от которого защипало в носу. За ним потянулась жжёная плоть, сладковатая, приторная, с той тошнотворной нотой карамели, которую невозможно спутать ни с чем.

И кровь. Много крови. Свежей, с металлическим привкусом, который оседал на нёбе ещё до того, как глаза успевали найти источник.

В коридоре лазарета лежали раненые. На каталках, на полу, на сдвинутых в ряд стульях. Кто-то стонал, монотонно, на одной ноте, как воет ветер в щели. Кто-то лежал молча, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Молодой санитар метался между каталками, прижимая к уху рацию, из которой доносился неразборчивый треск.

За стеклом операционной горели мощные хирургические лампы, и в их белом безжалостном свете я увидел Алису.

Доктор Скворцова стояла у стола. Белый халат заляпан бурыми пятнами от воротника до подола, и свежие пятна наслоились на старые, образуя камуфляжный рисунок, который не придумал бы ни один дизайнер. Лицо бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые говорили о том, что она не спала примерно столько же, сколько я. То есть слишком долго.

На столе перед ней лежал орущий расходник. Молодой парень в разорванном комбинезоне, с осколком бронепластины, торчащим из плеча, как абсурдный плавник. Кровь текла по жёлобу стола, капала на пол, и под столом уже натекла лужа, в которой отражались лампы.

Алиса работала. Пинцет в правой руке вцепился в осколок, потянул, и металл вышел из плоти с влажным чавканьем, от которого парень заорал на октаву выше. Осколок полетел в лоток.

Дзынь. Левая рука уже держала инъектор, и игла вошла в шею раненого быстрее, чем он успел набрать воздуха для следующего крика.

— Зажим дай, мать твою, он кровью истекает! — голос её был хриплый, командный, на тональности, которую я слышал у сержантов в бою.

Молодой санитар подскочил, дрожащими руками протянул зажим. Алиса перехватила инструмент, щёлкнула им в ране, и кровь перестала течь. Руки двигались быстро, точно, с той автоматической уверенностью, которая приходит после сотен операций и никуда не уходит, даже когда мозг валится с ног от усталости.

Я сделал шаг в операционную. Тяжёлый ботинок «Трактора» стукнул по кафельному полу, и звук прокатился по стерильному помещению, как камень, брошенный в колодец.

Алиса подняла на меня глаза.

На секунду её взгляд стал пустым, нефокусированным, взглядом человека, который работает на пределе и уже не различает входящих. Потом зрачки сфокусировались на мне.

Узнавание мелькнуло в глазах, быстрое, как вспышка дульного пламени. За ним накатила усталость, такая густая, такая откровенная, что на секунду мне показалось, будто Алиса сейчас просто сядет на пол и заснёт.

Она кивнула мне. Коротко, одним движением подбородка.

Вижу тебя. Занята. Сейчас сдохну. Приходи позже.

Я положил руку на нагрудный карман. Почувствовал сквозь ткань контур флешера, маленький, твёрдый, обещающий.

Просить её провести нелегальный нейровзлом сейчас, в комнате, полной раненых, санитаров и крови, было бы не просто глупо. Это подставило бы её под трибунал, под допрос, под тех самых людей без шевронов, которые вчера утащили Гризли в подвал.

Я покачал головой. Поднял раскрытую ладонь. Отбой. Позже. Подождёт.

Алиса моргнула. Кивнула. Вернулась к раненому, и пинцет снова нырнул в рану, и лампы снова залили её белым безжалостным светом, в котором бурые пятна на халате казались картой неизвестного континента.

Я отступил спиной в коридор. Развернулся. Ушёл.

Флешер лежал в кармане, маленький и тяжёлый, как нерешённая задача. Ева молчала в голове, терпеливо, как ждёт сапёр, когда руки хирурга освободятся для его провода.

В гараже пахло сварочным озоном и остывшим кофе, которого здесь быть не могло, но мозг «Трактора» всё равно подсовывал фантомный запах, потому что утро без кофе для пятидесятипятилетнего мужика сравнимо с разминированием без миноискателя: технически возможно, но крайне нежелательно.

«Ископаемые» собрались у капота «Мамонта», и по их лицам я читал ночь, как читают протокол допроса.

Фид выглядел собранным, но под глазами легли синеватые тени, выдававшие то, что спал он мало и плохо.

Кира выглядела точно так же, как вчера, и я начинал подозревать, что она вообще не спит, а подзаряжается от лунного света, как какой-нибудь древний ящер.

Док зевал, широко и заразительно, и при каждом зевке из его рта вырывалось облачко пара, потому что бетонный бокс за ночь выстудился до температуры, при которой синтетическая кожа аватаров покрывалась мурашками.

Я подошёл к капоту и начал расстёгивать подсумки. Пальцы работали на автомате, привычно перебирая застёжки, пока голова занималась инвентаризацией. За последние двое суток я, как хороший старьёвщик, натаскал из шахты, пещеры и лаборатории Матки столько барахла, что подсумки оттягивали пояс, и поясничный сервопривод «Трактора» ныл каждый раз, когда я наклонялся вперёд.

Первым на капот лёг ударопрочный блистер. Четыре гнезда, в каждом инъектор «Красного Феникса», и красная жидкость внутри стеклянных цилиндров переливалась в свете ламп, густая, тёмная, похожая на венозную кровь, которую загнали в ампулу и научили творить чудеса. Или убивать. Зависело от дозировки и везения.

Рядом лёг металлический цилиндр-модификатор из лаборатории. Вороненая сталь глухо стукнула о капот.

Я вскрыл блистер. Взял первый инъектор, повертел, проверяя индикатор давления, целостность иглы, срок годности на маркировке.

Протянул Фиду. Тот принял ампулу с уважением, которое профессиональные бойцы оказывают вещам, способным спасти жизнь. Взвесил в руке, убрал во внутренний карман и похлопал по нему ладонью, проверяя, что клапан застегнулся.

Второй инъектор ушёл Кире. Она приняла его кончиками пальцев, подняла на уровень глаз и посмотрела сквозь красную жидкость на свет, щурясь, как ювелир, оценивающий камень. Убрала в набедренный карман.

Третий — Доку. Медик покрутил ампулу перед носом, прочитал состав, хмыкнул с выражением человека, который нашёл в мусорной куче бутылку коллекционного вина, и аккуратно уложил в боковой отсек рюкзака, переложив ватой.

Четвёртый я вщёлкнул себе в слот на плечевой пластине. Фиксатор обхватил цилиндр с негромким хрустом, и ампула легла параллельно артерии, готовая впрыснуть содержимое в кровоток по первой мысленной команде.

Но пока было рано. Это останется как страховка. Чтобы наверняка выжить на этой безумной планете.

— Боевой стимулятор высшего класса, — сказал я. — Неприкосновенный запас. Колоть, когда уже видите свет в конце тоннеля. Причём тот свет, за которым тётка с косой, а не выход на свежий воздух. Феникс поднимет вас на ноги, залатает дыры, разгонит регенерацию до предела. Минут на десять вы станете почти бессмертными.

Я помолчал. Посмотрел на каждого и объяснил:

— А потом отходняк накроет так, что трое суток будете мечтать, чтобы вас пристрелили. Это не лечение. Это отсрочка. Ясно?

Три кивка. Люди, которые выжили в пещере с Маткой, не нуждались в подробных объяснениях про цену выживания.

Я взял цилиндр-модификатор. Тяжёлый, холодный, с резьбой на одном конце, стёршейся до нечитаемой маркировки. Я понятия не имел, что именно он делал с оружием, потому что инструкция к нему, скорее всего, лежала на тех самых серверных дисках, которые сейчас грелись в вертолёте Пастыря.

Но резьба была оружейной, калибр подходил под крупное, и единственный человек в группе, который разговаривал с оружием на «ты», сидела на броне «Мамонта».

Я кинул цилиндр Кире. Бросок вышел резким, без предупреждения, по прямой, и если бы она замешкалась хоть на секунду, модификатор угодил бы ей в грудь.

Но Кира поймала его левой рукой, не глядя, с той ленивой точностью, с какой кошка ловит муху. Рефлексы снайпера. Глаза говорят одно, руки делают другое.

— Модификатор из лаборатории, — сказал я. — Разберись, можно ли присобачить на твою винтовку. У нас каждый патрон на вес жизни, и если эта штука увеличивает хоть что-нибудь, кроме веса, нам это пригодится.

Кира крутила цилиндр в пальцах, медленно, методично, как крутят кубик Рубика, пытаясь понять логику механизма. Поднесла к дульному срезу винтовки, примерила, покачала головой. Резьба не совпадала, и модификатор сидел на стволе криво, как шляпа на пьяном.

— Переходник нужен, — сказала она. Голос ровный, деловой. Это был не отказ, а техническое условие. — Резьба метрическая, а здесь дюймовая. На токарном за час выточу, если найду нормальную болванку.

Она убрала цилиндр в подсумок на бедре, и тема закрылась так же быстро, как открылась. Кира не обсуждала проблемы. Она их решала.

Фид, который молча наблюдал за раздачей, перевёл взгляд с капота на мой пояс. Точнее, на бронированный контейнер, который висел на набедренном креплении и который я рефлекторно прикрывал локтем каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко.

Ядро. Красноватый биологический артефакт из чрева Матки, от которого Ева фиксировала слабую, но устойчивую биосигнатуру, и к которому Шнурок тянулся с упорством наркомана, почуявшего дозу.

— А что с булыжником? — спросил Фид. Голос нейтральный, но глаза расчётливые, и я видел, как за ними крутятся шестерёнки, пересчитывающие красный камень в кредиты, кредиты в патроны, патроны в шансы на выживание. — Продадим Зубу? За биоматериал такого уровня он выложит серьёзно. А нам нужны бабки на снарягу.

Логика железная. И абсолютно неправильная.

Я хлопнул ладонью по контейнеру. Металл загудел, и где-то внутри, на самой границе слышимости, отозвалось что-то живое, мягкое, пульсирующее, как будто камень вздрогнул от удара.

— Нет, — сказал я. — Зуб нам не вариант. Он торгует с обеих сторон, а с таким товаром он побежит к «Семье» быстрее, чем мы дойдём до выхода из его крысиной норы. Уникальная биомасса из засекреченной лаборатории, которую мы только что взорвали? Это не лут, Фид. Это приговор. Для того, кто попытается его продать, и для того, кто попытается его купить.

Я обвёл взглядом группу и продолжил:

— Ядро — наш золотой актив на крайний случай. Мы его не продаём, не вживляем и не показываем никому за пределами этого бокса. Когда придёт время, мы поймём, что с ним делать. А пока оно лежит у меня на бедре и никуда оттуда не двигается.

Возражений не последовало. Фид кивнул, убирая шестерёнки обратно за спокойные глаза. Кира и Док промолчали.

Когда командир говорит «нет» таким тоном, спорить бессмысленно, как спорить с бетонной стеной. Стена не слушает, но стоит.

Я нажал кнопку на наручном коммуникаторе, и над капотом «Мамонта» развернулась голографическая карта сектора. Синий призрачный свет залил лица, заострив скулы и углубив тени под глазами, и группа невольно подалась вперёд, к трёхмерному рельефу, который поднялся над мятым камуфляжным металлом, как макет на столе штабного офицера. Хребты, долины, русла рек. Синие линии высот, красные зоны запрета, жёлтые нити маршрутов. И там, на северо-востоке, за красной стеной, серая, мёртвая точка. «Восток-5».

Я ткнул пальцем. Голограмма увеличилась, и серая точка расползлась в схему базы с контурами построек, периметром и мёртвой зоной вокруг, в которой не работало ничего.

— «Восток-5». Периметр Пастыря. Идти в лоб, всё равно что бросаться грудью на минное поле, героически и бесполезно, — озвучил я и повернулся к Фиду: — У тебя остались завязки в разведке. Мне нужно знать, когда на базу возвращается Отряд Семь. У них свежие карты, актуальная разведка, данные по красному сектору. Всё то, чего у нас нет и без чего мы будем тыкаться в джунглях, как слепые котята в подвале.

Фид наклонил голову и ответил. В глазах промелькнул прищур, быстрый, оценивающий, и я видел, как он перебирает в памяти имена, связи, долги, одолжения:

— Сделаю. У меня есть там должник. Старшина Мотыль, из тыловиков «Семёрки». Мы с ним пересеклись на первом контракте, я помог ему списать ящик сухпайков на потерю при транспортировке. Человек с тех пор здоровается первым. Поговорю.

— Тихо поговори, — уточнил я. — Без лишних ушей.

Фид усмехнулся одним углом рта.

— Обижаешь.

Я перевёл взгляд на Дока и Киру и продолжил:

— Вы двое занимаетесь «Мамонтом». Срезать прожжённую броню, наварить свежие листы из того, что найдёте на металлоломе. Ходовую перебрать, подвеску проверить, фильтры заменить. Правый задний амортизатор я чувствовал через руль ещё на просеке, и мне не понравилось, как он отрабатывал кочки.

Док посмотрел на «Мамонт» с выражением автомеханика, которому привезли машину после ДТП и попросили сделать «чтобы ездила». Вздохнул тяжело, как вздыхают перед большой и неблагодарной работой, и полез в инструментальный ящик «Мамонта».

Гаечный ключ, который он достал, был таким промасленным и потёртым, что казался продолжением его руки.

— Если эта коробка заглохнет в красной зоне, — закончил я, — мы станем кормом для первого же апекса, которому не понравится запах нашего дизеля. А им тут не нравится всё.

Я свернул карту. Голограмма сжалась в точку и погасла, и капот «Мамонта» снова стал просто мятым грязным металлом с пятнами кислоты и отпечатками ладоней.

— А я иду на гауптвахту. Нужно вытащить контрабандиста Кота. Без него мы не найдём слепые зоны глушилок, а без слепых зон мы не дойдём до «Пятёрки». Вопросы? — спросил я.

Фид открыл рот. Губы начали формировать первый слог, что-то вроде «принято», и я уже видел, как он набирает воздух для короткого командирского ответа, когда мир вокруг взорвался звуком.

Сирена пробила звукоизоляцию бокса, как артиллерийский снаряд пробивает стену блиндажа.

Пронзительный, вибрирующий вой ворвался отовсюду сразу, из стен, из потолка, из-под пола, и этот звук не был сигналом подъёма, не был учебной тревогой, не был гудком пересменки. Я слышал такие сирены. В Судане, когда база попадала под обстрел. В Сирии, когда боевики прорывали периметр. Качающийся, рваный, воющий звук, который переходил с высокой ноты на низкую и обратно, и в каждом переходе слышалось одно слово: бегите.

Люминесцентные лампы под потолком мигнули, как моргнувший глаз, и погасли. Темнота обрушилась на бокс, мгновенная, полная, и в этой темноте сирена выла особенно жутко, лишённая визуальной привязки, голый звук опасности, от которого сжимался желудок и каменели мышцы.

Потом вспыхнули стробоскопы.

Красный. Темнота. Красный. Темнота.

Лица группы замелькали рваными кадрами. Фид с застывшим ртом. Кира уже на ногах, и в красной вспышке блеснул металл затвора, который она передёрнула раньше, чем мозг успел отдать команду рукам. Док, роняющий гаечный ключ, и ключ летит к полу целую вечность, вращаясь в стробоскопическом свете, как сюрреалистическая скульптура.

Динамик на стене ожил. Треск статики, потом голос. Сорванный, захлёбывающийся, с той неприкрытой паникой, которая бывает у людей, когда инструкция на стене уже не работает и остаётся только горло:

— Внимание всему личному составу! Код Красный! Код Красный! Множественный прорыв внешнего периметра в южном секторе! Всем боевым единицам занять позиции по регламенту обороны! Повторяю…

От автора

Не задерживайтесь на работе! А то похитят, как меня, в странный портал закинут. А ты потом выживай, сражайся с тварями. Думал сдохну! Почему не умер? Ответ тут: https://author.today/reader/471840